Последний рассвет

Последний день жизни Клима был полон потрясений.

Ещё вчера, возвращаясь домой, он слыхал, как люди по всем углам встревоженно перешёптывались, что, мол, бояре пошли против царя Димитрия Иоанновича. И вот сегодня, уже с раннего утра, толпы народа заполонили улицы.

Сначала, разбуженная громкими голосами, подскочила мать, затем встал и Клим. Женщина, укутавшись в тёплый платок, боязливо выглянула в окошко.

— Что там происходит? — мрачно спросил Клим, зачёрпывая ковшом из ведра воды и отпивая глоток.

— Непонятно. Ох и недобрые времена пошли! Сходил бы посмотрел, что такое, небось, снова напасть какая, — прошептала женщина поспешно перекрестившись.

Клим, недовольно крякнув, надел старый отцовский кафтан и подпоясался. Ему уже исполнилось шестнадцать. Не по годам высокий, но очень тощий, парень выглядел нескладным, да и последние голодные годы наложили на него свою печать. Кафтан висел на худом теле, словно на пугале.

— Запрись, — буркнул Клим, когда матушка всучила ему горбушку уже порядком засохшего хлеба.

— Вот, по дороге хоть погрызёшь, — сказала она и быстро перекрестила парня. — Да поосторожнее там.

Клим открыл покосившуюся дверь и, остановившись на пороге, оглянулся на матушку. За последние годы она сильно осунулась. Тёмные, как ночь, волосы стремительно поседели, глаза потухли. После гибели отца, мать, казалось буквально таяла на глазах.

Сестрёнка Глашка, свесив ноги, сидела на краю печи и что-то тихо говорила своей кукле, то и дело поднося к её нарисованному широко улыбающемуся рту маленькую деревянную ложку. Клим, кивнул матери и, плотно захлопнув за собой дверь, пошёл прямиком к центру. Мимо него, стремглав промчался знакомый.

— Кузьма, что случилось? — крикнул Клим ему вслед.

— Да на площади царя казнят! — выкрикнул в ответ мужчина и скрылся за поворотом.

Клим остановился, как вкопанный, по спине пробежался неприятный холодок, он ещё помнил лик мертвого Федора Борисовича. Народу тогда объявили, что царь с матерью отравились сами, якобы боясь кары божьей и народного гнева за преступления своего родителя. Однако все видели синяки на царском лике и следы удушья на шее. Но самое страшное, что никто не удосужился закрыть умершему царю очи. В пронзительно-голубых глазах застыли животный страх и мольба. Этот жуткий взгляд ещё долго преследовал Клима во снах. А ведь царь Федор Борисович был его старше всего-то на каких-то пару лет!

Клим прибавил шагу. На площади уже собралась огромная толпа, люди сбились плотной массой, но он продолжал щемиться вперёд, раздвигая их локтями и не обращая внимания на ругань в свой адрес, чтобы получше расслышать глашатого. Год назад никто не оплакивал Федора Борисовича, да и его отца тоже особо не любили. Поговаривали, что Борис Годунов не угоден Господу, оттого-то Бог и наказывает народ русский.

Вскоре после расправы с царской семьёй, приехал чудом уцелевший царевич Димитрий, в сопровождении бояр прибыла царица-матушка. Та признала сына да так растрогалась, что лишилась чувств.

Клим видел это собственными глазами,забрался на крышу конюшни вместе с другими мальчишками и хорошо разглядел царевича. В блестящих позолоченных доспехах он напоминал рыцаря из дальних земель. В душе Клим радовался, что добро восторжествовало: законный наследник трона вернулся домой, сохранённый богом и благословлённый на царство. Теперь уж наверняка всё наладится, не будет больше голода, заброшенных деревень и нищих на улицах. Так в тот счастливый для всех день думал не он один.

Заморосил дождь, небо хмурилось тяжёлыми серыми тучами, словно сама природа оплакивала предстоящую казнь.

— Неужто и вправду рискнут?! Убить самого царя да у всех на глазах… — тихо ахнул стоящий под самой крышей конюшни старик в замызганном кафтане.

— Дак говорят, не царевич он вовсе, поляки самозванца подсунули! — ответил ему высокий крепкий мужик со шрамом через всю щёку и зло сплюнул себе под ноги.

И вот на помост вышел седовласый боярин в богатых одеждах. Клим знал его, Василий Шуйский, тот, кто год назад истово клялся, что перед ними настоящий царевич Димитрий.

— Слушайте все! Народ московский, самозванец, подстрекатель, выдающий себя за Димитрия Иоанновича есть не кто иной, как беглый холоп Гришка Отрепьев! Сев незаконно на престол Российский, задумал он Россию погубить, земли полякам отдать, да предать православную нашу веру!

Народ загудел, толпа заколыхалась, в адрес самозванца послышались выкрики оскорблений.

В груди Клима всё заполыхало, всем сердцем он ненавидел высокомерных шляхтичей. Сопровождая приехавшего тогда царевича, они вели себя здесь по-хозяйски, не чтили порядков, чинили разбои да грабежи, насиловали женщин. Из-за них его отца сослали, из-за них он погиб!

И вот уже крик Клима слился с возмущёнными воплями толпы.

Да, ему повезло, он родился в семье стрельца. Их семья жила в белой слободе, и отец не платил больших налогов, как остальные. Но что может сделать обычный горожанин против великих мира сего? Лишь молчать. Что должен сделать муж, чью жену пытаются изнасиловать? Защитить. А что может сделать четырнадцатилетний мальчишка, когда его отца избивают военные поляки, получившие благословение новоиспечённого царя. Молчать, стиснуть зубы и смириться ради себя, своей матери и сестры, ведь больше у них никого нет. Именно это кричал ему отец, пока его привязывали за ноги к лошади.

Публичной казни царя не было, стрельцы вынесли уже мёртвое тело. Один из бояр нацепил самозванцу на голову колпак скомороха. — Пусть сам пляшет под польскую дудку! — выкрикнул он и ухмыльнулся.

Толпа одобрительно завыла, люди бросились вперёд, сметая жидкий строй стрельцов, стоящих цепью лишь для вида, и стали топтать мёртвого сапогами, а кто не смог пробиться ближе, кидал в труп камни.

Наконец и Клим прорвался к желанной цели. Он весь вспотел, хотелось ударить кулаком, ногой, вырвать клок волос, сделать то, что позволил лжецарь делать полякам с его отцом, но когда увидел истерзанное окровавленное тело, ему не хватило смелости нанести удар. Снова перед ним встали широко распахнутые мёртвые глаза Федора Годунова, вспомнилось, как ликовала его душа, когда Димитрий въехал в Москву.

— Не Димитрий, Гришка Отрепьев! Беглый холоп дурачил нам головы столько времени! Хотел погубить! — Клим, взъярившись, пнул со всей силы тело. Потом ударил ещё и ещё раз. Глаза застилали слёзы.

Отчего он плачет? От обиды? Оттого, что хоть так может отомстить за батьку?

Постепенно его ярость сошла на нет, напор ослаб, силы покинули его. Клим начал задыхаться, толпа орала, напирала, давила со всех сторон, грозя затоптать и его, и парень стал проталкиваться к краю. Люди, войдя в раж, бесновались и выли. Тут и там слышались злые выкрики.

— Идём бить поляков!

— Да, пусть проваливают!

— Ребята, все за мной!!

Виски Клима сдавило будто тисками, в ушах зазвенело. Дикий липкий страх пробрался в душу, сжал сердце, ноги стали ватными, уши заложило. Крики и возгласы остались где-то далеко, он почувствовал чей-то пристальный тяжёлый взгляд.

Клим оглянулся, пошарил глазами вокруг. Никто не обращал на него внимания. но он буквально кожей ощущал на себе буравящий взгляд хищника, что выследил добычу. Он всё вертел головой из стороны в сторону, светлые кудри намокли и закрывали обзор. И тут Клима резко развернул за плечи Прохор, высокий сильный мужик и встряхнул мальчишку, словно тряпичную куклу.

— Клим, а ну-ка успокойся! Давай бегом домой к матери, да накажи строго, чтобы из дома ни ногой! Понял?!

Парень лишь закивал головой.

Боль постепенно утихла, будто неведомый хищник потерял к нему интерес, и Клим быстрым шагом направился в сторону дома.

— Да, забеги и к Ксеньке моей, то же самое скажи, а сам возьми отцовскую саблю, будем защищать слободу, — крикнул ему вслед Прохор.

— От кого? — Клим остановился и обернулся, недоуменно вытаращив глаза.

— Начнут с поляков, а потом уже не остановятся. Надо молить бога, чтобы город не заполыхал. Давай бегом! — рявкнул Прохор, и Клим помчался со всех ног по пустой улице.