Последний рейс

Холод пробирал до такого нутра, которое, казалось, было уже не его. Мороз стоял под тридцать, а с залива, не встречая преград, задувал пронизывающий ветер. Он переступал с ноги на ногу, но валенки, гордость его деревенского гардероба, уже не грели, а казались двумя ледяными колодками, приросшими к асфальту.

Мужик был хорош. Перед тем как выйти из гостей, он, для сугреву, опрокинул в себя граммов триста, а потом еще на посошок. В голове шумело приятно, в груди разливалось тепло, и он свято верил, что ему нипочем. Но водка врала. Она грела только изнутри, а снаружи, под расстегнутым тулупом, жизнь уже еле теплилась.

Последний автобус, как назло, запаздывал. Он уже проклял и городской транспорт, и этого начальника, и себя за то, что ввязался в эту поездку. На остановке, кроме него, никого не было. В свете одинокого фонаря кружилась белая вереница снега, такая густая, что за ней не было видно ни зги. Вой ветра то стихал до жалобного скулежа, то взвивался в дикий, торжествующий визг, от которого хотелось зажмуриться.

Чтобы не заснуть, он начал разговаривать сам с собой. Спорил с женой, доказывал какому-то воображаемому собеседнику, что он не пьян, а просто «принял для тонуса». Язык ворочался с трудом, губы спеклись и потрескались от холода.

Наконец, в снежной пелене показались два размытых желтых глаза. Автобус подъехал бесшумно, как призрак. Двери с шипением открылись, пахнуло теплом, соляркой и сырой одеждой. Водитель, угрюмый мужик в ушанке, глянул на него безразлично.

— Замерз, что ли? Проходи давай, закрываю.

Он зашел, кивнул. В салоне горел тусклый свет, было пусто. Только на заднем сиденье дремала какая-то старуха, укутанная в несколько платков. Мужик плюхнулся на сиденье у двери, блаженно вытянув ноги. Тело начало отходить, по спине побежали колючие мурашки, пальцы на руках защипало с нестерпимой силой — отходили. Автобус мерно покачивало, за окнами кружился снег. Он задремал.

Проснулся от того, что автобус остановился.

— Конечная, — буркнул водитель. — Выходи.

Он вышел. Вокруг было чертовски темно, только та же самая остановка, тот же фонарь и та же белая мгла. Он даже не удивился, решив, что заснул и проехал свою остановку, и водитель, сжалившись, развернулся и привез его обратно.

Но тут он заметил водителя. Тот не уехал, а стоял прямо здесь, на остановке, прислонившись спиной к рекламному щиту. Странно, подумал мужик, у автобуса же тепло.

— Эй, начальник! — крикнул он, пытаясь перекрыть вой ветра. — Ты чего тут встал? Погнали дальше, мне до Заречной!

Водитель не шелохнулся. Мужик, чертыхаясь, подошел ближе. В свете фонаря он увидел, что лицо водителя было неестественно белым, глаза закрыты, а на ресницах и усах намерз лед.

— Эй! — Он тронул его за плечо. Плечо было каменным, твердым, как дерево. Водитель медленно, с хрустом, открыл глаза. Они были мутными, безжизненными.

— Спасибо, что довез, — прошамкал водитель синими, негнущимися губами. — Ты заходи, если что. Я еще рейс делаю.

И он, спотыкаясь, побрел прочь от остановки, в сторону пустого поля, быстро исчезая в снежном вихре.

Мужик смотрел ему вслед, и вдруг его пронзила ледяная, не от мороза, а от ужаса, дрожь. Он резко обернулся. На том месте, где только что стоял автобус, не было ни колеи, ни следов. Только ровное, никем не тронутое снежное полотно, которое тут же заметала поземка.

И тут он понял. Он посмотрел на свои руки. Они были синими, почти черными, с растопыренными скрюченными пальцами. Он попытался вздохнуть, но грудная клетка не слушалась, она была заморожена, как кусок мяса. Он осознал, что не чувствует своего тела совсем.

Он поднял глаза на фонарь. Свет был тусклым, далеким, будто он смотрел на него со дна глубокого колодца. И в этом свете он увидел себя. Свое собственное тело, сидящее на скамейке на остановке. Оно было сгорблено, голова безвольно свесилась на грудь, а снег уже успел залепить плечи и шапку ровным белым слоем.

Он умер. Замерз насмерть, так и не дождавшись своего последнего автобуса. А то тепло, в которое он зашел, тот водитель, тот рейс — всё это было уже по ту сторону. И сейчас он стоял здесь, между миром живых, где его окоченевшее тело дожидалось утра, и тем, другим миром, откуда за ним пришел тот самый «последний рейс».

Ветер взвыл с новой силой, подхватил его, закружил в белом танце, унося прочь от остановки, прочь от фонаря, прочь от самого себя, оставленного на скамейке дожидаться рассвета, которого он уже никогда не увидит.