Последний приют

Я не помнил, сколько вёрст и часов мы уже трясёмся по этим проклятым дорогам. Время расплывалось, как чернила на бумаге, а цифры поворотов путались, сливались в одно мутное пятно. «Третий… нет, четвёртый… или всё‑таки пятый?» — мысли сплетались, как путаные нити, рвались, снова запутывались…

Дождь лил как из ведра, барабанил по крыше, стекая по стеклу мутными дорожками.

Проклятая простуда жрала меня изнутри: ломота в костях, сухость в горле, озноб, сменяющийся жаром. Вчера я осматривал место преступления — в роще неподалёку, в овраге нашли задушенного дворянина, и я там здорово промочил ноги. Теперь я ехал опрашивать местных…

Коллежский асессор Семён Семёнович Баренцев, едущий по следственному делу… Звучит гордо. А на деле — трясущийся в карете больной человек, потерявший дорогу в этой хляби.

— Барин, — глухо окликнул Архип, — гляньте‑ка, там огоньки впереди!

Сквозь пелену дождя и сумерки проступали жёлтые пятна света и силуэт построек. Я тяжело выбрался из кареты, ступив ногами в раскисшую жижу, сжимая трость в руках. Осмотрелся.

Здание было на вид старым, потемневшим от времени. Мрачным. Окна, подобно глазным впадинам мертвеца, тускло смотрели на меня. Вывеска (должно быть, её сорвало ветром) лежала на земле, утопая в грязи. Лишь часть названия виднелась на ней: «…й приют». Буквы казались выжженными, будто их коснулся огонь.

«Последний приют», — домыслил я.

Мне показалось, будто постоялый двор и вся округа пропитаны совершенно особенным воздухом, совсем не похожим на весь остальной воздух — воздухом, исходящим от гнилых деревьев. Стряхнув с себя то, что должно было быть только ознобом, я двинулся к зданию. Чавкающая грязь неприятно хлюпала под ногами, словно кто‑то обсасывал кость.

— Барин, я пойду отгоню лошадей на конюшню, — выкрикнул Архип.

Дверь распахнулась, и на пороге появился высокий широкоплечий мужчина в длинном кафтане. Лицо его расплылось в довольной улыбке, руки он потёр с явным удовольствием.

— Давненько не было у нас посетителей! — пробасил мужчина. — Погода вона какая. Лучше переждать её у тёплого очага. Прошу, проходите, — произнёс он, всё так же потирая руки.

«Как будто не постояльца увидел, а добычу», — мелькнуло у меня в голове.

Мужчина представился Гаврилой Петровичем.

— Эй, мать, встречай гостя, — крикнул он, когда мы вошли.

Внутри было душно и дымно. Закопчённый потолок навис надо мною. Сушёные травы, развешанные по стенам, свисали подобно паутине. Странный запах коснулся ноздрей: не просто затхлость, а что‑то ещё, тяжкое, заражённое, как в могиле.

Женщина в простой рубахе и широкой юбке хлопотала у очага.

— Это моя жена, Настасья Филипповна, — представил он женщину.

— Ох, милости просим, барин, — нарочито вежливо проговорила она, закинув полотенце на плечо.

— Семён Семёнович Беренцев, — представился я, присаживаясь к столу, чувствуя, как тепло от печи проникает в кости и давит на виски.

Прислонившись к стене, стоял парень, худощавый, с острыми чертами лица, словно из него высосали все соки. Он стоял и причмокивал, обсасывая кость, которую держал в руке, будто хотел вытянуть из неё всё, что когда‑то высосали из него самого.

— Это Гришка, мой сын, — прогнусавил отец семейства, указывая на парня.

Тот ничего не ответил и лишь сухо кивнул, и отец выгнал его, отправив устроить лошадей. Тот недовольно пробормотал что‑то и вышел.

«Будто удержать меня тут хотят», — подумалось мне.

— А это дочь моя, Анна, — указал он на девушку, сидящую за столом. Она была немного выше среднего роста, стройная, с тёмными густыми волосами, заплетёнными в косу, и такими же глазами. Эти огромные глаза казались ещё темнее оттого, что в её красивом бледном лице не было ни кровинки; тонкие, бледные, но удивительно красиво очерченные, чуть потрескавшиеся губы; изящный нос; красиво очерченный подбородок.

Анна пристально посмотрела на меня, скользнув своим языком по губам, облизывая их. Затем, словно смутившись, поспешно прикрыла рот рукой.

— Дочка, ступай‑ка приготовь комнату нашему гостю, — распорядился отец.

Анна встала из‑за стола, кивнув, и поднялась наверх.

— Ужин скоро подадим, — засуетилась хозяйка.

— А комнату вам сейчас приготовим, самую лучшую! Не извольте беспокоиться, — пробасил хозяин. — Вы, должно быть, издалека, барин? — спросил он, не отрывая от меня взгляда.

— Из Петербурга, — ответил я коротко. — По делам службы.

Его глаза на мгновение сверкнули, а улыбка стала ещё шире.

— О, служба… — протянул он. — Должно быть, важная должность.

Я кивнул, стараясь не обращать внимания на странный взгляд, которым обменялись муж с женой.

«Они в курсе, — вдруг подумал я. — Это они убили того барина в лесу…»

Анна спустилась вниз, ловко вспорхнув по ступеням.

Мы поднимались наверх. Ступени лестницы жутко скрипели, словно кто‑то стонал под ними.

— Дом старый. Просел, — бросил мне через плечо Гаврила Петрович, словно угадывая мои мысли.

Комната оказалась маленькой, но чистой. Кровать, стол, стул. Я, скинув плащ и не раздеваясь, лёг, надеясь, что сон облегчит моё состояние.

Жар усиливался, в висках стучало, мысли путались, наплывали одна на другую, цеплялись и перекручивались, и сплетались в невнятный комок. Я слышал голоса внизу, смех, скрип половиц. Каждый звук разрастался в моём сознании и приобретал зловещий смысл. И я провалился в дурманящую дремоту. Она обволакивала меня, утягивая за собой…

Скрип…

Нет! Это не просто скрип — это крадущиеся шаги. Кто‑то поднимался по лестнице. Осторожно, медленно, крадучись, стараясь не шуметь.

Шаги приблизились к двери, замерли. Потом дверь тихо скрипнула…

«С‑сс‑с… сс‑с‑с», — доносилось из темноты, словно кто‑то шипел рядом с самым ухом. И я почувствовал, как что‑то холодное коснулось моего лица.

— Семён… — донеслось до меня сквозь шипение.

Я открыл глаза…

Надо мной склонилась какая‑то девушка. Её лицо казалось особенно бледным в свете свечи, как полотно. Тени залегли под глазами, делая их похожими на пустые глазницы. Мне никогда ещё не приходилось видеть такой мертвенной бледности.

— Семён Семёнович… — повторила она уже чётче. — Ужин готов. Я вас звала, звала, а вы не откликались, вот я и… — Её голос звучал глухо, будто доносился из могилы. Я вгляделся в её губы — они были синеватыми, почти чёрными.

«Откуда она знает, как меня зовут?! Я не называл своего имени».

Она коснулась моего лба, и я отпрянул — её пальцы были ледяными, обжигающими. «Касание мертвеца», — пронеслось в голове.

— Простите. Я только хотела сказать… — она отдёрнула руку.

Девушка отпрянула, но я схватил её за запястье. Оно было тонким и хрупким. Она вздрогнула, но не вырывалась.

Тут свеча дрогнула, и тени на её лице сдвинулись. Глаза больше не казались пустыми — в них читался испуг. Губы, всё‑таки красные, дрогнули.

— Семён Семёнович… — выдавила она из себя.

— Кто вы? — хрипло спросил я. — Что вы сделали с тем барином в лесу?

Девушка посмотрела на меня. Её зрачки расширились.

— О чём вы, Семён Семёнович? Какой барин?

«Вот опять…»

— Откуда ты знаешь моё имя? — выкрикнул я.

— Вы же сами его назвали! У вас жар. Вы весь горите.

«Меня не проведёшь».

В этот момент дверь скрипнула, как разжимающиеся челюсти, и на пороге возник Гаврила Петрович. Его лицо, ещё недавно приветливое, теперь казалось грозным. Улыбка слетела с него.

— Что здесь происходит? — резко спросил он.

В висках стучал барабан.

Я отпустил запястье девушки. Она выскользнула и отступила к отцу.

— Батюшка, он… он бредит, — тихо сказала она. — У него жар.

Хозяин грузно шагнул вперёд.

— Давайте‑ка я помогу вам, барин. Вам лучше прилечь. Он улыбнулся как можно успокаивающе — и я увидел его… оскал.

В моём воспалённом сознании всё сошлось в единую картину: они заманили меня сюда, как и того барина. Они убили его. Теперь хотят убить и меня. Они — упыри.

Я бросился к окну, распахнул ставни — и отшатнулся. Дождь хлестал по лицу подобно острым иглам. Во дворе стоял Архип. Его глаза светились в темноте, а улыбка была такой же неестественной, как у остальных.

«Он тоже…», — пронеслось в голове. — «Он тоже уже один из них. Или был всегда. Он заманил меня сюда. Он привёз меня сюда. Это он нашёл это место. Все они…»

Я метнулся к трости, прислонённой к кровати. Схватил её. В руке привычно легла рукоять, большой палец нащупал защёлку…

Клинок выскользнул из трости с тихим металлическим звоном.

— Не подходите! — крикнул я.

Гаврила Петрович остановился, поднял руки:

— Успокойтесь, барин! Мы вам ничего не сделаем!

Но я не верил. Я видел, как Гришка появился в дверях (его острое лицо стало ещё острее, неестественно вытянувшись), как Настасья Филипповна вошла и встала позади мужа. Все они были заодно. Все они смотрели на меня… и улыбались. Их тени растянулись в свете свечи.

— Вы убили того дворянина! — выкрикнул я. — И хотите убить и меня!

— Семён Семёнович, — вдруг сказала Анна. — Посмотрите на меня.

Я невольно обернулся к ней. Её лицо больше не казалось бледным — оно порозовело от волнения. Глаза были ясными и испуганными.

— У вас жар, — мягко сказала она, делая шаг ко мне. — Вы бредите. Мы простые люди, мы держим постоялый двор уже десять лет. Никто здесь никого не убивал.

Её голос звучал так искренне, что на мгновение я заколебался. Но тут хозяин сделал шаг вперёд…

— Стоять! — Я взмахнул клинком и ударил хозяина. Он простонал, потирая руку, и силой вырвал у меня клинок. Меня мотнуло в сторону. Он отбросил его на пол, тот глухо брякнул как обычная палка.

Я бросился бежать. Выскочил. Пробежал по коридору. На лестницу.

В этот момент что‑то ударило меня по затылку. Мир потемнел, и я рухнул. Множество ударов обрушилось на меня. Я услышал крик и почувствовал сквозь угасающее сознание, как чьи‑то руки сомкнулись на моей груди.

Я словно тонул в каком‑то мареве. Я видел тот овраг, где осматривал убитого дворянина. Он лежал всё там же, зашевелился, выгнулся и стал медленно подниматься, оборачиваясь. Его пустые глаза смотрели на меня, не сводя взгляда. Губы шевелились, будто он что‑то причмокивал, согнул шею набок и протянул руки ко мне.

Я сделал шаг назад, оступился и упал в омут. Барахтался. Тонул, опускаясь на дно. Тина опутала меня. Тянула вниз. И я почувствовал, как из меня стали что‑то вытягивать, высасывать… Увидел силуэт в белом платье сквозь мутную гладь — Анна. Она опустилась, схватила меня за руку и силой потянула наверх.

Сознание возвращалось медленно: я услышал звук капающей воды, как в том овраге.

Открыл глаза…

Надо мной склонилась Анна. Она сидела на табурете у кровати. Отжав полотенце от воды, положила его мне на лоб.

— Вы проснулись, — радостно произнесла она, улыбнувшись. — Как вы себя чувствуете?

Я сел. Голова немного кружилась, но жар уже спал. Огляделся: комната та же, но теперь в ней не было ничего зловещего. Просто маленькая чистая комната на постоялом дворе.

— Лучше… Что… что произошло? — спросил я.

— Вы были очень больны, — объяснила Анна. — Бредили, говорили о каком‑то убитом барине. Вы схватили трость, как будто это оружие… Мы испугались за вас. Отец хотел помочь, но вы его оттолкнули, выбежали, споткнулись и упали, ударившись головой, скатились по лестнице. Три дня пролежали в бреду, не приходя в себя. Батюшка посылал за уездным доктором. Он делал вам кровопускание — сказал, что это снимет жар и очистит кровь.

Я провёл рукой по затылку — там была повязка. Затем машинально потрогал локтевой сгиб: под тканью ощущалась аккуратно наложенная повязка.

— Понятно, — сказал я. — Похоже, доставил я вам хлопот.

— Ничего, — сказала она. — Главное, что вы в порядке. Завтрак готов, если хотите.

Я посмотрел на неё внимательно. Она уже не казалась такой бледной, как раньше, и лёгкий румянец играл на её щеках.

— Мои губы тогда обветрились, — она заметила, что я смотрю на неё. — Но сейчас всё хорошо. Она больше не прикрывала их рукой. Теперь она была самой обычной девушкой.

Анна отошла к окну, распахнула ставни. Свежий воздух хлынул сюда, и солнечный свет залил комнату. Дождь кончился, ясное весеннее небо сияло голубизной. Я посмотрел на свою трость. Просто трость — не оружие.

«Как глупо», — подумал я.

— Я… — начал я и замолчал. — Подумал, что вы — упыри. Глупо, правда?!

Она обернулась, поймала мой взгляд. Её глаза смотрели прямо на меня, в упор, не мигая. Я поймал себя на мысли, что она смотрит не на меня, а сквозь меня. Прищурилась. Её губы сжались в плотную тонкую линию.

В глазах блеснул весёлый огонёк. Она улыбнулась, и на мгновение мне показалось, что зубы у неё слишком острые для человека. Я почувствовал, как меня пробил озноб. Затем её плечи задрожали, и она рассмеялась, звонко, как родниковый ключ. Я моргнул — теперь её улыбка была самой обычной и чуть застенчивой.

— Благодарю вас, — сказал я Анне. — За всё.

Она кивнула и вышла, оставив меня одного. Я глубоко вдохнул свежий утренний воздух. Болезнь отступала, а вместе с ней — и ночные кошмары.

Пора завтракать и ехать дальше. Служба. Дело ждало своего решения.

Я спустился вниз по лестнице — ступени тихо поскрипывали. Внизу пахло пряным ароматом душистых трав.

Вышел во двор. Архип уже запряг лошадей. Вывеску уже подняли из грязи и повесили обратно. Теперь название читалось отчётливо: «Надёжный приют». Я усмехнулся сам себе — своим домыслам и страхам.

Во дворе Гаврила Петрович кормил лошадей. Его улыбка теперь выглядела простой, а потирание рук — определённой привычкой старого хозяина; Настасья Филипповна развешивала бельё, напевая себе что‑то под нос; Григорий носил дрова — его худоба оказалась просто юношеской нескладностью, а не признаком «высосанных соков». Его лицо с ясными глазами уже не казалось таким острым.

Анна стояла у колодца, набирая воду. Солнечный свет играл в её волосах, подчёркивая каштановые пряди. Она подняла глаза, поймала мой взгляд и улыбнулась. Её губы — обычные, розовые, с лёгкой трещиной в уголке — растянулись в искренней улыбке. Никаких острых зубов. Никакого намёка на тьму.

Я подошёл к хозяину, чтобы расплатиться. Гаврила Петрович потирал руки так сильно, что казалось, сейчас высечет огонь. Я, не считая, сунул ему купюры в руки. Пересчитав их, у него, казалось, глаза полезли на лоб. Сказав что‑то жене (я не расслышал, что именно), она хлопнула руками.

Настасья Филипповна прощалась со мной уже как с «родимым»:

— Будете ещё в наших краях, барин, заезжайте, не стесняйтесь, милости просим.

— Берегите себя, — тихо проговорила Анна и опустила глаза.

Она на мгновение замерла, будто прислушиваясь к чему‑то. Её пальцы слегка дрогнули, словно хотели прикоснуться к моему рукаву, но она одёрнула руку.

— И вы… будьте осторожны в дороге, — добавила она совсем тихо.

— Постараюсь, — я кивнул, но её взгляд, брошенный через плечо, когда она отходила, заставил меня вздрогнуть. В нём не было угрозы — только… знание. Будто она знала что‑то, чего не знал я.

— Ну, что, едем, барин? — крикнул Архип, взобравшись на козлы.

— Едем, — кивнул я, вскочив на подножку кареты.

Я махнул всем им на прощание, и в особенности Анне, и забрался в карету.

— Трогай! — отдал я команду.

И мы тронулись в путь, трясясь по этим дорогам. Страх способен сыграть злую шутку, играя с нашим сознанием. То, что в ночи кажется зловещим, днём приобретает свою ясность.

По мере того как постоялый двор оставался позади, меня посетила одна мысль. Я обратился к Архипу:

— Слушай, Архип… Это тебя посылали за доктором?

Он помолчал, затем хрипло рассмеялся:

— За каким доктором, барин? В нашей округе никакого уездного лекаря сроду не бывало.

У меня всё похолодело внутри. Я почувствовал, как меня пробил озноб. Я снова потрогал повязку на локтевом сгибе. В голове застучали слова: «Он делал вам кровопускание». Но если доктора не было…

Дорога убегала вперёд я обернулся, но «Надёжный приют» уже скрылся за поворотом.