Последний раунд

С неба сыпал мелкий снежок, в свете фонарей похожий на падающий рой белых мошек, а лёгкий морозец пощипывал кончик носа и щёки. То ли монумент, то ли обелиск «Росток» – его всё время называют по-разному – тянулся вверх раздвоенным змеиным жалом. А рядом – прямоугольная стела с именами павших в Великую Отечественную земляков-пензенцев. Или пензяков. Второй вариант мне больше нравился, как и, похоже, главному редактору газеты «Молодой Ленинец». Там тоже предпочитали слово «пензяк». В Перми вон тоже пермяки. А вот в «Пензенской правде» писали «пензенец». А как тогда это будет звучать в женском роде? Пензенка, что ли? Бред какой-то! Вот пензячка – вполне адекватный вариант.

Вспомнилось, как вот в эту прямоугольную стелу у Ростка в 1967 году на 50-летие Октябрьской революции замуровывали послание потомкам. Нас тогда, первокурсников политеха, пригнали для массовки, как и первокурсников пединститута, да ещё и школьников. Пятьдесят лет спустя, в 2017-м, капсулу извлекли и зачитали текст послания. Я там не был, но в газетах его публиковали, и на информационных сайтах тоже.

Какими же наивными казались эти слова… И какими чистыми, полными надежд и устремлений. Только вот все эти устремления рухнули в декабре 91-го.

Я невольно сделал глубокий вдох и тут же закашлялся. Судорожным движением достал из кармана носовой платок, приложил к губам. Кашель получился затяжным, лёгкие, казалось, просто выворачивает наизнанку. Наконец, закончив кашлять, оторвал платок от губ. На светлой ткани проступили тёмные пятна.

М-да, рак на последних стадиях – вещь хреновая. Метастазы уже проникли в соседние органы, и жить мне, по самым оптимистичным прогнозам, оставалось от силы месяца три. А всё, как сказал мне лечащий врач, из-за курения. Курил я с 10-го класса, и не бросал, даже когда ходил в секцию бокса. Занимался вплоть до окончания института, даже на всесоюзных соревнованиях выступал, добравшись до КМС. Правда, в день соревнований позволял себе только одну сигаретку с утра, а следующую – уже после выступления. Знал бы, чем всё закончится – бросил бы моментально. А когда узнал – было уже поздно.

Со стороны Суры слышались детские крики. Там на расчищенном от снега прямоугольнике льда гоняла шайбу детвора. Освещения набережной хватало, чтобы свет достигал импровизированного катка, к тому же снег играл роль своего рода отражателя, так что ребятне играть было вполне комфортно.

И вроде ледовых площадок в городе полно, а всё равно некоторые предпочитают играть в хоккей на свежем воздухе. Как и моё поколение в те далёкие 60-е. Правда, у нас была хоккейная «коробка», которую наш дворник дядя Витя каждую зиму заливал водой из шланга – вот тебе и каток.

Вот только рискуют парни. Зима по существу началась неделю назад, в первых числах декабря, когда несколько дней стоял крепкий морозец. Лёд ещё тонкий, как бы чего не случилось…

Ладно, ещё один променад до конца набережной – и поплетусь в свою холостяцкую квартиру, готовить ужин. А мог бы и в онкологии сейчас лежать, есть больничную пайку, но сам отказался от госпитализации, когда стало ясно, что обречён.

Да и что горевать-то особо… Нет, умирать всегда страшно, но всё-таки 75 лет – возраст волне достойный. Пожил немало, немало и повидал. Закончив мехфак политеха (а заодно и военную кафедру, наградившую меня погонами лейтенанта), какое-то время поработал на заводе «Пензхиммаш». А затем мне поступило совершенно неожиданное предложение отправиться в зарубежную командировку. Правда, в какую-то Гвинею, которую на карте так сразу и не найдёшь, инженером строить бокситодобывающий комплекс. «Пензмиаш», оказывается, выступал в роли какого-то там партнёра. Подумал, и согласился, благо что желающих ехать к чёрту на кулички, как потом уже выяснилось, было не так уж и много. В Гвинее подхватил малярию, но ничего, выкарабкался. Хотя печень ещё долго давала о себе знать. А вот отец – нет. Тоже рак лёгких, это у нас прямо-таки что-то наследственное. Полтора года боролся с заразой, но та оказалась сильнее.

Получил письмо из дома только три недели спустя после смерти отца, мать писала, что его схоронили на Ново-Западном кладбище. В Пензу вернулся почти два года спустя. Первым же делом с матерью поехали на кладбище, ещё через месяц на могиле отца стоял вполне приличный памятник из гранита, резко выделявшийся на фоне стандартных «парусов» из листов металла, окрашенных в чёрный цвет. Всё-таки в командировке я неплохо заработал валютных рублей, которые ещё по прилёту в Москву у фарцовщиков возле «Берёзки» обменял на обычные. Понятно, не по официальному курсу.

Я продолжил работать на «Пензхиммаше», а в 83-м, когда я уже дослужился до начальника участка, случилась очередная командировка. На этот раз на Кубу. К тому времени я успел жениться и развестись, а в дальнейшем в ЗАГСе появлялся только пару раз на чужих свадьбах.

На Кубе на месторождении у городка Моа строился завод по производству никеля и никелевого концентрата из никель-кобальтовых руд. Добыча никеля уже шла, и в воздухе постоянно ощущался железистый привкус. Возможно, первый шаг на пути к раку лёгких был сделан именно там.

Тем не менее мне там нравилось. Атлантический океан рядом, можно было купаться хоть каждый вечер. А ещё перед самым возвращением в Союз я встретил Анхелу. Мулатка с ангельским именем и впрямь походила на ангелочка. Познакомились мы с ней как раз на пляже. Она пришла с подругами – такой же мулаткой и негритянкой. Посматривали девчонки на меня, загорающего, я им улыбался, рукой помахал. Потом Анхела подошла и спросила, не русский ли я… К тому времени я кое-как освоил испанский, так что худо-бедно нам удалось поболтать.

А потом я пригласил её в бар, решил посорить валютой. Когда уезжал, то не имел понятия, что Анхела носит под сердцем моего ребёнка. Узнал об этом уже в Пензе, когда распечатал присланное с Кубы письмо – перед отъездом мы обменялись адресами. В письме на испанском, который я кое-как перевёл с помощью с купленного в «Букинисте»[1] словаря, Анхела писала, что родила девочку через восемь месяцев после моего отъезда. Назвала её Марией в честь своей матери. Там же в конверте было небольшое цветное фото девочки не старше года.

Как порядочный человек, я обязан был на ней жениться. На Анхеле, а не на Марии, конечно же. Но моя возлюбленная приписала, что недавно вышла замуж за инженера Эдуардо Гонсалеса, который взял её с чужим ребёнком, и Мария для него теперь как родная дочь. Однако я всё равно навсегда остался в её сердце.

Я написал ответное письмо, в котором описывал, как люблю Анхелу, и спрашивало, чем я могу ей и моей дочери помочь? Может быть, они нуждаются в деньгах? Отправил международным, но не знаю, дошло ли оно до адресата – больше Анхела писем мне не присылала.

А то письмо, от моей мимолётной возлюбленной, я даже маме не показывал, однако об этой ситуации каким-то образом узнали в горкоме партии, и мне, как коммунисту, влепили выговор.

— Предохраняться надо было, балда, — шепнул мне уже после собрания инструктор горкома Лёня Седов. — Это тебе ещё повезло, что она претензий не предъявила, и удачно выскочила замуж.

В общем, как-то у меня с личной жизнью не сложилось. Остался закоренелым холостяком. Анхела мне больше не писала. Я пытался как-то вырваться на Кубу, но не по моему карману были такие перелёты. Потом, когда в моей квартире появились компьютер и интернет, я всё-таки нашёл постаревшую, но не потерявшую привлекательности Анхелу Гонсалес в одной из соцсетей, ныне признанной экстремисткой. И там было множество фото и с мужем, и с Марией, и с младшим сыном, как я понял, рождённым от Эдуардо. Дочка стала совсем уже взрослой, выросла настоящей красавицей, я даже в ней увидел какие-то свои черты. Интересно, мать сказала ей, кто её настоящий отец? Или она этого Эдуардо считает своим биологическим отцом? Скорее всего, так и есть.

Я ничего писать не стал, нашёл страничку самой Марии, посмотрел фотографии. Судя по всему, дочка училась в университете, уже на старших курсах. Мария Гонсалес… А ведь могла бы быть Марией Шелест. Марией Захаровной Шелест. Хотя у них тут отчества не в чести. А с другой стороны, иной раз всех предков перечислят. Вон Пеле взять… Полностью он Эдсон Арантис ду Насименту. Правда, это португальский, ну, невелика разница. Я ещё вон Месси помнил – Лионель Андрес Месси Куччиттини. Так что вопрос тут довольно спорный.

Больше я на их с матерью страницы не заходил, и вообще удалил из этой соцсети свой аккаунт. Сейчас Анхеле должно быть лет 65, а Машка приблизилась к возрасту, когда баба – ягодка опять. Небось нарожала мне пяток внучат. Ну или хотя бы парочку.

Карьера после того случая с внебрачной дочкой не особо заладилась. Когда распался Советский Союз, и на заводе стало совсем туго, я пытался уйти в частный бизнес. Поначалу вроде бы всё складывалось неплохо, но затем наехала братва, предложив платить за «крышу». Я этих ребят послал лесом, а вскоре мой ларёк сгорел. На этом весь бизнес кончился. Ещё и денег остался должен человеку, который дал мне взаймы на раскрутку своего дела. Пришлось продать «девятку», чтобы закрыть долг.

А с одним из этих козлов, что на меня наехали, я разобрался. Встретил его совершенно случайно у Центрального рынка, проследил за ним и, когда тот миновал подворотню на Володарского, догнал и отмудохал так, что этот урод так и остался лежать в подворотне. Челюсть я ему, кажется, всё-таки сломал.

Думаю, не успел он меня разглядеть в полусумраке, или просто не узнал, но, как назло, мимо подворотни в этот момент проезжала патрульная машина. И кто-то из находившихся в ней успел запечатлеть момент драки, вернее, избиения. Убегать я не стал, почему-то сразу накатила какая-то апатия, и дал себя усадить в машину, пока лежавший на припорошённом снежком асфальте браток постепенно приходил в себя. Ему и «скорую» вызвали, только после этого меня повезли в отделение.

Я честно рассказал, за что избил негодяя, однако тот, уже в травматологическом отделении областной больницы, дал показания, что вообще меня не знает, и понятия не имеет, за что я на него накинулся с кулаками. И в дальнейшем придерживался этой же версии.

В общем, дали мне три года общего режима, которые я отбывал в Терновке[2]. Учитывая, что ещё в институте освоил ко всему прочему и сварочное дело, о чём была сделана соответствующая запись в корочках, предлагавшихся к покрытому пылью дипломе, без работы я не сидел. Моё умение обращаться и со сварочным аппаратом, и с газовым резаком нашло применение за колючей проволокой, а зачастую меня вывозили и за пределы зоны. К примеру, когда начальник колонии, проживающий в частном доме, делал пристрой, и мне приходилось выполнять сварочные работы. За спасибо, само собой, но уж тут выбирать не приходилось.

Вместе со мной отбывал срок и известный на всю страну катала с погонялом Джем. Сблизил нас тот факт, что я буквально спас ему жизнь, когда один из проигравшихся зеков подстерёг Джема возле механического цеха, и кинулся на каталу с заточкой. Я оказался к месту событий ближе всех, и не дал разыграться трагедии, одним ударом отправив потенциального убийцу в нокаут. Уж лучше так, чем дурак корячился бы по тяжкой статье ещё лишние лет семь-десять на «строгаче», а другой вообще отправился бы общаться с архангелами. Или с чертями, тут уж не мне решать.

Понятно, что после того, как я спас ему жизнь, Джем заявил, что отныне он у меня в должниках, и если у меня возникнут с кем-то из сидельцев тёрки, то я могу обратиться к нему за помощью. Тёрок у меня не возникало. Тот, кого я отправил в нокаут, отомстить уже не мог, так как был блатными отправлен под шконку, и вскоре вскрыл себе вены, после чего оказался в больничке, а оттуда был переведён в другую колонию. Причём долг на нём так и висел. В то же время, глядя, как Джем виртуозно обращается с картами, словно какой-нибудь Амаяк Акопян, я не удержался и пристал к нему с просьбой научить хоть каким-то карточным трюкам.

И Джем не отказал. По УДО я вышел на год раньше назначенного срока, и за оставшиеся месяцы с небольшим катала научил меня многому. Если верить его словам, я оказался способным учеником. Конечно, до учителя мне было ещё далеко, но я и впрямь мог бы при желании зарабатывать на жизнь игрой в карты. Однако всё же выбрал профессию, с которой уже свыкся в зоне.

После выхода на свободу я устроился сварщиком в одну из частных строительных компаний, возводивших коттеджи для новых русских. Через пару лет снова обзавёлся автомобилем, теперь уже подержанным «Volkswagen Jetta» 89-го года выпуска. Потом были другие компании, и везде я варил и резал, резал и варил. Думаю, что ещё и от этой работы моим лёгким хорошенько досталось, это ж, можно сказать, профессиональнее заболевание. Уже к пятидесяти годам мой кашель стал затяжным, а по утрам приходилось отхаркиваться какой-то мерзкой слизью. Впрочем, до пенсии дотянул.

В 2001-м тихо, во сне, скончалась мать. Словно бы что-то предчувствуя, незадолго до её ухода показал ей письмо от Анхелы и фото Марии. Она долго молчала, а затем сказала:

— Ну хотя бы Бог внучкой наградил.

И больше ничего не добавила. А через неделю матери не стало. И я остался один в этой 2-комнатной, но просторной и с высокими потолками квартире. Дома на улице Кирова, растянувшиеся от сквера Славы до ЦУМа, были ещё сталинской постройки, где не экономили на комфорте будущих жильцов.

Со стороны катка снова послышались крики. Только на этот раз в них пробивался не обычный азарт, а какая-то тревога, я бы даже сказал, паника. Что именно кричат мальчишки, отсюда было не разобрать, однако я даже при своих минус двух (очки я принципиально не носил) разглядел, как в полынье, которой ещё с минуту назад, когда я бросал взгляд на каток последний раз, не было и в помине, барахтается человек. Похоже, один из юных хоккеистов. Даже не барахтается, а из последних сил цепляется за кромку льда. Его же ведь ещё и коньки должны вниз тянуть. Хотя, наверное, больше намокшая одежда.

Остальные игроки находились на безопасном расстоянии от полыньи, разве что один из них пытался протянуть тонущему товарищу свою клюшку. Но у того, похоже, от холода просто онемели пальцы, он попросту не в состоянии схватить спасительную деревянную палку.

Твою ж мать… Как в воду глядел, когда думал про тонкий лёд! Не раздумывая ни секунды, я бросаюсь к катку. И вот, сбросив пальто, уже пластаюсь по льду, подбираясь к несчастному мальчишке.

— Держись, парень, сейчас я тебя вытащу, — говорю, глядя в его расширенные от ужаса глазёнки.

Пацану лет двенадцать, от силы тринадцать. Я протягиваю руку, чтобы схватить его за шиворот тёплой куртки, но в этот момент пальцы мальчишки разжимаются, отпуская кромку льда, и он моментально исчезает в чёрной воде.

Не-е-ет!.. Я встаю на колени, а затем, набрав в свои полудохлые лёгкие воздуха и мысленно молясь, чтобы не скрутил кашель, ныряю в полынью. Всё-таки плавал я с детства хорошо, и к старости навыков не растерял, каждое лето старался бывать на водоёмах.

Открываю глаза… Чернота, ни зги не видно. А вода такая холодная, что, такое ощущение, сейчас глазные яблоки превратятся в ледышки. Раскинув руки, пытаюсь нащупать парнишку, но тот, скорее всего, под тяжестью коньков ушёл вниз. Ситуация практически безнадёжная. Но всё же делаю несколько гребков, пытаясь опуститься насколько возможно.

В голове проносится мысль, что для своих преклонных лет у меня ещё вполне неплохая физическая форма, другой на моём месте только до этой полыньи ковылял бы полчаса. Если бы ещё не это проклятые лёгкие…

Ну где же ты, будущий Харламов?! И тут мне везёт! Нащупываю пальцами правой руки что-то округлое, словно бы покрытое тонкими и короткими водорослями. На самом деле. Конечно же, не водорослями, а волосами. Хватаюсь за них и тащу горе-хоккеиста наверх. Тот, кажется, ещё дёргается. Теперь бы только мимо полыньи не промахнуться, иначе вместе так и останемся подо льдом.

Поднимаю лицо и вижу слабые отблески, размытые толщей воды. Как же трудно тащить и себя, и этого парня с его чёртовыми коньками. И воздух, как назло, заканчивается. Из последних сил делаю ещё пару гребков свободной, левой рукой. Как же правой не хватает! Но она держит утопающего, не разожмёшь пальцы. Я делаю ещё один отчаянный гребок, и в следующий миг онемевшие пальцы нащупывают над головой что-то твёрдое. Лёд!

А где полынья?! Практически потеряв надежду на спасение, лихорадочно шарю ладонью по гладкой поверхности, и спустя несколько томительных секунд пальцы вдруг пронзают поверхность воды. Есть! Вот она, полынья! Почти ослепший, готовый вдохнуть в лёгкие воду, я выныриваю на поверхность и с наслаждением втягиваю в себя воздух. Боже, как же хорошо просто дышать!

Но не забываю и о своём «грузе». Подтягиваю утопленника насколько могу к кромке льда.

— Принимайте парня, — как мне кажется, кричу, а на самом деле из моего горла раздаётся сдавленный сип.

Однако меня услышали, ну или, скорее всего, попросту ждали, когда из полыньи кто-нибудь появится. Причём хватают спасённого крепкие мужские руки, и голос я слышу мужской:

— Тащу!

Тащи, тащи, а то я очень уж устал. Для 75-летнего старика такие подвиги – это уже за гранью. Вот только, избавившись от мальчишки, и увидев, как того отволокли от полыньи, понимаю, что своими отмороженным конечностями не могу держаться за кромку льда, я вообще не чувствую своих пальцев. А мокрая одежда и ботинки, которые я так и не стащил с ног, тянули меня вниз.

— Вроде живой парень, — доносится до меня всё тот же голос. — Пацаны, оттащите его подальше, я пока помогу мужику выбраться.

Да уж, помочь мне не мешало бы. Последним усилием воли я попытался подтянуть себя из воды на лёд, но вместо с каким-то странным равнодушием увидел, как пальцы разжались. Хотел было закинуть на лёд предплечья, однако руки меня совершенно не слушались.

— Дед, держись!

Это было, последнее, что я услышал. После этого надо мной сомкнулась тёмная гладь воды, в которой я завис, словно бы космонавт в открытом космосе. Вот только без ранца с дыхательной смесью.

Не знаю, как долго я смог задерживать дыхание, но рано или поздно я должен был сделать вдох. И вместе с ним мои пронизанные метастазами лёгкие наполнились обжигающей жидкостью, будто бы я вдохнул расплавленный свинец. Последней мыслью, мелькнувшей в угасающем сознании, стало радостное – несмотря на весь ужас происходящего – осознание того, что всё-таки жизнь прожита не напрасно. Что хотя бы перед уходом в вечность я сумел сделать то, ради чего, возможно, и прожил все свои 75 лет.

[1] Один из популярных в советские времена книжных магазинов Пензы, существующий до сих пор.

[2] Микрорайон (в то время окраина) Пензы, где находилась колония общего режима ЯК 7/5.