Последний рейс

Нордманск был не просто городом. Он был волчьей ямой, пульсирующей язвой цивилизации, куда стекались беженцы надежд и контрабандисты мечтаний. Город-государство, стоявший как бы вдали от суетливого обычного мира, но вобравший в себя все пороки — шум, жадность, отчаяние и боль.

Ему были чужды границы, кроме тех, что он сам выстраивал из бетона, ржавчины и чужих костей. Он ничего не обещал и ничего не прощал, поглщая вокруг серые окрестности.

Издали город походил на чудовищную воронку. Стеклянные пики центра впивались в небо, а за ними, будто воронка атомного взрыва, архитектура опадала вниз — от башен к коробкам, от коробок к хибарам. Он был построен не по плану, а по инстинкту. Нордманск рос, как опухоль, без меры и смысла. У подножия одного из его холмов, где асфальт покрыт вечной пылью, облупившаяся панелька жалась к кирпичному дому викторианской кладки, пережившему, кажется, и чуму, и великую депрессию, и смену всех режимов.

Во дворе между ними стояли машины, как экспонаты из разных эпох, можно увидеть новые «Мерседесы», облезлые «Лады», потертые «Кадиллаки» с капотами, будто украшенными шрамами улиц. Каждая из них была историей. Каждая была чьей-то последней ставкой.

Из клубов и подвалов выливались звуки, от джаза, блюза и шансона до техно, глухих басов и блатных напевов, как будто город сам себе ставил пластинку, перескакивая с жанра на жанр в зависимости от времени суток. Он был не симфонией, а какофонией, и в этой какофонии жила суть — многоголосая, многоликая, глухо-яростная.

Нордманск вбирал в себя черты всего мира. Южные и северные манеры, восточные базары и западные небоскребы. Улицы, где можно было купить импортный кофе и элегантно одетых мужчин и женщин, а через квартал спившихся алкоголиков, с похмельными лицами, или мрачных и усталых продавцов, торгующими мясом из сомнительных фургонов.

В городе умещалось все, сдержанная вежливость англичанина, деловитая резкость русского, суетливое спокойствие китайца, ленивое очарование испанца.

Центр города был зеркальным, стекло и сталь, отражающие небо и скрывающие души. А дальше все проседало. Дома становились короче, фасады беднее, взгляд прохожих тяжелее. Окраины были тенью города. Здесь не жили, здесь существовали. Здесь возвращались ночью, не поднимая глаз к луне, при которой лучше на улицу не выходить, чтобы не нарваться на неприятности.

Юг был краем озер, чистых фасадов и частных школ и люди там жили с голосами, звучащими тише, но острее. Там, за заборами и газонами, текла жизнь с охраной. Скупая жизнь богатых жителей.

Север стоял стеной заводов, складов, и обволакивал своим грохотом и копотью. Здесь не рождались, здесь выковывались. И гибли. А между ними тянулись бесконечные улицы с магазинчиками, шиномонтажками, заправками и мутными кафе, где подавали кофе с привкусом горечи жизни. Люди вставали в пять утра, чтобы ехать на нелюбимую работу, и возвращались ближе к полуночи, с глазами, в которых уже ничего не отражалось, кроме усталости. Парк здесь был редкостью. Тишина стала роскошью, а лес был тревожной границей. Он начинался внезапно. Плотный, дремучий, как сон, где тебе не рады. И все же он хранил город, как зверь берлогу. Или как могильщик гроб.

Здесь не искали мечту. Здесь ее хоронили. Город не дарил шансов, он их продавал. А потом смотрел, как ты расплачиваешься кровью. Криминал здесь не прятался, он сидел на веранде, пил виски, и смотрел тебе прямо в лицо. Закон был условностью, правда стала слабостью. Нордманск был живым. Он хрипел, скрипел, грыз и жевал всех его жителей в той или иной степени.

Он мог напомнить тебе Нью-Йорк, Шанхай, Берлин или Москву. Но он был сам по себе. Архитектурный стиль в нем менялся, как настроение, от резкого перехода брутализма к барокко, от плавного ампира к неону, от сталинской тяжести к стеклянной легкости. Это была не архитектура. Это была пульсация жизни.

Дождь хлестал по пирсу, как будто небо решило утопить этот проклятый город. Вода стекала по старым водостокам с ржавых крыш, смешиваясь с мазутом в лужах, которые блестели под неоновыми вывесками. Порт дышал сыростью и солью, а где-то вдали гудели корабли, словно прощаясь с портом навсегда. Улицы, узкие и кривые, тонули в тенях складов, где мигающий свет отражался в мокром асфальте, как в разбитом зеркале. Здесь пахло не только морем, но и чем-то кислым, тяжелым страхом, пропитавшим каждый угол.

Алекс Волков стоял у края пирса, кутаясь в потрепанную кожаную куртку. Капли барабанили по его плечам, скатываясь на серые кроссовки, где левый шнурок развязался и болтался в грязи. Но он этого даже не замечал. Его пальцы, тонкие, как у пианиста, теребили цепочку с маленьким крестиком на шее. Старая привычка, что въелась в кости за долгие годы его совместной жизни с прекрасной девушкой, которую он смог однажды назвать женой.

Цепочка была подарком Лизы, и сейчас, в этой мокрой ночи, она казалась последним якорем, связывающим его с домом. У Алекса было мягкое лицо, с округлыми чертами и карими глазами, делало его моложе своих тридцати двух лет. Добрые глаза с темными кругами от бессонницы, выдавали человека, который еще вчера верил в мечты. Короткая темно-русая бородка, слегка неухоженная, и волосы, падающие на лоб, усиливали впечатление того, что Алекс был похож на парня, который пьет кофе в офисе, а не на должника, стоящего у грязного пирса в полночь, который оказался на краю жизненной пропасти.

Его худощавое тело, метр семьдесят семь-восемь, слегка сутулилось, как будто долг в сто тысяч долларов физически давил на плечи. Он теребил крестик, шепча:

— Все будет нормально, все будет хорошо.

Его голос дрожал, едва слышный под шумом дождя. Верил ли он своим словам? Все люди хотят верить в лучшее. Что все будет хорошо. Жизнь упорно доказывает обратное. Но людей сложно переубедить.

Он говорил это Лизе, своей любимой жене и Дани, своей любимой дочке, он говорил это себе, да кому угодно, лишь бы поверить, убедить окружающих своей магией слов.

За спиной раздались тяжелые шаги за спиной, с хрустом мокрого гравия. Они заставили его вздрогнуть. Алекс обернулся, и сердце екнуло. Макс Кравец вышел из тени склада, словно призрак. Призрак, что давно забыл, что такое свет. Высокий, под два метра ростом, с широкими плечами, он двигался с усталой уверенностью человека, привыкшего к ножу в спину.

Его лицо, резкое, с глубокими морщинами, покрывала густая щетина, слегка седая у висков, темная на подбородке. Глубокий шрам через левую бровь и второй, еле видный на скуле, говорил о нем больше, чем следовало бы знать. Серо-голубые глаза смотрели холодно, почти мертво, но в них была сталь, от которой хотелось отвести взгляд. Потрепанная кожаная куртка висела на нем, как вторая кожа, а тяжелые армейские ботинки завершали его мрачный и отталкивающий образ. Когда он подошел ближе, Алекс ощутил исходящий от мужчины запах табака и виски, который смешался с сыростью.

— Алекс? — голос Макса был низким, хриплым, как скрежет ржавого лезвия. Алекс кивнул, убирая руку с цепочки. Его пальцы тут же потянулись к своим дешевым, цифровым часам, с треснувшим экраном, чтобы машинально их завести. Хотя они работали на батарейках и никогда не нуждались в этом. Еще одна въевшаяся в его жизнь привычка.

Было одиннадцать минут до полуночи.

— Да. А ты… — начал он, но Макс оборвал, подняв ладонь, покрытую выцветшими татуировками, — мельком в тусклом свете можно было увидеть какие-то кресты, волков, следы старой криминальной жизни, — фургон там.

Голос Макса был низким, хриплым, как скрежет ржавого лезвия по камню. Он вертел в пальцах зажигалку с ручной гравировкой и звонко ей щелкал «дзинь-дзинь-дзинь». Алекс кивнул, убирая руку с цепочки. Его пальцы тут же потянулись к часам, словно время могло его спасти. Девять минут до полуночи.

Макс шагал к фургону, его тяжелые ботинки хлюпали по лужам, а зажигалка продолжала звонко щелкать «дзинь-дзинь-дзинь». Под шум дождя в молчании они дошли до фургона. Это был старый GMC, какого-то серовато-зелено-синего цвета. Такого непримечательного, что и не запомнишь. Идеальный автомобиль для тихой поездки.

Макс открыл заднюю часть, дверь слегка скрипнула. Алекс заглянул внутрь. Тряпки, инструменты, какие-то коробки и несколько штук небольших ящиков. Вещи лежали в беспорядке, создавая обыденность дорожной жизни и небрежность водителя. Сразу и не скажешь, что где-то здесь в фургоне лежало около двадцати килограммов героина.

Двадцать килограммов, которые либо спасут Лизу и Дани, либо утащат их всех в могилу. Алекс почувствовал, как горло сжалось, а желудок скрутило. Во что он ввязался, как он дошел до такого?

— Сейчас проверим и поедем, — пророкотал Макс, протянув нож Алексу. Он достал сигарету из мятой пачки, чиркнул зажигалкой и наконец положил ее в карман, глубоко затянувшись и выпустив клубы дыма вверх.

Алекс полез в фургон, его кроссовки заскользили по полу. Тяжелый нож, тяжелый, с потертой рукоятью, вскрыл один из ящиков. Внутри были пакеты, плотно запаянные, с белым порошком. Он не знал, как выглядит героин, но это было похоже на него.

Алекс ощутил, как его знобит от панического страха, а ведь они еще даже не начали путь. Он со страхом и какой-то надеждой посмотрел на Макса, ожидая хоть какого-то сигнала.

— Все… нормально? — неуверенно спросил Алекс

— Сейчас узнаем, — Макс грузно забрался в фургон, и посмотрел на плотно запечатанные пачки, — вот, смотри, видишь. Голография. Новая фишка от Шрама. Чтобы каждый раз не тыкать ножом, разрывая упаковку, уникальная пленка, подтверждающая отправителя. Если вдруг порошок окажется подделкой, фасовщика и причастных сразу посадят на вилы. Подделать такое в короткие сроки при перевозке товара слишком сложно. Нужно знать меняющиеся голограммы, номера.— Он криво улыбнулся, обнажая несколько золотых коронок. — В мое время такого не было и в помине.

Алекс внимательно посмотрел на упаковки, каждая была покрыта голографической пленкой, которая слегка меняла цвет в зависимости от угла наклона. Разорвать ее значило оставить следы, которые нельзя было скрыть, а значит, товар уже был бы безвозвратно испорчен. Как предприниматель, он оценил подход, с которым криминальные группировки подошли к делу. Без пяти минут полночь.

— Придумано ловко, — неуверенно ответил он, — но оставляет фирменный почерк.

— Ну ты даешь, — хохотнул зло Макс, — иди докажи цепочку, кто поставщик, кто покупатель и чей фургон. Это тебе не фильмы, а реальность. Найти упаковщиков практически невозможно, а риски подделки слишком велики. Тут, — он сильно ударил рукояткой, закрывая ящик, — более миллиона долларов. А это всего одна партия. Понимаешь, о чем я?

Алекс неопределенно мотнул головой, Макс поддел пол фургона и открыл небольшой тайник, куда стал засовывать эти ящички, а после закрыл его, плотно и быстро завинтив отверткой, которая валялась в куче инструментов рядом, и накрыл протертой ветошью.

— Поехали.

Они захлопнули задние двери фургона и сели спереди. В салоне пахло старой потертой кожей и старой набивкой сидений. Телефон в кармане Алекса завибрировал, и он вздрогнул. Старый смартфон с треснувшим экраном показывал входящий звонок от Виктора. Один из подручный Валерия Шрама, который вел их.

— Волков, — голос Виктора был гладким, как масло, но ядовитым, это и сейчас слышалось через динамик. — Вы на месте?

— Да, — Алекс сжал телефон так, что пальцы побелели.

— У тебя сжатые сроки, Волков. Везете груз в точку Б. Не довезешь, что ж, твоя Лиза будет плакать, а Дани… ну, ты понял. — Виктор хмыкнул, и связь оборвалась, оставив только гудки и шум дождя.

Алекс уставился на экран, где мигал значок разряженной батареи. Его сердце колотилось, как будто хотело вырваться из груди, а в горле стоял ком. Макс сделал вид, что не заметил разговора. Его раздражало все, ситуация, сам Виктор, попутчик, которого ему дали за каким-то хером. Он завел двигатель и тронулся с места в дождливую тьму. Полночь.