Последний приют. Страшные истории

ПОСЛЕДНИЙ ПРИЮТ

ЧАСТЬ I. ПРИЮТ ГРИН ПАЙНС

Восемь лет я работаю в этом богом забытом месте. Чертова годовщина. Девяносто шесть потраченных впустую, никчемных месяцев. Две тысячи девятьсот двадцать дней, наполненных криками этих несчастных, их болью и страданиями, смрадом, испражнениями и рвотой. Здесь в отдалении от города, окруженный мрачным лесом приют "Грин Пайнс" равнодушно принимает своих истерзанных душевными муками гостей. Врачи, конечно, не могут им помочь- пилюли, уколы, эти странные разговоры с миссис Дюбери и доктором Поллсоном. - Что случилось вчера ночью, Джереми? Почему Джошу и Петеру пришлось привязать тебя к кровати? - Огромный черный паук хотел сожрать мои внутренности, мэм. Я пытался от него избавиться. - Ты же понимаешь, что никакого паука на самом деле не было? Он лишь в твоей голове. _ нет, мэм, паук определенно был. И так по кругу пока несчастный Джереми не сдастся пауку, изловчившись повеситься на штанах от собственной пижамы. Но так ли уж они безумны? Взять, к примеру, миссис Пински. Не очень-то набожная родня притащила сюда старушку, попросту наплевав на ее просьбы провести экзорцизм. Пожилая дама уверена, что одержима демоном по имени Ксергорд. Это даже выговорить то сложно, а прибавьте ко всему еще и факт, что Пински грудным голосом вопила на никому неизвестном языке какие-то страшные проклятия. Вы спросите - как я понял, что это были проклятия, если язык не известен никому, включая и меня? Уж поверьте - она изрыгала их с такой ненавистью, что было ясно - ну будь ее тщедушное тельце связано смирительной рубашкой, она несмотря на кажущуюся хрупкость, разнесла бы к чертям кабинет доктора Стивенсона. Не поймите меня неправильно, я не из тех, кто сыплет цитатами из откровений Луки и Марка, и вряд ли мы с вами столкнемся взглядами на службе в Пепельную Среду в одной их приходских церквей, но глупо отрицать наличие нематериального мира. Духи, демоны, боги, сущности, полтергейсты, неупокоенные души - не потолка же взялись они в преданиях разных народов.

Помните тот случай в Джерси, когда благородный отец семейства разрубил топором на 12 равных кусочков жену и троих детишек? Никто не мог понять причин, толкнувших успешного юриста на такое. Конечно, его хотели запереть в сумасшедшем доме, где наверняка нашли бы шизофрению или психоз. Но бедолага вздернулся, привязав простыню к тюремной решетке. А молодая женщина из Блистон Роуз, что отравила новорожденного сынишку литием и вонзила в глаз муженьку вязальную спицу? Все списали на послеродовую депрессию и закрыли бедняжку в исправительной женской лечебнице. А паренек из Уиллоу Крик? Никто не видел его шесть дней, соседи вызвали полицию из-за запаха. Помимо разгромленной мебели, в квартире нашли труп несчастного и странный алтарь с оплавленными свечами и статуей неведомого существа. Детективам так и не удалось понять, что произошло там, на Элм стрит, и в отчетах написали о ритуальном суициде. Врачи, полицейские, газетчики в таких случаях всегда утверждают, что "убийца страдал тяжелым расстройством психики". Но будьте уверены - без демонической инфестации не обошлось. Другое дело, что священники здесь также бессильны, как и двойная доза бромидов, лоботомия, ледяной душ и прочие медицинские ухищрения. Изгонять духов из одержимых могут лишь те, кто на короткой ноге с потусторонним миром- колдуны, ведуньи, шаманы, медиумы. И родственникам бедной миссис Пински было бы лучше не тащить несчастную старушку в приют для умалишенных, а найти хорошую ведьму где-нибудь в бедных кварталах Эштона, и та сумела бы уговорить Ксергорда покинуть тело пожилой леди.

Но вернемся к пациентам Грин Пайнс. Среди тихих и незаметных обитателей первого этажа, что как бесплотные тени снуют по узкому коридору из холла в свои палаты, резко выделяется мистер Стоуни. Ему около шестидесяти, и я честно не понимаю, как он оказался в этой дыре. Мистер Стоуни всегда бодр, обладает отменным аппетитом, и, кажется единственным грехом старика является неутолимое желание щипать медсестер за задницы. Но знаете, если бы всякого за такое упекали в психушку, лечебницами была бы усыпана большая половина земного шара. Я начал даже подозревать, что мистер Стоуни, имитировал свое расстройство, чтобы скрыться в глуши Грин Пайнс от мафиози, беременной любовницы или налоговых агентов. Простите, мол, но я немного тронулся умом, что с меня теперь возьмешь? В одной палате со Стоуни живет мистер Крипстон - совсем дряхлый старик, который почти не говорит. Семь лет назад его поразила болезнь Паркинсона и начала прогрессировать деменция. С тех пор голова бедолаги трясется, как у заводного клоуна, а ест он исключительно из рук сестры Мардж, так как сам держать ложку уже не в состоянии. Каждое утро мистер Стоуни делает вид, что помогает Марджори довести старика до столовой, изловчаясь при этом погладить молодой женщине руку или в редких случаях даже схватить за грудь. - Ну что, мистер Крипстон - говорит он соседу, - готовы, небось быка завалить и слопать? И мистер Крипстон не то в знак согласия, не то в силу своего недуга отвечает вечным покачиванием плешивой, покрытой пигментными пятнами головы.

Справа от Стоуна и Крипстона живут толстяк Робстон и доходяга Джо. Это парочка словно сошла с экранов юмористического шоу. Неповоротливый краснощекий Донни Робстон и худой двухметровый Джо Салливан, чьи непомерно длинные даже для его высокого роста руки неприкаянно болтаются вдоль тела. Донни оказался здесь из-за твердой уверенности, что в нем живут паразиты. Хотя в анализах ничего такого не нашли. - Я просто чувствую, как во мне кишат черви, - жалуется Робстон, любому, кто окажется в радиусе двух метров от него. - Мой вес, думаете это жир? Нет это клубки глистов. -Заткнись, Донни, дай нам пожрать, - кричит на это миссис Корвелл, если дело происходит в столовой. Врачи считают, что глисты появились в сознании Робстона, после нескольких неудачных попыток сбросить вес. Говорят, он сидел на изнуряющих диетах, пил какие-то китайские порошки, и даже купил солитера в банке, который по заверению странного продавца должен был помочь похудеть бедняге. Но это привело лишь к тяжелому нервному срыву. С той поры толстяк считает, что солитер захватил его тело, и вся ответственность за лишние килограммы Робстона лежит на проклятом глисте. Мне искренне жаль бедолагу. Впрочем, я могу сказать это обо всех здешних обитальцах. Ведь, будем честны, Грин Пайнс - что-то навроде хосписа для самых бедных и неприкаянных. Никто не покидает стен лечебницы живым и уж тем более исцеленным. Если вы оказались в Соснах у вас один выход - в наскоро сколоченном гробу на старое кладбище Грин Сайлент рядом с клиникой.
Про соседа Робстона - Джо Салливана, прозванного младшим персоналом лечебницы доходягой известно крайне мало. Кажется, мистер Салливан с рождения страдает слабоумием, но в целом парень тихий и безобидный. Шесть лет назад старшая сестра Джо, бывшая при нем опекуном отдала Богу душу и социальная служба, не найдя других родственников, определила беднягу в Грин Пайнс.

В палате рядом с Джо и Донни живет безногий Расти Пикет. Он потерял конечности на войне, а вернувшись с фронта начал безбожно пьянствовать, чем весьма огорчал с детства не любившую его мамашу. Той пришлось изрядно похлопотать чтоб избавится от проблемного сыночка. Так, Расти очутился здесь. Он всегда не прочь поговорить по душам, и, когда выпадает моя смена, просит покатать его по центральной аллее перед клиникой, а сам рассуждает о всяком, изредка переходя на жалобы и проклятья миру. Помню в один такой вечер он спросил. - Знаешь, Барни, чему меня научила моя скверная треклятая жизнь? Сигарета, зажатая в уголке его губ, нелепо задергалась в разные стороны. - Цени что имеешь, здесь и сейчас, цени, мать твою, каждый гребаный миг, в который у тебя есть чертовы руки, ноги, твой сраный член, язык и плешивая голова. - Думаешь, я понимал это раньше, Барни? Думаешь я начинал молитву с воздаяния Господу благодарности? - Спасибо, Господи, что наделил меня, Рассела Эдвина Пикета, полным набором конечностей. Черта с два я его благодарил. Я принимал все как должное, Барни. И теперь я здесь. Я не могу ходить, Барни, у меня никогда не будет накрахмаленного воротничка и новенького канареечного бьюика. И вряд ли мне даст смазливая официанточка из бара, что держит мой армейский приятель Вайти Вудман по прозвищу Дятел. Но вот что я тебе скажу. У меня есть это, - Расти достает изо рта сигарету, показывает мне, а потом с удовольствием затягивается. - И я ценю это, Барни. О, никто и представить себе не может, как я это ценю. - Ты ведь знаешь зачем я говорю это тебе, парень, - он тычет костлявым пальцем мне в бедро. - у тебя все есть, Барни. Все, чтобы наслаждаться этой чертовой жизнью. Так что убери эту кислую мину с лица и вези меня в сраную палату. Я поступаю как он велит и качу его ко главному входу по тисовой аллее, которую Расти Пикет, обдает клубами сигаретного дыма и раскатами непристойных песен.

Помимо всех описанных мной узников нашей мрачной обители, здесь живут еще мистер Бикет - старик с навязчивой идеей спасения всех собак этого мира. Его свезли сюда по решению суда из-за жалоб соседей, когда он притащил к себе в каморку огромную стаю лающих псов. Мистер Свански - тридцатилетний парень, считающий себя перепелкой. Боб Ливингстон с воображаемым другом Рони и, страдающий манией величия Арни Сьюэт. Таков первый мужской этаж лечебницы для душевнобольных Грин Пайнс.
На втором этаже обитают дамы. С уже упомянутой мной выше миссис Пински соседствует Дана Карлайл - пожилая леди, некогда блиставшая на экранах в таких картинах как "Не делай этого, Минни", "Звезда залива" и "Страшные тайны Энди Блископа". Вы можете сказать, что никогда не слышали о таких фильмах, но, умоляю, не сообщайте этого мисс Карлайл. Быть звездой эпизодический ролей в третьесортных кинолентах стало настолько не выносимо для бедной женщины, что она создала свой воображаемый Голливуд, и как следствие оказалась в Соснах.
Рядом с Пински и Карлайл живут миссис Корвелл и миссис Финчер. Первая -сварливая старушенция, без видимых нарушений психики, если не считать таковым вечное брюзжание. Миссис Финчер же находится во власти идеи, что ее хотят убить. Она не знает точно кто именно - правительство, спецслужбы, организованная преступность, - но кто-то точно покушается на жизнь Эмили Финчер.

Третья палата по коридору отведена двум еще довольно молодым женщинам. Тридцатипятилетняя Дафна Норман, служившая когда-то секретаршей в Эштон Хроникал пыталась свести счеты с жизнью, после того как жених расторг с ней помолвку. Спустя время мисс Норман определили к нам, и теперь бедняжка плачет в подушку практически круглосуточно. Клянусь, если бы руководство лечебницы пригласило представителей Книги Гинесса, рекорд по рыданиям был бы в кармане у Дафны. Кроме всего прочего мисс Норман является единственной пациенткой Сосен, не покидающей свой палаты. Возможно, это связано с тем, что ни в холле, ни в столовой нет подушек, в которых можно было бы власть нареветься.
Соседка Дафны Норман - тихая и кроткая Салли Поуп. Пятнадцать лет назад ее новорожденная дочь умерла от кори. Безутешная мать так и не смогла справиться с горем. Обычно миссис Поуп расхаживает по коридорам клиники, напевая колыбельную, завернутой в простыню кукле, с которой она и поступила в Грин Пайнс. Сестра Марджори не может сдержать слез, каждый раз, когда видит сюсюкающуюся с этим молчаливым свертком Салли.
Еще на женском этаже обитают парализованная миссис Ларни и вечно страдающая несварением желудка Эмма Бинкс. Последняя одержима числом восемь и каждое действие выполняет по восемь раз, чем весьма усложняет жизнь медперсоналу.
Вот и вся постоянная публика лечебницы Зеленые Сосны. Приюта для тех, кому не нашлось места в обычном мире, кто слишком стар или слаб, чтобы выносить посланные судьбой испытания. Здесь они находят свое последнее пристанище еще живыми, здесь обретают вечный покой, отдав Богу душу.

Что же касается персонала Грин Пайнс, то скажем прямо - некоторые врачи плевать хотели на своих убогих пациентов. К примеру, доктор Элен Дюбери каждому из вверенных ей подопечных назначает одни и те же таблетки. У меня даже закралось сомнение в подлинности ее диплома. Кажется, будто миссис Дюбери выписала какие-то скудные сведения из учебника по психиатрии и теперь применяет их ко всем без разбора. Доктор Праччет попросту не замечает существования пациентов в Соснах. Он посещает лечебницу как мужской клуб - курит сигары, обсуждает политику с мистером Стивенсоном, играет в шашки с Джошем и Петером. Вероятно, здесь он находит убежище от сварливой жены и троих крикливых детишек. Что ж весьма неплохой отдых, учитывая, что за него доктору Праччету еще и платят.
Мистер Стивенсон, пожалуй, единственный из врачей приюта, кто искренне увлечен медицинскими изысканиями. Кажется, он пишет какой-то объемный труд по психиатрии. Доктор Стивенсон внимательно опрашивает всех пациентов, задает довольно необычные вопросы, моделирует странные ситуации и тщательно конспектирует ответы в толстую тетрадь.
Главный врач Грин Пайнс доктор Поллсон - степенный убеленный сединами мужчина. Его отношение к лечебнице чем-то схоже на отношение мистера Праччета, но в силу своей должности он вынужден хотя бы иногда проявлять интерес к происходящему в клинике.
Из младшего медперсонала здесь трудится ваш покорный слуга - Барни Хоровиц. В мою смену работают два здоровенных бугая Джош и Петер, мечта всех мужчин Зеленых Сосен - сестричка Марджори Кливленд и ее напарница неприметная мисс Берч.

Скажем прямо, мало кому нравится работенка в сумасшедшем доме. Многие, кто пытал счастья на поприще ухода за душевнобольными, сбежали отсюда спустя неделю или две. Особо впечатлительные не выдерживают и пары суток. Особенно если их смена выпадает на приступ одержимости миссис Пински. Как-то молоденькая девчонка, едва окончившая медицинские курсы в свой первый (и забегая вперед скажу, что последний) рабочий день зашла к миссис Пински в палату, чтобы поставить той назначенный доктором Стивенсоном укол. Сперва старушка посмотрела на нее по-дьявольски зловещим взглядом (девица впоследствии клялась, что зрачки пожилой леди стали змеиными). Затем голова миссис Пински противоестественно запрокинулась, а из самых глубин ее дряхлого тела изверглась невероятно матерная брань, вперемешку со страшными словами на никому неизвестном наречии. Юная медсестричка уволилась в тот же вечер и, кажется, вознамерилась стать монахиней ордена святой Бернадет.
В прочем, и тем, кто состоит на службе в Грин Пайнс долгие годы, бывает, приходится увольняться изза душевных переживаний по поводу некоторых событий. Так было в прошлом году с пожилой сестрой Хьюит. Это она нашла повешенным Робби Биллингтона. Бедняга проник ночью на кухню и вздернулся на связанных в длинную веревку полотенцах. Миссис Хьюит обвиняла во всем себя и, не выдержав моральных мук, добровольно покинула клинику.
Признаться честно, со многими обитателями Сосен приходится изрядно повозиться - некоторые умудряются обмочиться в холле, Эмму Бинкс все время тошнит. Кое кого по ночам мучают кошмары, и если вам вздумалось вздремнуть около полуночи - то будьте уверены часа через полтора кто-нибудь, да и огласит лечебницу жуткими криками.

ЧАСТЬ II. РИЧАРД БОРДХЭМ

Вчера приют для душевнобольных Грин Пайнс пополнился новым пациентом. Им оказался сорокалетний художник Ричард Бордхэм. Картины Ричарда за довольно короткий срок стали необычайно популярны в искусствоведческих кругах, я читал о нем большую статью в Нью Арт Мэгазин. Мистер Бордхэм работал в абстрактном стиле и, признаться честно, было в его творениях что-то весьма устрашающее. Стихийно расставленные по холсту черные густые мазки на инфернально красном фоне. На первый взгляд может показаться, что это просто нелепая мазня какого-то безумца. Но если долго всматриваться в каждую из картин Бордхэма, странная какофония цветов объединялась в страшное и угрюмое существо, словно гипнотизирующее взглядом зрителя. Дэйли Хроникал писали, что некоторые посетители национального эштонского музея часами, словно завороженные стояли у полотен Ричарда Бордхэма, кое кого охранникам силой приходилось выдворять из залов после закрытия. Все это привлекло достаточно внимания прессы за пределами Эштона, и цена на картины странного абстракциониста взлетела до шестизначных сумм.
Однако наслаждаться собственной славой мистера Бордхэму пришлось недолго. Спустя какое-то время немногочисленные друзья художника стали замечать, что и без того необщительный Ричард, вовсе перестал появляться на публике. Пару раз его видели бродящим по улицам в весьма непотребном виде - волосы взлохмачены и давно не мыты, пальто в застаревших пятнах грязи, на ногах - нечищеные стоптанные ботинки без шнурков. В конце концов, мучимые слухами о странном поведении приятеля, товарищи Ричарда Бордхэма решили нанести ему внезапный визит. На стук никто не отзывался, но из-за двери доносились звуки борьбы и крики о помощи художника. Кажется, мужчина умолял кого-то оставить его в покое. Пораженные страшной догадкой о том, что мистер Бордхэм, возможно, стал жертвой грабителей, друзья абстракциониста выбили дверь. К своему удивлению. в разгромленной квартире живописца не обнаружилось посторонних людей. Однако сам он лежал на полу в ванной и истошно продолжал голосить, как заведенный повторяя просьбы к кому-то невидимому отстать. Так Ричард Бордхэм, прославленный абстракционист и новоиспеченный сумасшедший оказался в приюте Зеленые Сосны.

Если и есть в Грин Пайнс что-то хорошее, то это наш старый сад. Здесь, среди раскидистых, покрытых мхом плодовых деревьев чувствуешь покой и умиротворение. В этих причудливо извивающихся ветвях яблонь, в сизом налете на древней коре орешника, в сочащейся янтарной смолой сливе скрыта неизъяснимая прелесть. Весной, когда все это тонет в пышных бело-розовых облаках цветочного великолепия, каждый обитатель приюта, (кроме миссис Корвелл с ее жуткой аллергией и вечно плачущей Дафны Норман) готов с утра до ночи кружить по тропинкам, купаясь в ароматных лепестках. Даже Донни Робстон забывает на время о своих паразитах и с видом влюбленной старшеклассницы нюхает едва распустившиеся бутоны ирисов и фрезий. Растительности в окрестностях приюта могли бы позавидовать лучшие ботанические сады мира. В конце мая на смену ранним примулам, виолам и нарциссам приходят пионы, лилии, турецкие гвоздики и несколько кустов английской розы. В июле вы можете насладиться мальвами, гортензиями и вербеной, в августе наступает сезон цветения дельфиниумов и георгинов. И, могу вас уверить, ничто не спасает от летнего зноя лучше, чем густые кроны гринпайповских груш и приготовленный кухаркой Клэтчет лимонад. Но если вы вдруг поставили своей целью встретить в саду лечебницы младшего медицинского работника Зеленых Сосен Барни Хоровица, то лучше бы вам прийти сюда в конце октября. Именно в эту пору вы найдете меня меланхолично бродящим в свободные от работы минуты среди окутанных туманом деревьев. Здесь я вдыхаю терпкий запах сырой земли и прелых яблок и делаю кое-какие записи в мой серый потертый блокнот (но об этом чуть позже).

Именно в саду приюта сегодня я впервые увидел Ричарда Бордхэма. Он сидел под старой яблоней в кресле, накрытый пледом цвета несвежей ржавчины, и кажется, понемногу отходил от успокоительной инъекции. Увидев, что лицо художника приняло осмысленное выражение я решил высказать свое восхищение его работами. В голове мелькнула мыслишка, что, если этот парень сейчас накалякает любую дичь на столовой салфетке, со временем я смогу сбыть ее за кругленькую сумму на одном из этих модных нынче аукционов.
- Сжечь, я должен сжечь их - слабо прохрипел в ответ абстракционист.
- Ну что вы, мистер Бордхэм, - как можно ласковей сказал я, - цены на ваши работы сейчас невероятно подскочили. Зачем же их жечь? Как только выйдете отсюда сможете купить частный самолет и облететь...
Тут поток моей льстивой лжи внезапно был прерван горьким и немного истерическим смехом художника.
- А вы не задумывались, как никому неизвестный сорокалетний клерк из эштонских низов буквально за несколько месяцев стал известным дорогостоящим абстракционистом? Вам не казалось это странным? - спокойным и слегка насмешливым тоном спросил вдруг Бордхэм. Видимо, успокоительное совсем перестало действовать, и к нему вернулась ясность ума и твердый голос.
- Признаться, я нахожу это несколько необычным, - в замешательстве пробормотал я, - но, вероятно, удача оказалась на вашей стороне, мистер Бордхэм.
-Удача? - мужчина вновь саркастически рассмеялся. - Вы, весьма наивны, молодой человек. Это была вовсе не удача. Удачливым покровительствуют Фортуна и Тихе, их благословляет Лакшми и Хотэй. Я же, к несчастью, решил вести дела с сущностями совсем иного рода.
- Вы, вероятно подписали контракт с Люцифером - вежливо предположил я.
- Не совсем так, - сдержанно ответил художник, словно бы и не заметил иронии в моем предположении- Впрочем, если у вас есть время, могу рассказать мои историю, благо страха что меня сочтут сумасшедшим я больше не испытываю, ведь я и так в этом доме скорби - он показал рукой на здание лечебницы.
Весьма заинтригованный словами Ричарда Бордхэма и с удовольствием согласился выслушать его рассказ.

...

Ричард Говард Бордхэм родился в семье простого банковского служащего. Его мать преподавала музыку детям из состоятельных семей. Большую часть времени Бордхэмы жили весьма скромно, но матушка как могла прививала ребенку любовь к искусству. Маленький Ричард посещал уроки скрипки и фортепиано, но особых успехов на музыкальном поприще у мальчика так и не обнаружилось. Отец Бордхэма незадолго до тринадцатилетия сына отдал Богу душу, и семья оказалась на грани крайней нищеты. Подростком Ричард, продавал газеты, работал помощником в пекарне, чистил треску в рыбной лавке. Любой труд, за который можно было получить пару долларов, был для Бордхэма радостью. В двадцать лет будущий художник устроился курьером в одну из замызганных контор нижнего Эштона. Однако в скором времени контора, как это обычно и бывает с такого рода фирмами обанкротилась. С той поры и до своего тридцатилетия Ричард Бордхэм сменил дюжину мест работы. И лишь в относительно зрелом возрасте в его затянуло болото скучного однообразного, но стабильно оплачиваемого клерковского труда. Труд этот позволял снимать крошечную квартирку в небогатом районе города и платить за самые необходимые вещи вроде еды или новых ботинок осенью. Как-то Ричард увидел объявление в газете, гласившее что Эштонской Академии Изящных искусств требуются натурщики для вечерних курсов рисунка и живописи. Бордхэм решил, что это отличная возможность подзаработать. Уже на следующий день, после смены в конторе, Ричард стоял перед студентами практически голым, держа в руке странную палку, имитирующую римское копье. Несмотря на тот факт, что удерживать одну позу по нескольку часов дело весьма непростое, мистеру Бордхэму новая работа пришлась по душе. Больше всего он проникся атмосферой искусства, царящей в стенах академии. Здесь, в изящных лестничных перилах из красного дерева, в сусальной позолоте висящих на стенах старинных канделябров, в роскошных люстрах свисающих с высоких потолков, Ричард Бордхэм чувствовал себя причастным к чему-то по настоящему великому. Ну и конечно же картины. Холл первого этажа увешан работами лучших выпускников заведения. Глядя на полотна Андре Матиссона и Мэтью Полсни, будущий художник дал себе обещания сделать все что в его силах, лишь бы его картины висели на этих кремовых стенах. Сопоставив доходы и расходы, мистер Бордхэм принял решение отказаться от сигарет и посещения кафе по выходным, не покупать в этом сезоне новое пальто, а сэкономленными деньгами оплачивать курсы. Те самые курсы, студентам которых он позировал с нелепым копьем.

Так, в жизни обычного клерка с Алиссон-роуд начался новый этап. Каждую свободную минуту Ричард посвящал рисованию - его скромная квартирка была завалена картонками, дешевыми холстами, и тучей бумажных листов с натюрмортами и портретами. По дороге на работу он делал наброски в метро, если удавалось занять место. И в конторе, и в жилище Бордхэма уже не осталось предметов и людей, не послуживших моделями для его карандашных творений. Он пробовал рисовать углем, пастелью, делал эскизы тушью, освоил акварель, перешел на недорогие масляные краски. Меланхоличные пейзажи, суровые головы античных статуй, студентки, старухи, торговцы тряпьем в различных позах, немытые кружки, огрызки от яблок, замызганное окно - все ложилось на разные поверхности под проворной рукой Бордхэма. Техника Ричарда становилась лучше, и в академии он каждый раз получал свою порцию сдержанной похвалы от преподавателя, однако этого было мало. Ричард Бордхэм не хотел быть очередным ваятелем унылых пасторалей для чьих-то скучных гостиных, не хотел писать лица заурядных девиц, чьи родители достаточно состоятельны, чтобы оплатить портрет любимого чада. Нет. Он хотел создать что-то по-настоящему великое. Что войдет в историю, пройдет через века и заставит потомков замирать от восторга при звуках его фамилии. Так начались поиски собственного стиля и вдохновения. Художник, как это часто бывает, искал его в дешевых борделях и дрянном пойле. Он рисовал проституток, интерьеры копеечных мотелей, унылые виды за окнами придорожных кафе. Однако в этом не было ничего вызывающего — все это делали еще французы в прошлом веке. Ричард все больше пил, экспериментировал не только с художественными стилями, но и с таблетками, как закономерный итог - лишился своей работы на Алиссон-роуд. К тому моменту как жизнь мистера Бордхэма вовсю летела под откос, Академию он совсем забросил, впрочем, платить за нее, как и за квартирку на Даннинг стрит было уже нечем. Так Ричард Бордхэм опустился на самое дно.

Он обитал в грязных ночлежках, дрался с бродягами за спальное место под мостом, крал еду с торговых лотков. Однажды его так отделали какие-то уроды, что Ричард провалялся на улице без сознания бог знает сколько времени, а очнулся в весьма странном месте. Это была небольшая комната, сплошь уставленная пыльными склянками с неприятным содержимым. Сушеные змеи, мертвые насекомые, порошки и снадобья, заспиртованные тушки гадких существ, кажется, была даже банка с крысиными хвостами. Сперва художник решил, что скончался и душа его попала в преисподнюю. Наверное, таково устройство ада, - судорожно рассуждал он в своем воспаленном сознании, - души грешников заливают формалином и помещают в стеклянный пузырь. Чем уродливее сущность в склянке, тем больше грехов совершил ее обладатель. Однако, чем дольше Ричард осматривал комнату, тем яснее к нему приходило понимание, что он все-таки жив и находится в нелепой ведьминой хижине. Какая-то шарлатанка продает здесь порошки из перетертых шершней наивным дурочкам под видом приворотного зелья. Его рассуждения были прерваны появлением низкорослой пожилой женщины, одетой в простое черное платье, с накинутыми поверху серым вязанным платком. Никаких цыганских шалей, рюш, и золотистого мониста, как это обычно бывает на ярмарочных гадалках. Ее изрезанное глубокими морщинами лицо с крупным носом чем-то напоминало индейских вождей, какими их изображали в энциклопедии. Седые волосы аккуратно зачесаны в тугой хвост. Женщина молча поставила перед Бордхэмом стакан черного чая и густо намазанный маслом тост на блюдечке. Ричард хотел было расспросить об этом месте и обстоятельствах что привели его сюда, но резкая боль в челюсти возникшая при попытке открыть рот, отбила всякое желание общаться. Однако старуха заметила его порыв к разговорам и глухим шипящим голосом приказала художнику молчать.

Оказалось, женщина нашла его лежащим без сознания возле старого рынка и притащила к себе в жилище. Ричард совершенно не понимал, как ей удалось проделать подобное, учитывая субтильность фигуры. Шана - именно так представилась пожилая дама, и впрямь считала себя потомственной ведьмой. Она сообщила художнику, что именно благодаря ее целебным отварам, состав которых никому и никогда узнать не удастся, он до сих пор дышит. - Наверное, я должен поблагодарить вас, мэм, - сквозь, сковывающую челюсть боль промямлил Бордхэм, - однако я предпочел бы умереть. В ответ старуха злобно фыркнула и демонстративно отвернулась от Ричарда. Художник ощутил приступ вины за свою черную неблагодарность и решил, превозмогая физические страдания, рассказать Шане о причинах, побудивших его желать смерти. Он поведал историю своих бесплодных творческих поисков, душевных страданий и стремительного падения по социальной лестнице. Женщина слушала его рассказ, прищурив глаза. Казалось, она спит, но Бордхэм знал, что это не так. Когда Ричард окончил повествование, Шана задала ему совершенно неожиданный вопрос. - Знаешь ли ты о шаманской болезни? Художник отрицательно покачал головой, ибо ему были знакомы многие виды разных недугов - от невинной инфлюэнцы до стыдных венерических инфекций, но про шаманскую болезнь он слышал впервые. Тогда свой рассказ начала уже Шана. Сидя на пурпурном диване и вдыхая запах странных трав и книжной пыли, Ричард Бордхэм внимал ее словам и еще не догадывался к чему приведет эта встреча и все события, происходящие в этой комнате.

Женщина рассказала, что родом она из далекой страны, из селения, затерянного в горах, куда почти не может добраться случайный путник. Там, среди седых вершин живут народы, чтящие веру своих предков в духов. Эти духи выбирают шамана -проводника между миром людей и миром непознанного. Выбор падает на кого-нибудь подростков. Избранный юноша становится одержимым - испытывает невыносимые страдания, тело его бьется в конвульсиях, изо рта исходит пена. Но никто из близких не спешит ему на помощь. Каждый знает - таков путь шамана, такова его болезнь. Мальчика относят в отдаленное место и оставляют там одного. Племя ждет пока он переродится. Между тем юноша впадает в странный сон, где путешествует по отдаленным мирам. Пока сознание его пребывает за сотни и миллионы миль, пока он видит живших прежде и тех, кто придет нам на смену, пока духи несут его сквозь мириады звезд к иным вселенным, тело его умирает, чтобы родиться заново. Суставы распухают, на коже выступают трупные пятна. Сущности вытаскивают его внутренности, глаза и мозг, промывают в котле и обновленными возвращают на место. Когда дух испытуемого снова оказывается в его теле, юноша поистине может считаться шаманом. Так было испокон веков. Но однажды в селение Шаны забрел колдун-чужестранец. В то время ее младший брат как раз проходил испытание посвящения. Нарушив все мыслимые и немыслимые законы и правила общины, чужак пробрался на место, где лежало скрюченное и почти бездыханное тело мальчика. Когда духи вернулись что бы вдохнуть в будущего шамана новую жизнь, колдун провел некий страшный ритуал, позволивший ему поработить потусторонних сущностей. О последовавших за тем событиях Шана до сих пор не может вспоминать без содрогания и слез.

Брат бедной женщины умер, а колдун при помощи послушных ему духов стал править племенем. Это были самые тяжкие годы в жизни Шаны и ее народа. Бедные селяне отдавали чародею большую часть выращенного скота и урожая, посылали ему в наложницы самых красивых дочерей. На тех же, кто смел возмущаться новым порядкам, колдун насылал свирепых духов, и они терзали несчастного, пока тот обезумев, не сбрасывался со скалы. Так продолжалось несколько лет, пока деспот не постарел и одряхлел. Тогда Шана, которая давно вынашивала план мести за гибель брата, вызвалась ухаживать за немощным колдуном. Став незаменимой помощницей, она хитростью выманила у него заклинание, позволявшее любому, произнесет заветные слова, стать новым хозяином духов. Однако, - злобно прищурившись прохрипел колдун, - духи не будут служить всякому. Они покоряются лишь тому, чья воля сильна. Слабого же поработят сами и сведут с ума. Узнав что хотела, Шана задушила проклятого старика подушкой, окончательно освободив свое племя от его гнета, а сама отправилась бродить по свету. Понимая всю опасность заклинания, женщина дала себе обещание никогда его не использовать. Лишь однажды, будучи безумно влюбленной в молодого рыбака, Шана открыла ему тайну призыва могучих духов. Вместе они решили, что Лоан (так звали парня) достаточно смел и могуч, чтобы держать духов в узде и те непременно помогут ему разбогатеть. Рыбак прочел заклинание, и какое-то время таинственные силы и впрямь подчинялись Лоану. Его улов становился все обильнее, а море каждый раз, когда он садился в свою старенькую лодку, становилось тихим и гладким, словно шелк, даже если перед этим бушевали волны. Шана радовалась за себя и возлюбленного и строила планы на безбедное будущее. Однако в скором времени с Лоаном стали происходить странные вещи.

Он частенько метался в бреду посреди ночи и словно бы боролся с кем-то во сне. Женщине в такие моменты никак не удавалось его разбудить. На утро рыбак утверждал будто совершенно не помнит, что ему снилось, но взгляд его становился испуганным и хмурым. Дошло до того, что Лоан стал погружаться в странную дрему посреди дня - за обеденным столом, на крыльце во время чистки рыбы и даже на оживленном деревенском рынке. Он падал ниц, тело его корчилось в странных конвульсиях. Рыбак размахивал руками, произнося какие-то бессвязные слова. По деревне пошли слухи, что Лоан одержим дьяволом. В один из пасмурных и дождливых дней, несмотря на ненастье мужчина решил выйти в море. Шана как могла отговаривала его от этой затеи, чуя неладное, но рыбак и слушать ничего не хотел. Ни этим вечером, ни следующим Лоан так и не вернулся. Лишь спустя три дня волной прибило его лодку к утесу у соседнего селения. Тогда женщина поняла, что духи одержали верх над ее возлюбленным - они забрали душу Лоана и погубили его тело. С той поры Шана ни разу ни прибегала к заклинанию, стараясь забыть проклятые слова. Однако они прочно въелись в ее память, и даже спустя десятилетия она помнила каждую букву в опасном тексте.

- Я могла бы дать заклинание тебе, раз ты отчаялся настолько, что готов умереть, - сказала старуха слушавшему ее со снисходительной улыбкой художнику, - но вряд ли ты справишься с духами. — Это очень мило с вашей стороны, мэм, - вежливо, но с явной усмешкой ответил Бордхэм, - однако, я не очень-то верю во всю эту сверхъестественную чушь. И сделав небольшую паузы добавил - впрочем, давайте рискнем. Вызовем этих ваших духов и может они хоть на время сделают меня прославленным художником, а после уж так и быть пусть терзают мою никчёмную душу сколько им угодно. Ричард слабо засмеялся. Так будущий абстракционист и сумасшедший принял роковое для себя решение.

Сразу после того, как мистер Бордхэм насмешливым тоном прочел написанное на пожелтевшем листе заклинание, не произошло абсолютно ничего. Он остался ночевать у Шаны, ибо идти ему было решительно некуда. Расположившись на знакомом пурпурном диване, Ричард начал потихоньку засыпать. Спутанные мысли о произошедших в тот вечер событиях носились в его свинцовой от боли голове. Перед ним представали то зловещий колдун, хохочущий страшным смехом, то обезумевший рыбак Лоан, поглощаемый морским чудищем, то в какой-то безумной пляске у костра дергалась сама Шана. Она была еще молода с черными как уголь волосами, но художник узнал ее. Шана танцевала, смеялась и била в огромный бубен. Внезапно пламя охватило фигуру женщины, являя ужасную картину адских мук. Все смешалось - угольные косы, красные языки пламени, крики, песни. И вдруг нечто словно за руку выдернуло художника из сна. Он очнулся с одной пульсирующей в голове мыслью. Срочно, чем угодно, хоть бы и собственной кровью написать это горящее в инфернальном пламене тело. Ричард схватил с полки первую попавшуюся склянку с темно-бурой жидкостью. Вылил эту омерзительно пахнущую жижу на немытое блюдце из-под тоста и, смешивая со странным черным порошком начал пальцем писать на старой бумаге задуманное. Бордхэм понял, что его посетило истинное вдохновение, и он, кажется, наконец то нашел свой стиль. Духи ли помогли в этом Ричарду или это последствие головной травмы, а может сам Иисус и Божье провидение указывает ему путь — все это было не важно. Важно лишь писать. Здесь и сейчас. Следующей ночью художник совершил не первую в своей жизни, но самую важную кражу. Он утащил из магазина, торгующего товарами для ремонта пару банок краски и внушительного размера доску. На доске Ричард Бордхэм сотворил свой первый серьезный шедевр, проданный в последствии в частную коллекцию за весьма неплохую сумму. Так начался путь бывшего клерка и бродяги к славе и признанию. Он переехал в просторную квартиру на Эпсингтон стрит и уже ничто не могло помешать ему создавать свои странные, но при этом гипнотизирующие полотна. Однако кое-что все же помешало.

Со временем, во снах художнику стали являться отвратительные сущности. Они рвали когтями его плоть, грызли клыками печень, таскали по земле истерзанное тело. Ричард осознавал, что спит, но испытываемая им боль была так сильна, что от криков художника, бывает, заходились воем пробегающие под окнами собаки. Иногда Бордхэму удавалось сбежать от мучителей. Тогда он носился по лабиринтам незнакомых зловещих улиц и никак не мог найти выхода. Однако самое страшное в этих кошмарах была невозможность проснуться. Казалось, и пытки и побег длятся вечность. Иногда художнику думалось, что, он умер и обречен вечно терпеть издевательства неведомых тварей. Когда очнуться все же удавалось, Ричард понимал, что проспал лишь пару часов. Все это изрядно выматывало и без того ослабленную нервную систему абстракциониста. Бордхэм начал путать сон и явь, галлюцинировал уже и в состоянии бодрости, бродил по улицам как сомнамбула. Развязку этой истории мы уже знаем. Пара приятелей художника обнаружила его в бреду на полу собственной ванной комнаты. Теперь Ричард Бордхэм пациент приюта для душевнобольных Грин Пайнс, однако инъекции галоперидола лишь на время помогали этому несчастному избавиться от своих мучительных видений.

ЧАСТЬ III. БАРНИ ХОРОВИЦ

Настало время рассказать тебе, дорогой читатель, про автора этих строк, скромного медицинского работника лечебницы "Зеленые сосны" - Барни Хоровица - младшего. Я родился в довольно бедной многодетной семье в захолустном городишке с названием Бансинг. Мой отец служил разъездным агентом в фирме, торгующей женскими чулками, и вечно находился в командировках. Его скромного заработка явно не хватало на то, чтобы прокормить жену и четверых детей, и всем нам приходилось ужиматься - в одежде, еде, развлечениях. Мы с братьями по очереди таскали обноски за кузенами, которым посчастливилось жить в семье с куда более высоким достатком. Заботливо поставляемые тетушкой Эннет, сотни раз залатанные матушкой все эти свитерочки, брючки и рубашечки занашивались до такой степени, что едва годились на тряпки для пола. Сам отец имел всего один костюм грязно-серого цвета и выглядел в нем довольно жалко. Сутулый, невысокого роста, с зияющей на голове проплешиной, он напоминал застенчивого уличного попрошайку. Так и казалось, что сейчас он стрельнет у тебя сигарету или пару долларов. Неудивительно, что дела фирмы, которую представлял Барни Хоровиц -старший шли не очень. Мать, считавшая себя отличной домохозяйкой, вечно что то кипятила в огромных кастрюлях, бегала в поту по дому и кричала то на отца, то на нас с братьями, не стесняясь в случае особой ярости и запулить в кого-нибудь ботинком. И если ботинок в результате такой экзекуции приходил в негодность, вина за содеянное матерью, конечно же возлагалась на нас. В общем, скажу вам как на духу, похвастаться семейной идиллией семье Хоровиц вряд ли удастся. Душевные ужины с румяной индейкой, веселые уикенды в парке развлечений, дружные походы к озеру Вотер Хэвэн — все это было явно не про нас. Именно поэтому, дорогой читатель, тебя не должно удивлять, что по достижению относительной взрослости я безо всякого сожаления покинул родной Бансинг и отправился искать счастья в Эштон. Здесь я устроился официантом в местную забегаловку. Довольно скромную зарплату уравновешивали хоть и не самые щедрые, но все же чаевые, а также я мог бесплатно обедать и завтракать на тамошней кухне. Это позволило мне оплатить учебу на медицинских курсах. Они-то и открыли мне путь в печальную обитель заблудших душ с названием Грин Пайнс.

Но, скажу прямо, мытье задниц парализованных стариков и уколы разбушевавшимся истеричкам это вовсе не то, в чем я видел свое призвание. Писательство — вот что манило меня с той самой поры, как я научился складывать буквы в слова, а слова в предложения. Еще ребенком я перечитал добрую половину книг, имевшихся в скромной городской библиотеке Бансинга. Хэмингуэй, Бредберри, Сэлинджер, Лондон - были зачитаны мною до дыр. Тогда же я начал черкать в толстой зеленой тетрадке свои собственные эссе и рассказы. Мне искренне казалось - они чего-то стоят, и как-то я показал их нашей учительнице литературы миссис Гамсингтон. Она похвалила меня и сказала, что я наверняка прославлюсь на литературном поприще. Слова этой пожилой леди, произнесенные скорее всего из вежливости, словно семена упали в благодатную почву моего самомнения и проросли твердой уверенностью в том, что мне уготовано стать великим писателем. Однако редакторы литературных журналов вовсе не разделяли мнение милой учительницы из Бансинга. Один за одним мне сыпались отказы в публикации. Иногда, скажу вам честно, у меня просто опускались руки и сложно сосчитать все моменты, когда я решал просто смириться с судьбой и бросить все эти жалкие бумагамарательские поползновения. Но настырный писательский зуд не давал сидеть сложа руки, и я снова продолжал попытки штурмовать литературные вершины. Решив не размениваться на мелочевку в виде коротеньких рассказов и всяческих бытовых зарисовок, ваш покорный слуга задумал написать большой фантастический роман. Каждый божий день я выделял пару часов на то, чтоб поскрести пером во благо будущего литературного успеха.

Так я создал "Поиски разума" - космическую одиссею об астронавтах, пытающихся установить контакт с пришельцами на далекой планете с трудно произносимым названием. Как только я окончил печатать последние строки, мне голову тут же пришла мысль, что роман этот чушь собачья. Никто в здравом уме не будет читать такую заунывную тягомотину. Да и потом. Фантастика, хоть и весьма читабельный жанр, но совершенно несерьезный. Где вы видели фантаста с нобелем или пулитцером в кармане? Уж если и заниматься литературой, решил я, то нужно писать что-то действительно стоящее, что-то глубокое, социально значимое. Так в моей голове созрел план - снимать проституток на Дэвингтон авеню, и сидя с ними за стаканчиком дрянного виски в мотеле "Полсон свит" расспрашивать девиц о превратностях их судьбы. По началу кое-кто из них принял меня за извращенца, но со временем девчонки пообвыклись, и стали весьма откровенны в своих рассказах. Бедное детство, пьяная юность, первая влюбленность, наркотики, разбитое сердце, изнасилования, сутенеры, забавные клиенты, опасные клиенты, клиенты, которые в них влюблялись и клиенты, которые пытались их убить. Я наслушался всякого. Так на свет появилось мое второе крупное детище - роман "Мотель". Он был написан от лица двадцатисемилетней путаны по имени Кэндис. Философские рассуждения Кэндис о собственной жизни умело переплетались с ироничными зарисовками об ее клиентах. Сам я был весьма доволен "Мотелем", чего нельзя было сказать о редакторах журналов и сотрудниках чертовых издательств. Отовсюду пришли эти вежливо омерзительные отказы. Что ж, Барни Хоровиц вовсе не из тех, кто складывает лапки после неудач.

Тут я решил, если можно так выразиться использовать служебное положение и создать трагическую повесть о буднях нашей не то спасаемой, не то забытой Богом лечебнице Грин Пайнс. Дотошно изучая историю каждого из попавших сюда обитателей, я тщательно конспектировал происходящие в стенах приюта события. Именно их я записывал в потертый серый блокнот, с которым ты, дорогой читатель и мог бы встретить меня в саду Зеленых Сосен, отважься ты посетить нашу скорбную юдоль. И вот уже третий, заботливо выпестованный мной литературный ребенок - повесть "Сосны" была рождена в апреле прошлого года. Однако пару месяцев от роду она разделила участь своих младших братьев "Мотеля" и "Поисков разума" и была грубо отвергнута четырьмя издательствами и семью журналами. Скажу вам честно, я пришел в отчаяние. На меня всей тяжестью обрушилась мысль, что никогда уже не будет имя Барни Хоровица-младшего красоваться на гладких обложках рядом с гордой надписью "бестселлер". Никаких презентаций, автографов, банкетов в честь великого писателя. Никаких гонораров, роскошных женщин и дорогой выпивки. Лишь бесконечный однообразный труд в обветшалых стенах приюта для умалишенных. Именно поэтому трагическая история Ричарда Бордхэма, его творческие поиски, неудачи и отчаяние нашли самый искренний отклик в моей душе. Я, как никто другой понимал все, через что прошел этот потрепанный жизнью несчастный человек. И будь Барни Хоровиц холодным материалистом, он бы просто сочувственно потрепав художника за плечо, продолжил размышлять о превратностях человеческих судеб. Однако, как уже говорилось ранее, я, не будучи шибко религиозным, все же твердо уверен в существовании сверхъестественного. И потому выслушав сумбурный рассказ мистера Бордхэма я не счел его бредом воспаленного сознания абстракциониста. О нет. Я просто уверен, все, о чем поведал художник - абсолютная правда. И знаете что? Там, где другой увидел бы дикие россказни сумасшедшего Барни Хоровиц видит свой шанс. Завтра же вечером я найду это старуху Шану и выпытаю у нее заклинание. Чего бы мне это ни стоило.

Рискованно? Еще бы. Но вот что, мой дорогой читатель, я тебе скажу. Ричард Бордхэм не особенно верил в духов, кроме прочего художник был физически слаб и морально вымотан. Ничего удивительного в том, что духам удалось оседлать едва теплящуюся в его сознании волю. Что же до возлюбленного Шаны, рыбака Лоана - предположу, что он по свой простоте и малограмотности также не имел шансов преподать потусторонним силам урок послушания. Но я собираюсь основательно подготовиться. Сегодня я наведаюсь в городскую библиотеку Эштона и внимательно проштудирую все имеющиеся там книги, где, хоть словом упоминаются духи, привидения и полтергейсты. Чем бы они ни были на эти сущности должна быть какая-то управа. В конце концов колдуну удавалось до самой смерти держать непокорных призраков в узде.

ЧАСТЬ IV. ОБРЯД

Главная городская библиотека Эштона встретила меня приятным полумраком и уютным запахом старых страниц. На миг я мечтательно представил, как на одной из полок с буквой H, стоят книги, на корешке которых крупными буквами напечатано Хоровиц. Это мимолетное видение придало мне большей решимости совершить задуманное. Я просто обязан использовать все посылаемые судьбой шансы. Однако у стойки с милой старушкой в больших нелепых очках внезапно выяснилось, что эштонская библиотека не слишком то богата изданиями со сверхъестественной тематикой. Мне были предложены на выбор какие-то третьесортные страшилки, загадочная энциклопедия нечисти, явно написанная в сатирическом тоне и по паре сборников рассказов По и Мэрри Шэлли. Я разочаровано поплелся домой, решив уже завтра на месте выяснить у Шаны все известные ей подробности из жизни могучего колдуна, повелевавшего духами. Где-то должна быть разгадка невероятной силы этого чародея.

С раннего утра я как мог настраивался на грядущий поход к колдунье в мрачные районы нижнего Эштона. Однако с наступлением сумерек мое волнение усилилось и, скажу честно, пару раз я хотел уж было оставить затею с духами и ведьмовством. А что, если старуха не откроет мне заклинание, или того хуже - откроет, но демоны смогут поработить меня. В таком случае Барни Хоровиц или погибнет как бедный Лоан или разделит участь безумного Ричарда Бордхэма. Но мистер Бордхэм, при всем своем сумасшествии оставил после себя наследие из своих творений - убеждал меня назойливый голос честолюбия. Ох, и рискованное дельце ты задумал Барни, - подумал я про себя, но все же решил осуществить задуманное.
Итак сразу после окончания своей смены в Грин Пайнс я направил стопы в самый грязный и неблагополучный район нашего города. Шанс погибнуть от удара ножом под дых, так и не дойдя до логова Шаны, здесь был весьма велик. Еще более вероятный исход данного путешествия - быть обчищенным до нитки местными бродягами. Хотя последнее точно не остановит меня от посещения колдуньи, приятного в этом, скажем прямо, мало.
Пройдя несколько скверно пахнущих улиц, сплошь состоящих из неухоженных полуразвалившихся домов, я оказался на Виллингтон стрит, место, славящееся самыми дешевыми путанами в городе. Обветшалые дома, кучи мусора, неоновые стрелки над входом, зазывающие в низкопробные стрип-клубы. Здесь за пару долларов можно получить довольно обширный пакет сексуальных услуг и букет венерических заболеваний бонусом. Пока я проходил через эту пропахшую мочой и дрянными духами ярмарку опустившихся девиц, меня не раз пытались затащить в какую-нибудь из замызганных дверей, но я ловко уворачивался и твердой походкой продолжал путь.
Наконец, провиляв еще пару улиц с притонами и наркоторговцами, я оказался в нужном месте. Здесь на Виллоу роуз располагались всевозможные гадалки, предсказательницы судеб, ведьмы, колдуньи, знахарки и тому подобная нечисть. Местечко это было на самом отшибе города и мало кто сюда забредал без особой надобности.

Я без труда разыскал низенький домик с облупившейся желтой краской, который мне подробно описал Ричард Бордхэм. К слову сказать, мои дотошные расспросы не вызвали у него ни капли удивления. Художник так и не захотел узнать причины повышенного интереса медработника из Грин Пайнс к колдунье из нижнего Эштона. Возможно, он решил, что мне нужно любовное снадобье, но что еще вернее обуреваемый духами он не мог подолгу удерживать внимание на какой-либо теме.
Когда я подходил к дому Шаны, сердце мое бешено колотилось, и кажется, от волнения я забывал дышать. Сначала на мой стук никто не отозвался. Но вскоре послышались неторопливые шаги, и через несколько мгновений дверь осторожно скрипнув приоткрылась. Из темного проема на меня строго сверкнули антрацитовые глаза. Суровое лицо пожилой женщины было немного надменно, и одновременно выражало какую-то глубокую древнюю мудрость. Я поймал себя на том, что бесцеремонно рассматриваю Шану, совершенно забыв поздороваться. Колдунья молчаливым кивком пригласила меня войти, и я оказался в той самой гостиной с пурпурным диваном, в которой решилась судьба Ричарда Бордхэма. Обстановка в жилище ведьмы была такой, как ее и описывал художник - многочисленные склянки, странные запахи, старинные книги в потрепанных переплетах. Я рассказал Шане о Ричарде. Узнав, что мистер Бордхэм угодил в сумасшедший дом, женщина вовсе не удивилась, а лишь печально вздохнула. Однако, когда я перешел к главной цели своего визита - просьбе дать мне текст заклинания, колдунья начала эмоционально размахивать руками и кричать, что я настоящий болван. Она возмущенно втолковывала мне что никому, кроме того, злосчастного мага, не удалось подчинить духов, что я обязательно повторю судьбу Лоана и Бордхэма, и что нет на земле затеи хуже, чем призыв потусторонних существ.

Я как мог пытался убедить Шану, что осознаю все риски, связанные с этим опасным мероприятием и все же готов на столь отчаянный шаг. - Если вы как можно подробнее расскажете мне о жизни того колдуна и его общении с миром духов, мы наверняка сможем понять, как именно ему удалось сохранить жизнь и рассудок, - пытался увещевать я старуху. - Тайну своих сношений с духами этот мерзавец унес в могилу - глухо ответила Шана. - Что сможешь ты понять, если я скажу тебе как по утрам варила чародею странный чай из семи ядовитых трав, что поймешь ты если я скажу, что вечерами он бил в бубен и камлал как настоящий шаман, хоть никогда им и не был? Что откроется тебе, если ты узнаешь, как каждое новолунье и в снежную бурю, и в проливной дождь абсолютно нагим убегал он в лес и жил там три дня?
Сложно было не согласиться с пожилой дамой - в полученных от нее сведениях я и впрямь нашел мало пользы. Вряд ли дело в ядовитом чае или плясках с бубнами. Не бегать же мне голым в лес на растущей луне, что б избежать порабощения духами? А даже если и осуществить столь странный план - как вести себя в лесу? Нет это еще большее безумие чем затея с призывом потустороннего. Однако, несмотря на все попытки колдуньи меня отговорить, желание совершить заветный ритуал не только не исчезло, но и напротив странным образом укрепилось во мне. Я ощущал себя достаточно сильным, чтоб справиться с духами. Внутренний голос или, если хотите, интуиция шептали мне - что все обязательно получится. И, видя мою непоколебимую решимость, Шана сдалась. Горько вздохнув, она начеркала заклинание на маленьком желтом листке. И вот, с пульсирующей в висках и запястья кровью, с шумом в ушах и бешено колотящимся сердцем снова пробирался через грязные улицы нижнего Эштона, через кварталы воров и проституток, торговцев дурью и бродяг. Но зазывания путан, крики и ругань бездомных — все это уже не замечалось мной как раньше, все мое сознание занимал лишь один факт- заклинание у меня. Этот крошечный клочок бумаги с кривыми буквами на неизвестном языке - единственное что имело для меня сейчас значение.

Когда я наконец добрался до своей комнатушки, мое волнение усилилось настолько, что я едва держался на ногах и всей тяжестью рухнул на кровать. Ох, Барни, Барни - гудел в голове собственный голос, - куда же подевалась твоя смелость? Трясущимися руками я достал из кармана измятую бумагу. Мои онемевшие губы с трудом, но все же произнесли неведомые мне слова. На миг показалось что у меня остановилось сердце. Но в следующее мгновение, я понял, что ничего не изменилось. В комнате было темно и холодно, соседи наверху истерично скандалили, собака парня с первого этажа изредка заливалась лаем. Обычный вечер Барни Хоровица. Я встал с кровати, переоделся, принял душ и поужинал холодной говядиной с жареными бобами. В общем то все идет так, как и должно идти. С Лоаном и Бордхэмом духи тоже проявили себя не сразу. Думаю, они посетят меня во сне. Я достал из холодильника пару бутылок пива и включил телевизор. На си би эс шли новости, по дабл ю би ай показывали семейную викторину. Что ж давайте узнаем, что за острова расположены в Адриатическом море и как называли вождя у гуннов. Вождя... мысли мои невольно обратились к образу Шаны. Ричард Бордхэм отметил, что ее лицо напоминает индейского вождя, и ведь он был прав. Но она не из здешних мест. Что за народ породил эту женщину и тех могущественных духов, прихода которых я ожидаю? Я сам того не заметив задремал. Перед моими глазами вдруг возник молодой незнакомец, одетый в неопрятную крестьянскую одежду. Наверное, это был Лоан. Он смотрел на меня добрыми глазами и гладил шершавой рукой по щеке. Внезапно за его спиной возникла гигантская волна и поглотила нас обоих. В следующее мгновение я очутился на пустынном пляже. Холодный ветер пронизывал меня на сквозь. Вдали виднелась чья-то маленькая фигурка. Я подошел ближе и с удивлением узнал в сидящем человеке сестру Марджори. - Барни, - радостно сказала она и достала из кармана огромный шприц- я давно тебя жду.

Я открыл глаза и обнаружил себя лежащим на кровати. На часах была всего лишь полночь, экран телевизора шел черно-белой рябью, семейка сверху больше не ругалась, собака снизу тоже затихла. Я не ощущал абсолютно никакого сверхъестественного присутствия. Вдохновение, которое посетило Ричарда Бордхэма в первую ночь после призыва духов, так же обошло меня стороной. Голова гудела, но спать уже совершенно не хотелось. Пришлось встать и сварить кофе. Прихлебывая из большой черной кружки, я подошел к окну. На улице жидкий туман неуверенно обволакивал голые деревья, при этом небо было начисто лишено облаков. Темно синяя простыня с россыпью тусклых звезд и обглоданным диском растущей луны. - Может, дело именно в новолунии, - начал размышлять я. Может, в этот период связь между миром духов и миром людей настолько слаба, что потусторонние силы не слышат призыва. Черт его знает. Нужно подождать. Я сел за печатную машинку и попытался что-нибудь сочинить, но в голове словно бы образовалась гигантская пустошь. И подобно тому, как туман заполняет улицы, это пустошь заполняла тягучая боль. Оставив потуги написать хотя бы лист, я вновь улегся на кровать. Сон все не шел, и лишь под утро мне удалось подремать пару часов. Мне снилась лечебница, но вместо сестер Марджори и Берч капельницы и уколы в ней ставили путаны с Дэвингтон авеню. Ричард Бордхэм был главврачом и все время смеялся. Затем из Грин Пайнс я вдруг переместился в Бансинг и бегал с братьями по соседям выпрашивая сладости в канун дня всех святых. Однако вскоре я понял, что это вовсе не Бансинг а кварталы нижнего Эштона. И вот когда всей гурьбой мы примчались к старому желтому дому с облупившейся краской, готовые крикнуть "сладость или гадость", за открывшейся дверью сверкнули знакомые антрацитовые глаза, и я увидел надменное лицо Шаны. В этот самый момент прозвонил будильник. Я открыл глаза и сквозь раскалывающую череп головную боль с горечью осознал, что ни духи. не вдохновение так и не посетили меня в эту ночь. Идти в таком состоянии в клинику невозможно. Я решил позвонить мистеру Поллсону и сказавшись больным, взять выходной.

ЧАСТЬ V. ПОСЛЕДСТВИЯ

Целый день я провалялся в кровати изредка предпринимая бесплодные попытки усесться за новую книгу. К вечеру головная боль немного утихла, что позволило прогуляться по осенним улицам под непрерывно моросящим дождем. Зонта я не взял и нисколько этому не огорчился. Мелкие капли спасительно охлаждали охваченную жаром голову. Ноги сами принесли меня в букинистический. Обычно здесь было много толпящихся подростков, разглядывающих виниловые пластинки у кассы, но сегодня оказалось малолюдно. Пара девиц теребила недорогие романы в потрепанных обложках. Я бесцельно походил между рядами, вынимая из полок какие-то книги и зачем-то делал вид, что интересуюсь ими. Продавец, смуглый кудрявый парень лет двадцати пяти начал с подозрением на меня посматривать. Я рассеяно обвел его взглядом и вышел на улицу довольно громко хлопнув темно-зеленой дверью. От этого звука слившегося воедино со звоном колокольчика перед входом в книжную лавку, меня накрыло очередной волной мигрени. Несмотря на октябрь и моросящий дождь, было довольно тепло. Однако меня внезапно заколотило в жутком ознобе. Стуча зубами и, кутаясь в серое старое пальто, я как мог спешил домой. Но едва мне удалось дойти до ближайшего фонарного столба, как содержимое желудка изверглось прямо на тускло освещаемый тротуар. Случайная парочка прохожих наверняка приняла меня за не знающего меры в возлияниях завсегдатая пабов. Наконец, когда я смог добраться до кровати, то упал одетый на одеяло и отключился на несколько часов. Не было ни сновидений, ни духов, ни желания писать. Проснувшись раньше будильника, хоть вчера мне было недосуг его завести, я выпил кофе и стал собираться на работу. Завтра у меня выходной и надо бы снова наведаться к старухе и выяснить какого черта со мной ничего не происходит. Впрочем, не помешает еще и поболтать сегодня с Бордхэмом. Хотя от последнего в его состоянии толку вероятно будет крайне мало.

Дела в лечебнице Грин Пайнс шли своим чередом. У миссис Пински ночью снова был приступ одержимости, а Расти Пикет накануне вылакал бутылку украденного из процедурной спирта едва не устроил погром в столовой. Однако я нигде не мог найти Ричарда Бордхэма. - Ты не знаешь куда делся тот художник, ну мистер Бордхэм, - осведомился я у сестры Марджори. - Ты в порядке, Барни? - немного встревоженно поинтересовалась она в ответ, - выглядишь усталым. - Да, что-то нездоровиться в последнее время, мучают жуткие мигрени, - посетовал я. - О, попроси у миссис Дюбери оксикодон, - заговорщическим шепотом посоветовала Мардж, - только не увлекайся! - Она игриво подмигнула мне и кокетливо виляя задом побежала по ведущей на второй этаж лестнице. Куда черт подери подевался этот свихнувшийся абстракционист. Я решил поискать художника в саду, может опять отходит там от очередной дозы галоперидола. Обойдя все аллеи и тропинки, протоптанные между фруктовых деревьев, я обнаружил что сад совершенно пуст. Как это и бывает в позднем октябре над пожухлой травой и кустарниками молочной рекой разливался туман. Редкие гнилые яблоки сиротливо висели по мокрых ветвях. Пахло сырой землей и прелыми листьями.
- Мистер, Хоровиц, - услышал я властный громкий голос доктора Стивенсона. - Мистер, Хоровиц, нам нужна ваша помощь.
Когда с процедурами для старика Крипстона, Джо Салливана и миссис Ларни было покончено, я решил узнать про Бордхэма у доктора Стивенсона. Однако мой вопрос о местонахождение художника вызвал недоумение у врача. - Простите? - доктор Стивенсон вскинул бровь и не дождавшись моих пояснений резко сказал - Меня ждет работа, мистер Хоровиц. И вам бы лучше не отлынивать от своей.
Мысленно плюнув на поиски Ричарда Бордхэма, я решил дождаться конца смены и нанести визит Шане. Да, соваться в кварталы нижнего Эштона в вечерний час затея не из лучших. Но что мне оставалось делать? Духи так и не посетили меня, а художник как сквозь землю провалился.

Выйдя из клиники, я ощущал надвигающийся приступ мигрени. Однако мне во что бы то ни стало нужны ответы. И вот быстроходным лайнером рассекая клубы тумана я спешил в уже знакомые районы нижнего Эштона. К слову сказать в неоновых огнях стрип-баров и забегаловок они не казались такими грязными и отталкивающими как при свете дня. Народу на улицах вечером было больше, всюду зажимались какие то парочки, несколько размалеванных девиц поманили меня указательным пальцем, из клубов доносилась музыка. Я наконец добрался до квартала с гадалками неприятно пугающего пустынностью на контрасте с обиталищем путан. Вот уже знакомые вывески с надписями "Предсказание Судьбы", "Таро", "Оракул". А вот и нужный мне желтый домик, в окне, кажется, тускло горел свет. Я решительно заколотил в дверь, и она почти мгновенно открылась. Однако на пороге стояла незнакомая мне дамочка, карикатурно обряженная цыганкой. Сиреневая шаль с золотыми звездами, жуткая подводка для глаз и черный парик отвратительного качества. - Я хотел бы поговорить с Шаной. - как можно уверенней заявил я незнакомке. -С кем? Это кто то из ваших умерших родственниц? - затягиваясь сигаретой и недобро осматривая меня ответила женщина. - я не занимаюсь спиритизмом. Зайдите к Сэйди. Она в третьем доме на право. Сэйди - медиум. - Дамочка уже собиралась закрыть дверь, но я грубо остановил ее схватившись за ручку. - Я хочу поговорить с Шаной, потомственной колдуньей, которая живет и работает в этом доме. Она дала мне заклинание для вызова опасных духов, но они не пришли. - Послушай дорогуша, — злобно прошипела тетка, - в этом доме живу и работаю только я уже двенадцать чертовых лет. Убирайся подобру поздорову или я вызову копов. Она яростно захлопнула дверь перед моим лицом. Я остался стоять ошеломленно глядя на дурацкую неоновую вывеску изображавшую магический шар. Что черт возьми происходит? Может я настолько слаб что духи уже завладели моим разумом даже не дав сотворить что то годное. Может я сейчас сплю и это кошмар из которого мне не удается выйти. Голова уже налилась свинцовой тяжестью. Я хотел было опять постучать в окно к фальшивой цыганке, но понял что мне стоит огромных сил просто стоять здесь, а впереди предстоит еще долгий путь домой. Кое-как выбравшись из нижнего Эштона, я поймал такси и отправился восвояси. Дома, не смотря на пульсирующую в висках боль, мне пришла идея прочитать заклинание еще раз. Однако, перевернув всю комнату вверх дном, тщательно обшарив каждый карман и дотошно исследовав содержимое мусорного ведра мне так и не удалось найти маленький клочок измятой бумаги.

Утром по дороге в Грин Пайнс лишь одна мысль крутилась в моей голове- найти этого несчастного Бордхэма и вытрясти из него душу, если она еще осталась. Всю ночь в полудреме я обдумывал произошедшее в квартале гадалок. Скорее всего старуха Шана просто испугалась, подумав, что духи уже одержали надо мной верх и одержимый безумием я решил ей отомстить. Испугалась, спряталась и прикрылась одной из своих товарок, которая так недружелюбно меня встретила вчера.
Опрометью забежав в клинику, я поспешил к доктору Поллсону. Уж ему-то как главврачу должно быть известно куда подевался пациент Ричард Бордхэм. В приемной у Поллсона было мертвецки тихо. Настолько, что, когда его секретарша Кэролайн Стоун прихлебывала чай из огромной зеленой кружки издаваемый ею звук чуть ли ни эхом разносился по комнате. Кэролайн носила дурацкие очки, взгляд из-под которых выдавал в ней бесконечно глупую поверхностную девицу. Ее овечье лицо вызывало у меня неподдельное раздражение. Но так уж была устроена приемная мистера Поллсона, что ожидающий встречи с доктором вынужден был сидеть напротив его секретарши и взгляд его непременно упирался в мисс Стоун. Когда меня пригласили войти в кабинет главного врача Зеленых Сосен, я был рад что наконец отпала необходимость созерцать лицо Кэролайн. Кажется, я оказался здесь впервые за последние годы. Лишь восемь лет назад при устройстве в Грин Пайнс я имел аудиенцию с доктором Поллсоном, и честно сказать, с той поры в интерьере кабинета не произошло решительных перемен. Все те же бледно голубые стены с портретами австрийских психиатров в простеньких рамах, чахлые растения, окна с облезлыми рамами и мутными от дождевых потоков стеклами.
-Что произошло мистер Хоровиц? - вежливо спросил Поллсон сложив пальцы рук в замок на своем захламленном бумагами столе.
- Я хотел бы знать, сэр, куда подевался мистер Бордхэм? - нервно выпалил я осознавая, что голос мой звучит как-то слишком дерзко и требовательно.
-Мистер Бордхэм? - переспросил главврач.
-Да Ричард Бордхэм, художник. Он попал в Грин Пайнс на прошлой неделе.
Доктор Поллсон надел очки и внимательно на меня посмотрел.
-Мистер Хоровиц, к нам уже полгода не привозили новых пациентов. О каком художнике вы говорите?

- Этого не может быть, - чуть ли не закричал я в возмущении. - Я говорил с мистером Бордхэмом несколько дней назад здесь в саду. Он рассказал, как призвал с помощью заклинания опасных духов, и они свели его с ума.
-Мистер Хоровиц, если бы к нам поступил подобный пациент, мне как главному врачу клиники "Грин Пайнс" непременно стало бы известно об этом. Уверяю вас, никаких одержимых духами художников последние шесть месяцев к нам определенно не завозили. Вы что-то путаете или слишком утомились. Возьмите выходной если у вас барахлят нервы. А сейчас извините, мне необходимо вернуться к работе. - Поллсон всем своим видом дал понять, чтобы я убирался.
- О, знаете я вспомнил одного Ричарда Бордхэма - внезапно сообщил доктор, когда я уже тянулся к ручке двери его кабинета - и тот Бордхэм кажется, действительно был живописцем. Он проходил лечение у профессора Саммерсби, передавшего мне дела управления лечебницей. Однако это было тридцать лет назад. Тот художник давно скончался и, если мне не изменяет память, погребен на здешнем кладбище Грин Сайленс.
Выйдя из кабинета Поллсона я пулей помчался через сад на старое приютское кладбище. В позднем октябре оно представляло крайне угрюмое зрелище. Однотипные каменные надгробия, покрытые мхом и прелыми листьями. Некоторые потрескались от времени. Никто не навещает старые могилы бедолаг, погребённых на Грин Сайленс. Несмотря на прилипающую к ботинкам грязь, я настойчиво ходил между рядами захоронений ища нужное имя на могильной плите. Роберт Баксли, Марта Хьюит, Рупперт Хомски... Ричард Говард Бордхэм 1892 - 1932. Господи Иисусе! Этот человек действительно мертв и покоится в могиле. Но как такое возможно?
Я плелся по коридору первого этажа находясь, пожалуй, в еще более ошеломленном состоянии, чем вчера в нижнем Эштоне. Неужели долго работая в психушке я свихнулся сам? Неужели мне привиделся призрак Бордхэма и старуха Шана? А их истории? Я выдумал все сам? Но этого не может быть. Я видел их совершенно явственно, как сейчас вижу сестру Марджори, толкающую коляску с мистером Крипстоном. Но так, наверное, может сказать про себя каждый галлюцинирующий псих. Все они как в живую видят своих воображаемых друзей, чудищ, демонов. Демоны... Может я одержим, как миссис Пински? Но тогда бы я ощущал присутствие потустороннего существа в теле. Миссис Пински даже знает своего мучителя по имени. Но что же черт возьми происходит со мной?

Каждый вечер моя голова раскалывается от очередного приступа мигрени. И, знаете, я уже привык с этой боли, от которой в глазах идет рябь, а содержимое желудка норовит оказаться у тебя на ботинках. Но вот с чем свыкнутся гораздо труднее, так это с мыслью о том, что или твой рассудок окончательно тронулся или с тобой пытался связаться призрак мертвого художника. Но что хотел от меня Ричард Бордхэм? Может, его душа сейчас мается в преисподней, и покойник дает мне понять, что я должен попросить за него Господа? Но почему именно я? Я ведь не католик и не протестант. А что, если он не просто так отправил меня в кварталы нижнего Эштона? Возможно именно там я должен найти колдунью, что снимет проклятие с Ричарда и освободит его терзаемую демонами душу? Но это явно не та фальшивая цыганка, что живет сейчас в желтом доме с облупленной краской. О, Ричард Говард Бордхэм! Если ты ждешь от меня каких-то действий, явись мне снова. С этой мыслью, вновь мучимый нестерпимой головной болью, я погрузился в тревожный сон. Во сне я убегал от каких-то бесформенных темных сущностей. Они гнались за мной по незнакомым, источавшим зловоние улицам и переулкам, мимо мрачных домов с пустыми черными окнами. После мне снился родной Бансинг с заброшенными фермами и голыми осенними полями. Ричард Бордхэм так и не посетил мои сновидения. Однако где-то в закоулках подсознания у меня созрела мысль, первой пришедшая в голову после пробуждения. Что если художник таким образом просит меня рассказать его историю всему миру? Я должен написать роман о судьбе Бордхэма, во всех подробностях описывая что именно привело его к бесславному концу. Теперь все кусочки пазла сошлись в моей голове в единую картину. Дух художника связался со мной, ибо знал, что я писатель. Ричард решил, что мы можем помочь друг другу. Он поможет мне прославиться с новой книгой, а я помогу человечеству понять кем на самом деле был безумный абстракционист.

На следующий день мигрень начала терзать меня прямо с утра, и в лечебнице мне никак не удавалось сосредоточится на работе. Вялый и сонный, я с трудом понимал, чего от меня хотели врачи и медсестры. Все буквально валилось из рук. Я снова начал курить, хотя до этого держался почти год. После обеда, чтобы хоть как-то освежить затуманенную голову мне захотелось пройтись по саду. Накануне ударили первые заморозки и сейчас с неба сыпалась белая мелкая крупа. Я достал из кармана пачку лаки страйк, и уже зажав губами сигарету вдруг понял, что забыл зажигалку в ординаторской. Внезапно перед моим лицом возникла мужская рука с зажжённой спичкой. Я прикурил, затянулся и собирался поблагодарить обладателя этой руки, когда с ужасом узнал в нем Ричарда Бордхэма. Он стоял прямо передо мной в старомодном костюме и сострадательно улыбался. Знаете одно дело постфактум понимать, что имел контакт с призраком, и совсем другое - видеть его воочию, понимая КТО он. Не то от холода, не то от испуга меня начал колотить жуткий озноб.
- Мистер Бордхэм,- проговорил я дрожащим шепотом. - Я знаю кто вы. И, кажется, знаю что вам нужно.
Художник ничего не ответил, продолжая все так же стоять, улыбаясь и глядя куда-то сквозь меня.
- Я сегодня же сяду за роман. Мистер Бордхэм, скажите, - вы же хотите именно этого, хотите, чтоб я создал книгу о вашей жизни? - я хотел было прикоснуться к живописцу, но ощутил, как кто-то прикоснулся ко мне сзади. От неожиданности и нервного напряжения я вскрикнул и даже подпрыгнул. Рядом стояли доктор Стивенсон и Марджори.
- С кем вы разговариваете мистер Хоровиц? - очень мягко, как обычно говорят с детьми, спросил меня врач.
- Я... Здесь мистер Бор... - я огляделся и понял, что Бордхэма рядом нет.
- Мистер Бордхэм? Ричард Бордхэм? - договорил за меня Стивенсон. - Доктор Поллсон сообщил мне что вы общались с этим давно почившим художником. - Мистер Хоровиц, вы последнее время сам не свой.
- Барни, тебе нужна помощь, - нежно и с участием пролепетала Марджори.
Не пойму по какой причине - не то из-за крайнего нервного истощения, не то из-за мигрени, не то от игр, в которые со мной играл призрак Бордхэма, я внезапно разрыдался как пятилетний ребенок, у которого отняли игрушку.
- Пойдем в клинику Барни, - Марджори заботливо взяла меня под руку, и мы втроем медленно поплелись ко главному входу приюта Зеленые Сосны.

...

Сегодня мой первый день в Грин Пайнс в качестве пациента. Мог ли я подумать восемь лет назад, когда еще молодым и полным сил в первую рабочую смену знакомился с обитателями приюта, что настанет момент и я окажусь одним из них? Ричард Бордхэм явился мне ночью и не сказав не слова до рассвета просидел у моей кровати. Он глядел на меня все тем же сострадательным взглядом, как заботливый отец смотрит на умирающего ребенка. А я смотрел на него и не мог сомкнуть глаз. Но может напротив - я спал и все это сон, насланный на меня духами, которых удалось-таки призвать. Я всегда верил в потусторонний мир, но и в нем должна быть какая-то логика. Что хочет от меня сумасшедший художник? Почему не спас бедного Барни от заточения здесь? Или именно этого он и добивался? Несчастным скукожившимся зародышем я лежал на голой кровати, когда в мою палату вошла сестра Марджори.
- Как ты, Барни? - она присела на уголок кровати и участливо погладила мой лоб. У меня не был ни сил, ни слов для разговоров, и я ответил ей слабым стоном.
-Бедненький... Я принесла тебе лекарства. Назначение доктора Стивенсона. Давай-ка их примем. - Мардж поставила на прикроватный столик таблетницу, и по одной теплыми пальцами запихивала мне в рот цветные пилюли. Я проглотил их. Мне было все равно.
К завтраку мне помогла спуститься сестра Берч. Когда я, слабо волоча ноги зашел в столовую, наполнявший ее галдёж прекратился, и в оглушающем молчании на меня устремились десятки глаз- сочувствующих, ликующих, ехидно усмехающихся.
Мистер Стоуни, толстяк Робстон, миссис Корвелл, Расти Пикет и Боб Ливингстон, Дана Карлайл и Арни Сьюит. Все они уставились на свихнувшегося медбрата Хоровица, который еще вчера ставил им уколы, а сегодня посмотрите сам пускает слюни и скоро начнет ходить под себя.
- Добро пожаловать в Грин Пайнс, Барни - язвительно отрезала миссис Корвелл.
- Не будь такой стервой Линда, - урезонил ее вечно оптимистичный мистер Стоуни. Он подошел ко мне, и потрепав меня за плечо, ободряюще сообщил на ухо - ты обязательно поправишься, Барни.
- О, конечно он поправится! - не унималась Корвелл, - мы все здесь уже который год идем на поправку. Ты не заметил Бобби?

Вечером я с разрешения доктора Стивенсона (да, теперь мне нужно спрашивать разрешение, ибо док считает меня склонным к суициду) вышел побродить по осеннему саду. На аллее, ведущей от главного входа клиники к плодовым деревьям мне повстречался Расти Пикет.
- Барни, дружище, - радостно окликнул он, - поболтай со мной, как в старые добрые.
Я остановился возле его коляски, и мы оба задумчиво закурили.
-Что же с тобой стряслось Барни? - спросил Расти и выпустил тонкую струйку дыма.
Я не знал, что ответить и лишь вяло пожал плечами, сделав очередную затяжку.
- Не переживай, братишка, - Пикет похлопал меня по руке, - помнишь, что я тебе говорил? У нас с тобой еще кое-что да осталось. - Он показал до стремительно тлеющий окурок сигареты.
И я вдруг понял, что Расти чертовски прав. Мне больше не нужно переживать изза отказов журналов и издательств, не нужно вытирать рвоту за такими как Эмма Бинкс, не нужно думать о дне грядущем и тревожно мусолить прошлое. Я буду просто жить в Грин Пайнс, есть свой завтрак, получать свои таблетки, нюхать в весеннем саду фиалки и фрезии, украшать к рождеству бумажными гирляндами приютскую столовую и вести задушевные разговоры с доктором Стивенсоном. Он запишет все что я скажу и мои слова наконец окажутся напечатанными. Правда это будет не мой роман, а справочник по психиатрии за авторством самого доктора. Но что поделать. Хоть на это Барни Хоровиц да и сгодился. Как хорошо в Зеленых Соснах! Как прекрасно что я здесь работал, как славно что я знаю где достать простыни и сколько их нужно чтоб выдержать мой вес. Все просто отлично! Не правда ли мистер, Бордхэм? Почему вы молчите? Вы же именно этого и хотели.