Последний разлом

13.10.443

Я чувствую, будто мне в грудную клетку засунули камень. Камень тяжелый и холодный. Когда я дышу, то чувствую его шершавые края, покрытые мелкими ямочками. Жить с камнем не очень приятно, потому что он мешает дышать, и иногда кажется, что ты во сне – пытаешься взлететь, но по факту просто делаешь какие-то странные пассы руками, похожие на плавание в надувном круге. У меня не очень хорошо получается объяснять, поэтому попрошу вас не ругаться. Все-таки я не писатель и не кто-то в этом духе. Вообще, этот дурацкий дневник меня буквально заставили вести. Наверное, чтобы отслеживать местоположение камня – как он движется в пространстве моего тела, и какие с ним происходят изменения. В конце концов, это серьезный прорыв в науке. Мало кто умудряется жить с камнем в груди. Может быть, я такой один во всем мире.

Док говорит, что никакого камня нет, но я знаю, что он просто врет, чтобы меня успокоить. Это же его работа – успокаивать людей. Если бы он плохо успокаивал, ему бы не платили. Ну или платили бы, но мало, и ему пришлось бы съехать со своих модных апартаментов. Апартаменты я не люблю еще сильнее, чем Дока. Вообще, я в принципе не люблю все, где слишком много света, воздуха и стекла. Стекло внушает мне неясное чувство опасности, и камень начинает особенно гнусно зудеть. Могут ли камни зудеть? Понятия не имею, я не биолог и не почвовед. Кстати, когда я учился в школе, всем, кто учился плохо или недостаточно, угрожали отправкой на факультет почвоведения. Возможно, это просто такое прикрытие для вживления камней в неокрепшие организмы. Так, кажется, я опять сбился с мысли. Так вот, я терпеть не могу стекла. Чем стекло больше, выше и, как сейчас модно говорить, панорамнее, тем более неуютно я себя рядом с ним чувствую. Иногда я слышу, как оно дрожит. Стекла ужасно непрочные, и я не понимаю, почему нельзя строить дома без них. На небе все равно не происходит ничего интересного, кроме вялого движения серых облаков, а на улице происходит исключительно какая-нибудь мерзость, на которую и смотреть-то не хочется.

Чересчурность света мне тоже не особенно нравится. Свет выжигает душу, превращая ее в голый скелет с подгоревшим мясом больных мыслей. Мысли обычно воняют дешевым машинным маслом. Хотя эту строчку надо вычеркнуть, потому что такое писать нельзя. Док говорил, что мысли не могут пахнуть. Он опять врет, но спорить с ним нельзя, это плохо кончится. Большие пространства хуже стекол и ламп вместе взятых. Мне нравятся места с низкой крышей, с укромностью, с плотными стенами. Когда вокруг слишком много пустоты, она может начать вести себя чересчур фривольно. Например, щекотать или внезапно пинать в живот, так, что дыхание сбивается, и перед глазами начинают мельтешить мушиные искры. И почему-то все эти ненавистные мне состояния я вынужден раз за разом переживать, как будто мне недостаточно разнообразных мучений, которые свалились на мою голову.

Когда мы приходим домой, Дед каждый раз спрашивает, стало мне легче. Мне не становится, и, более того, эффект все эти сеансы имеют прямо противоположный. После них я либо злюсь, либо плачу. Это я делаю секретно, пока никто не видит. Не знаю, что хуже – злиться или плакать, но Деда раздражают оба этих состояния. Если честно, я понятия не имею, зачем он вообще так со мной носится. Он давно мог бы оставить меня одного, раз я причиняю ему столько неудобств. Я даже не могу выучить, как его зовут, просто он похож на какого-то деда из рекламы морковных палочек. Когда я спросил, сколько ему заплатили за съемки, он швырнул в меня чайником. Не попал, кстати. Наверное, в старости зрение действительно ухудшается.

Впрочем, чайник — это даже хорошо. Горячая вода полезна для нервов. Так говорил Док, а он человек образованный, ему виднее. Правда, потом он же говорил, что нервов у меня почти нет, а есть только какие-то сбои в химии головного мозга. Не знаю, как химия может болеть.

Кстати, после сеансов камень обычно ведёт себя странно. Сначала он как будто тяжелеет, оседает глубже, и я начинаю дышать чаще, потому что лёгкие работают неравномерно. Потом, через какое-то время, появляется зуд — не снаружи, а изнутри, будто по его поверхности кто-то проводит металлической щёткой. От этого становится очень трудно сидеть спокойно. Наверное, если просунуть руку между рёбрами, я бы смог его почесать. Это глупая мысль, потому что руки туда не пролезают, и вообще люди не устроены так, чтобы чесать внутренние органы. Хотя было бы удобно.

Сегодня Док опять задавал одни и те же вопросы. Спал ли я. Слышал ли голоса. Видел ли «образы». Слово «образы» мне не нравится, оно слишком гладкое и скользкое, как кусок мыла. Я сказал, что иногда вижу тени. Он сделал пометку и кивнул, как будто мы обсуждаем прогноз погоды. Потом спросил, чувствую ли я тревогу. Я сказал, что да, конечно чувствую, потому что жизнь — это объективно опасно. Он снова кивнул и улыбнулся той улыбкой, от которой камень всегда становится холоднее. Не знаю, как он это делает. Возможно, у него просто холодные зубы. В конце он сказал, что мне нужно продолжать вести дневник. «Фиксируйте ощущения», — сказал он. Я кивнул, потому что спорить с Доками бессмысленно.

Сейчас я сижу за столом и пишу, потому что он велел писать сразу после сеанса, пока впечатления свежие. Чернила немного расплываются, потому что пальцы дрожат. Камень сегодня особенно активный, как будто ему тоже не понравился Док. Может быть, камни тоже чувствуют людей. Это было бы логично. Я, например, чувствую некоторых людей на расстоянии, даже когда их не вижу. Например, Деда. Когда он рядом, воздух становится плотнее, как перед грозой, только без молний.

Он сейчас ходит по кухне и гремит посудой. Наверное, готовит чай. Он всегда готовит чай после моих поездок, как будто чай — универсальное лекарство от всех болезней, включая камни, психику и плохую погоду. Иногда мне кажется, что если бы мир начал рушиться, он бы просто поставил чайник и подождал, пока всё само наладится. В этом есть какая-то своя логика, хотя я её не понимаю. Я слышу, как он кашляет. У него тяжёлый кашель, мокрый, будто в груди у него мешок с гравием. Возможно, камни передаются по воздуху, как простуда. Это тревожная мысль, её лучше не развивать.

Кажется, он идёт сюда.

Надо заканчивать, пока он не начал читать через плечо. Он говорит, что не читает, но я ему не верю. Люди всегда читают чужие записи, если видят возможность. Это нормальное человеческое любопытство, его нельзя осуждать.

В общем, на сегодня всё. Камень на месте. Дышать можно, хотя и не идеально. Если произойдут какие-то изменения, я обязательно зафиксирую.

15.10.443

Суп оказался слишком горячим, но я всё равно его съел, потому что Дед смотрел. Он умеет смотреть так, будто ты лично виноват в ядерной войне, если не делаешь, как он сказал. Я обжёг язык и теперь чувствую его отдельно от остального организма — как маленький посторонний предмет во рту. Возможно, у меня теперь два камня, просто второй намного меньше и временный.

Дед сказал, что горячее «расширяет сосуды». Я не знаю, что именно он имел в виду, потому что сосуды у меня ассоциируются с банками для огурцов. Если они расширятся, огурцы просто выпадут наружу. Но спорить с ним бесполезно. Он уверен в своих знаниях так же, как Док уверен в отсутствии камня. Люди вообще очень уверены в вещах, которые не могут проверить.

После чая камень немного потяжелел, но перестал зудеть. Это можно считать улучшением. Док говорил, что после сеансов возможна усталость, эмоциональная лабильность и сонливость. Я не знаю, что такое лабильность, но звучит подозрительно, как название болезни кожи. Усталость действительно есть. Такое ощущение, будто меня разобрали на детали и собрали обратно, но забыли прикрутить несколько винтов. Вроде всё работает, но как-то криво.

Кухня у Деда пахнет рыбой и дымом. Запах въедается в одежду так, что его потом невозможно выветрить, даже если стоять под душем полчаса. Иногда мне кажется, что я сам начинаю превращаться в рыбу. Это неприятно, но, с другой стороны, рыбы не ходят к Докам и не ведут дневники. Дед сегодня опять ругался на таблетки. Сказал, что они делают из меня тряпку. Я не совсем понял, что плохого в тряпках. Тряпки полезные, ими можно вытирать воду. Но, кажется, он имел в виду что-то оскорбительное. Я сказал, что это лечение. Он фыркнул и начал греметь кастрюлями. Когда Дед злится, он всегда что-то двигает — мебель, посуду, ящики. Возможно, так он перемещает агрессию в пространство, чтобы она не оставалась внутри. Это довольно умная стратегия.

Потом он спросил, когда мне снова ехать в Центр. Я сказал — через месяц, если ничего не случится. Он хмыкнул: «Лучше бы не ездил». Я не стал уточнять, почему. Люди часто говорят вещи, с которыми бессмысленно спорить. Вот Док говорит, что наблюдение важно для динамики. Я не знаю, какой именно динамики, но звучит серьёзно.

За окном сегодня серо даже по местным меркам. Облака как мокрая вата, прилипшая к стеклу. Ветер с моря тянет сыростью, и где-то скрипит металл. Здесь много металла — старые конструкции, заборы, какие-то остовы, которые никто не разбирает. Иногда кажется, что город постепенно ржавеет, как старый корабль, просто очень медленно. Дед после ужина пошёл проверять сети на берегу и позвал меня с собой, но я отказался. Камень после поездок обычно ведёт себя нервно, лучше переждать. Он буркнул что-то про «слабые лёгкие» и ушёл, хлопнув дверью так, что посуда звякнула. Я остался один, и в доме сразу стало тише. Тишина тут плотная, почти вязкая, как если бы звук тоже боялся выходить наружу.

Я попытался почитать, но буквы расплывались. Тогда просто сидел и слушал, как ветер ходит вокруг дома. Иногда мне казалось, что вместе с ветром движется что-то ещё — не звук, а скорее ощущение. Будто кто-то проходит мимо стены. Когда Дед вернулся, то сказал, что сегодня рыбы мало. «Что-то их пугает», — сказал он. Я спросил, что именно. Он пожал плечами. Море, по его словам, «ведёт себя странно». Я не стал уточнять, как еще море может себя вести, чтобы его не злить.

Сейчас уже поздно. Камень на месте, тяжёлый, но терпимый. Я думаю лечь пораньше, потому что глаза сами закрываются. Если приснится что-нибудь необычное, запишу завтра. Хотя… пока писал последние строки, мне показалось, что в коридоре кто-то стоял. Просто тёмное пятно у стены. Я посмотрел ещё раз — ничего нет. Наверное, свет от лампы так падает.

На сегодня всё. Камень стабилен. Дыхание удовлетворительное.

17.10.443

Сегодня ночью мне приснился сон, который не растворился сразу после пробуждения. Обычно сны ведут себя прилично — исчезают, как только открываешь глаза, оставляя только обрывки, которые невозможно собрать обратно. Этот оказался упрямым. Он держался за меня, как мокрая одежда за кожу. Во сне был ветер. Это первое, что я запомнил. Ветер сильный, но не холодный, а наоборот — тёплый, сухой, как будто воздух нагрели заранее. Я стоял где-то высоко, и под ногами чувствовался металл. Он вибрировал, словно внутри него работали огромные механизмы. От вибрации у меня зудели зубы, и камень в груди тоже отзывался — странно, потому что обычно во сне я его не чувствую.

Рядом кто-то был. Я не видел лица, но знал, что это важно. Знаете, бывает такое чувство — когда человек рядом, и ты уверен, что он для тебя что-то значит, хотя не можешь объяснить почему. Вот так и было. От него исходило тепло, и от этого камень становился легче, почти невесомым. Это было приятно и одновременно страшно, потому что я не привык к лёгкости внутри себя.

Потом я услышал голос. Женский. Он сказал что-то вроде: «Смотри». Я поднял голову — и увидел небо. Настоящее небо. Не серое, не ватное, не мутное, а глубокое и яркое, такого цвета, который даже трудно описать. Что-то вроде синей краски, которой мажут лодки, но ярче, намного ярче. Как будто цвет существовал сам по себе, без примесей. Я смотрел и не мог понять, почему от этого становится больно. Камень в груди начал нагреваться, словно его положили в печь. Боль была резкая, но я не хотел отворачиваться.

Ветер усилился. Металл под ногами задрожал сильнее. Где-то рядом раздался грохот, будто что-то огромное треснуло. Женщина схватила меня за руку — я это точно помню. У неё были тёплые пальцы, шершавые на кончиках, как у людей, которые много работают руками. Она сказала ещё что-то, но звук утонул в шуме.

А потом я почувствовал свет. Не просто увидел — именно почувствовал. Он коснулся лица, глаз, груди. Камень внутри меня на секунду стал настолько горячим, что я подумал: сейчас он расплавится и вытечет наружу. Но вместо боли появилась странная лёгкость. Как будто внутри меня образовалась пустота, но хорошая, правильная. В этот момент женщина засмеялась. Смех был очень знакомый. От него под рёбрами что-то дрогнуло. Я попытался повернуться к ней, увидеть лицо, но не успел.

Проснулся. Серый потолок. Тишина. Камень холодный и тяжёлый, как обычно.

Я лежал и пытался вспомнить голос, но он ускользал. Осталось только ощущение — что я потерял что-то важное. Это неприятное чувство, потому что невозможно искать то, чего не помнишь. Когда встал, заметил, что ладонь болит. На коже тонкая царапина, будто я провёл рукой по металлу. Я не помню, чтобы вчера где-то царапался. Возможно, задел что-то во сне. Люди иногда царапаются во сне, это нормально. Док говорил про психосоматику. Хотя не уверен, что психосоматика умеет оставлять следы.

Камень сегодня ведёт себя странно. Он не просто тяжёлый — он как будто сдвинулся немного влево. Дышать можно, но ощущение непривычное, словно внутренности поменяли расположение без моего согласия. Я думаю, это из-за сна. Сны иногда влияют на организм. Например, если снится падение, просыпаешься с таким безумным сердцем, словно оно вот-вот разломает тебе грудную клетку. Значит, и нагрев камня во сне мог повлиять на его положение. Это логично.

Дед утром сказал, что я выгляжу «как после драки». Я ответил, что дрался с подушкой и победил. Он не оценил шутку.

20.10.443

Сегодня Дед всё-таки вытащил меня на рыбалку. Сказал, что сидение в четырёх стенах ещё никого не лечило, и посмотрел так, будто лично собирался доказать это на практике. Я пытался возражать, но он просто сунул мне в руки куртку и сказал одеваться. У него есть удивительная способность превращать просьбы в приказы, не повышая голос. На улице было сыро. Не дождь, а такая мелкая влажность, которая висит в воздухе и оседает на лице тонкой плёнкой. От моря тянуло солью и чем-то металлическим. Запах не неприятный, просто холодный. Когда дышишь, кажется, что лёгкие становятся тяжелее.

Берег у нас неровный, с кусками старого бетона и ржавой арматурой. Когда-то тут, наверное, было что-то полезное, но теперь просто обломки. Вода серо-зелёная, мутная, почти без волн. Иногда водяная поверхность меня пугает — она не колышется, а как будто слегка дышит. Я спросил у Деда, нормально ли это. Он сказал: «Море всегда дышит». Возможно, он прав. У него больше опыта общения с морями, чем у меня. Лодка у него старая, но крепкая. Доски пропитаны смолой и пахнут дымом. Я сел осторожно, потому что камень сразу напомнил о себе — тяжесть усилилась, как будто он реагировал на движение воды. Может быть, внутренние органы не любят качку. Это логично.

Дед работал быстро и уверенно. Сети, узлы, крючки — всё в руках у него двигалось так, будто он делает это не думая. Люди, которые много лет повторяют одно и то же действие, становятся похожи на механизмы. Не хочу его обидеть, просто наблюдение. Я попытался помочь, но запутался в верёвке. Он вздохнул и сказал: «Руки у тебя есть, а толку мало». Я ответил, что руки у меня декоративные, для красоты. Он фыркнул. Думаю, это был почти комплимент. Когда мы отплыли немного дальше, стало тише. Берег растворился в сером, и вокруг осталась только вода и звук мотора. В такие моменты пространство кажется слишком большим. Камень начал зудеть изнутри, и мне пришлось сосредоточиться на дыхании. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Я стараюсь считать, потому что счёт отвлекает мозг.

Пока Дед проверял сети, я смотрел в воду. В мутной глубине иногда мелькали тёмные пятна — рыба или мусор, непонятно. Один раз мне показалось, что что-то движется слишком быстро и неестественно, как будто скользит вдоль самой поверхности, но, когда я моргнул, ничего не было. Скорее всего, просто отражение. Вода любит обманывать глаза. Рыбы сегодня действительно было мало. В сети попались несколько мелких и одна крупнее, с бледными глазами. Я не знаю, бывают ли у рыб бледные глаза, но эта выглядела так, будто долго лежала без света. Дед сказал, что раньше ловилось больше. «Что-то их гоняет», — сказал он. Я спросил, что именно. Он пожал плечами и сплюнул за борт.

Мы сидели молча довольно долго. С ним удобно молчать, потому что он не требует разговоров. Это редкое качество. Камень постепенно успокоился, даже стал легче, чем дома. Возможно, дело в воздухе. Или в том, что вокруг меньше стен.

Потом Дед неожиданно спросил: «Тебе там опять что-нибудь снилось?». Я не сразу понял, о чём он. Потом вспомнил сон и ответил, что снилась всякая ерунда. Он посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал. У него взгляд тяжёлый, как будто он пытается увидеть сквозь кожу. Мне стало неуютно, и я отвернулся к воде.

Когда мы возвращались, мотор заглох. Просто кашлянул и замолчал. Вокруг стало тихо — настолько, что я услышал собственное сердце. И в этот момент мне показалось, что под лодкой что-то прошло. Не ударилось, не задело, а просто скользнуло. Маленькая подводная тень. Я наклонился посмотреть, но поверхность уже была обычной. Серой и мутной. Скорее всего, крупная рыба. Или доска. В воде много мусора. Дед завёл мотор снова, и мы поехали дальше, будто ничего не произошло.

Сейчас, когда пишу, камень чувствуется спокойнее, чем обычно. Возможно, организм просто устал и перестал реагировать. Но есть одно ощущение, которое не проходит — страх. Будто кто-то всё время находился под лодкой. Не рядом, а именно под. Глупая мысль. В воде полно живых существ, это нормально.

На сегодня всё. Камень стабилен. Дыхание удовлетворительное. Рыба есть.