Последний рейс. Луна

Дверь затрещала так, будто её выдирали из стены вместе с проёмом. Каркас из сплава и бронированного стекла завизжал — визг резал нервы острее крика. Металл работал как пружину: его гнули и отпускали, гнули и отпускали, пока в одном месте не пошла трещина.

Я вжался лопатками в холодный корпус сервера. Холод пробрался под одежду, на секунду собрав всё тело, — вокруг давно царил дрожащий хаос. В серверной всегда стоял ровный гул вентиляторов. Я привык к нему, как к шуму собственного дыхания. Сейчас в гул вклинились удары, скрежет и чужая злость. Знакомое место стало чужим.

Пальцы нащупали на полу отвёртку. Пластиковая рукоятка липла к ладони от пыли и пота. Жало — целое. Я сжал её, будто мог удержать дверь силой пальцев, и сразу заставил себя отпустить эту дурь. Отвёртка годилась для клемм и крышек. Против горелки и кувалды она — просто железка.

— Он там! Жив ещё! — прохрипели снаружи.

Голос был сорванный, сухой, с жадностью — не голод тела, а голод власти. Человек уже почувствовал, что ему можно всё.

Ударили снова. Дверь ответила глухим стоном, вибрация прошла по стенам. Они били не в середину, а ближе к замку, туда, где металлу тяжелее держать. Это было не случайно. Удары шли с паузой, как работа. Паузы пугали больше самого грохота — в них чувствовалась привычка.

Я приподнял голову, глядя на дверь из своего угла. Гермодверь была сделана правильно: толстое стекло, усиленный каркас, уплотнитель, внутренний запор. Всё как положено для зоны, где держат технику и людей, где разгерметизация должна идти по сценарию. Только сценарий кончился вместе с городом.

Звук за дверью изменился. Стал выше, тоньше, будто провели напильником по металлу. Через секунду в щели уплотнителя вспыхнуло синее пламя. Горелка. Узкий едкий язык пролез внутрь, обжёг резину. Воздух ударил в нос палёным, кислым. Я поморщился, потянул рукав к лицу, хотя знал — рукав ничего не решает. Он просто даёт рукам работу.

Снаружи кто-то выругался, коротко рассмеялся. Смех был не весёлый — в нём звучало облегчение. Огонь означал прогресс.

— Держи баллон ровнее, чтоб не плясал!

— Да держу, режь давай, ближе к краю!

Пламя пошло по металлу. Сталь начала плавиться, текла вниз оранжевыми каплями, оставляя на полу чёрные кратеры. Капли прожигали линолеум и антистатическую плитку, будто хотели пробраться на этаж ниже.

Я держал в голове не данные. Данные были смыслом, но сейчас главнее была дверь. Я знал, на что рассчитаны такие конструкции. Они держат давление, ударную волну, аварийный режим. Они держат норматив, держат проверку — всё это работает, пока снаружи остаётся хоть капля цивилизации. Горелка и кувалда превращают любой норматив в бумагу.

Я отлип от сервера, отполз вдоль стены, почти прижимаясь плечом к холодной штукатурке и металлическим кожухам. Под ногами хрустело стекло. В лаборатории его всегда было много: колбы, пробирки, защитные экраны. Я привык — стекло здесь означает работу. Сейчас стекло означало, что кто-то уже ломал, рылся, сбрасывал со столов всё подряд.

Лаборатория геофизического анализа когда-то была спокойной. Сейсмографы тикали ровно, спектрометры гудели на своей частоте, на мониторах плясали графики недр. В этом плясе было что-то красивое — земля говорила цифрами. Здесь стояли шкафы с папками, на полках лежали распечатки разрезов, в дальнем углу хранились коробки с керном. Всё подписано аккуратным почерком — чтобы можно было поднять любую точку, любой пласт. На стене висела карта района с цветными линиями, где отмечали аномалии и предполагаемые разломы.

Сейчас карта была сорвана, валялась в углу, линии размокли от воды и грязи. Шкафы стояли с распахнутыми дверцами, папки выдернуты, раскиданы по полу как мусор. На столе, где лежал журнал смен, торчали осколки колбы. Рядом валялся чей-то пропуск, раздавленный ботинком. От него тянуло чем-то личным, хотя я не пытался вспоминать лицо владельца.

Свет держался на аварийном режиме. Лампы под потолочной решёткой давали красноватый оттенок. От него всё казалось чужим, будто я смотрю на знакомые вещи через чужую кровь. Мерцание шло волнами: то ярче, то тише. Похоже на дыхание, только дыхание у здания было рваное.

Трое суток без сна давили износом. Ноги дрожали, кисти предательски теряли точность. Каждый шаг приходилось контролировать, чтобы не поскользнуться на стекле, не рухнуть. Сон не приходил. Он прятался за болью в висках и сухостью во рту. Три дня назад НИИ «Геосфера» перестал быть научным центром. Он стал крепостью. Одной из последних в секторе. Пока внизу ревела толпа и полыхали пожары, здесь, на восьмом этаже, ещё держались люди, техника и привычка работать по правилам.

Сначала мы думали — всё пройдёт волной, город перекроют, приедут службы, порядок вернётся. Потом волна не прошла. Она стала морем. Море полезло вверх по лестничным клеткам, через окна, через проходную, через подвалы. Охрана перестала быть охраной — стала теми, кто держит двери и не задаёт вопросов. На второй день двери начали ломать не просьбой, а кувалдой. На третий день внутри стало тихо, как бывает в здании, где люди перестали разговаривать и начали слушать.

Я остался здесь не из героизма. Серверы держали то, что внизу давно превратилось в золото. Топливные карты, зашифрованные на этих стойках, были доступом. Не бумажка, не пластик, а ключи к тем объёмам, которые кто-то успел накопить в сытые годы. Теперь эти объёмы решали, поедет ли техника, уйдёт ли группа из сектора, удержит ли кто склад. Снаружи пришли не за моей головой. Они пришли за этим. Я был самым быстрым способом добраться до нужного.

Я добрался до главного распределительного щита. Он стоял у стены, как якорь, выглядел почти прилично на фоне разрухи. Таблички на месте, тумблеры не сорваны, индикаторы мигали. Я распахнул дверцу.

Система жизнеобеспечения блока работала автономно. Фильтрация, вентиляция, охлаждение серверов. Охлаждение было главным — стойки грелись как печи, под них тянули отдельный контур хладагента под высоким давлением. Для лаборатории это был инженерный узел. Для меня сейчас — единственный инструмент, который мог пройти сквозь дверь.

За спиной снова ударили по гермодвери. Я услышал скрежет по краю прорези — они расширяли отверстие. Уже можно было просунуть руку.

— Давай, давай, почти! Ещё чуть-чуть!

Кто-то в коридоре кашлянул, выругался. Дым пошёл гуще. Горела изоляция.

Я был геофизиком. Звучало слишком мирно для происходящего. Но геофизика учит простому: потоки не договариваются. Давление не спорит. Оно идёт туда, куда ему открыли путь. Если путь открыть правильно, давление делает работу за тебя. Если неправильно — убивает тебя первым.

Глаза пробежали по схеме на внутренней стороне дверцы. Красные линии, синяя ветка охлаждения, точки обслуживания. Я нашёл нужный узел. Сердце стукнуло сильнее, чем хотелось. Маленький красный клапан с предупреждением: «Аварийный сброс хладагента. Только для сервиса». К нему шли две трубы, приток и отток, дальше сеть мелких каналов уходила в решётки под потолком. Так охлаждали воздух вокруг серверов. Воздух гоняли через радиаторы, автоматика следила за температурой, поднимала обдув, когда зона уходила из допуска.

Дверь снова прогнулась внутрь. Через прорезь мелькнуло лицо. Обветренное, в саже, глаза блестели голодом.

— Выходи! — прохрипели. — Давай по-хорошему. Ты нам только открой, и вали на все четыре стороны.

Слова были рассчитаны на тех, кто ещё верит словам. Я видел тех, кто выходил. Их не убивали сразу. Сначала снимали всё, что можно снять, потом тащили к терминалам, заставляли вскрывать доступы. Дальше каждый раз находился повод закончить это быстро. Горелкой. Кувалдой. Руками.

Я не отвечал. Любой ответ — воздух, который мне нужен самому.

Я полез в нишу обслуживания, нащупал головку клапана. Металл был сухим и холодным. Вставил жало отвёртки под головку, ударил ладонью по рукоятке. Раздался сухой щелчок. Клапан не поддался. Резьба держала так, будто ей было плевать, что снаружи режут дверь и что в коридоре уже нет закона.

Ударил ещё раз. Отвёртка соскользнула, жало прошлось по ладони. Боль вспыхнула горячо, кровь выступила сразу. Я стиснул зубы, коротко выдохнул, чтобы не сорваться на звук. Внутри поднялась злость — тяжёлая, тупая, она требовала выплеска. Руки сами потянулись ударить по щиту. Я ударил кулаком по металлической дверце. Удар вышел глухой, по пальцам прошла новая боль. От этой боли злость стала чище — теперь ей было на что опереть.

Снаружи кто-то сунул пальцы в прорезь, начал нащупывать внутренний запор. Тонкие пальцы в ободранной перчатке, цепкие, быстрые.

— Пошёл, пошёл, сейчас откроем!

Я снова упёр отвёртку под головку клапана, посадил её плотнее, чтобы жало не гуляло. Понял — голой рукой не сорву. Нужен вес.

На стене висел огнетушитель. Старый порошковый, красный баллон с ржавыми буквами. Я сорвал его с кронштейна, взвесил в руках. Тяжёлый. Нормальный вес. Вес, который можно положить на движение.

Я прижал рукав к порезанной ладони, чтобы кровь не текла по пальцам. Снова вставил отвёртку под головку клапана, ударил огнетушителем по рукоятке.

Звон ударил по ушам. Искры вылетели коротким веером. Клапан дрогнул.

Ударил второй раз, вложив плечо. Руки дрожали от усталости, суставы отзывались тупой болью. Всё равно удар получился точным. Клапан снова дрогнул.

Снаружи дверь получила серию ударов. Они били быстрее. Они почуяли — металл сдаётся.

— Давай! Ещё!

Я ударил третий раз.

Сразу раздался резкий шипящий звук. Он перекрыл всё, даже гул серверов. Это был звук давления, нашедшего выход.

Из-под красного колпака вырвалась струя белого газа. Он был тяжелее воздуха, сразу потёк вниз, растекаясь по полу мутной дымкой. Холод ударил по ботинкам, полез вверх по голени, как ледяная вода. Я отступил, прижал рукав к лицу. Воздух стал сухим и резким, горло сжалось.

Я рванул рычаг рядом — ручной сброс давления в магистрали. Рычаг пошёл туго, я вложил в него вес плеча. Система зашипела, застонала. По трубам пробежала вибрация, я почувствовал её ногами через бетон. Белое облако стало гуще. Оно ползло по стеклу, по осколкам, по кабелям, обтекало ножки столов, растекалось шире, чем хотелось.

Я держал дыхание мелким и ровным, чтобы не сорваться в кашель. Холод вымораживал воздух, лёгкие работали рывками. Снаружи продолжали ломать дверь. Горелка шипела, металл скребся и сдавался. Они ещё не понимали, что изменилось. Это давало мне секунды.

Белый газ лежал по полу плотным слоем, слой полз к двери. Я видел, как он касается порога, затекает в щель. Это было важно. В коридоре тоже были решётки вентиляции, воздуховоды шли вдоль потолка.

Я поднял голову, посмотрел на решётки над стойками.

Автоматика сделала то, для чего её писали. Датчики в зоне серверов зафиксировали падение температуры, система включила принудительный обдув, чтобы выровнять микроклимат.

Вентиляторы загудели. Сначала низко, потом выше, потом ровно. Гул стал плотным, в нём исчезли мелкие звуки. Белый газ дрогнул, закрутился вихрями, поднялся от пола, рванул к решёткам воздуховодов. Клубы ломались на струи, уходили вверх, будто их втягивали тёмные пасти.

Мысленно я прошёл трассу контура. Воздуховоды шли вдоль потолка, выходили в коридор по ту сторону гермодвери. Поток стабилизировался. Газ перестал лежать внизу, превратился в движение, которое уходило наружу.

Я стоял среди серверов и осколков, прижимая рукав к лицу, слушал, как работает система. Теперь от её слепой дисциплины зависело, успеет ли мой ход раньше, чем они откроют дверь.

Тени за дверью зашевелились беспокойно. Кто-то закашлял — сухо, надрывно.

— Что это? Дым?

— Не дым, холодом тянет...

Голоса стали резче, в них пробивалась неуверенность. Они привыкли к сопротивлению металла, к искрам, к яростным ударам. Неожиданный холод, ползущий по полу, выбивал их из колеи. Я знал это чувство — когда привычный мир вдруг меняет правила, и ты остаёшься с кувалдой в руках, но бить уже не во что.

— Режь быстрее! — рявкнул кто-то, и в голосе слышалась уже не жадность, а раздражение, граничащее со страхом.

Но горелка шипела уже не так уверенно. Пламя дрожало, будто и его добирал холод. Белый газ, тяжёлый и неумолимый, заполнял пространство за дверью, поднимаясь им по ногам, обволакивая тела. Они ещё не понимали, что каждый вдох теперь работает против них.

Я закрыл глаза, представляя коридор: низкий потолок, бетонные стены, решётки вентиляции прямо над их головами. Газ, вырывающийся из воздуховодов, будет опускаться сверху, как ледяной водопад. Они окажутся в ловушке — снизу холодная пелена, сверху — новая порция хладагента. Паника начнётся раньше, чем отказ лёгких.

Щель в двери расширилась. Сквозь дымку газа я увидел движение — чья-то рука отчаянно дернулась назад, будто отдернули от огня.

— Не могу дышать! — хриплый крик, оборванный новым приступом кашля.

Вот оно. Первая трещина в их уверенности. Теперь дело за временем. Моё или их? Система охлаждения гудела, выкачивая газ из серверной, закачивая его в коридор. Насосы работали ровно, без сбоев. Слепая машина, выполняющая программу. Я доверил ей свою жизнь. И чужие смерти.