Последний шов

Когда смерть дышит в затылок,
милосердие часто принимает форму скальпеля.
— Из дневника сестры Веллы.

Где‑то там, в нескольких милях на севере у Дикого леса, гремела битва. Её отголоски долетали сюда тяжёлым, подземным стоном, от которого дрожал кувшин с водой, стоявший на грубо сколоченном столе. Из тёмной чащи изрыгались полчища Порождений Пожирателя Теней. Волна за волной, бесформенная и безумная скверна обрушивалась на строй Северной Армии Айросгарда, и с каждым часом грохот, смешанный с немыслимыми воплями, становился всё отчётливей, всё ближе.

Они приближались. Сминая, разрывая, перемалывая ряды защитников. Чудовища неудержимо катились к этому островку порядка в этом море хаоса — к часовне Светоносного Пармита. Здесь, среди древних, почерневших от времени камней, под сенью треснувшей колокольни, ютился один из десятков наспех созданных лазаретов — временный пункт помощи. Духовный и физический. Им командовала сестра Велла, присланная из Трамаргора по приказу городского Совета Лекарей для поддержки Северной Армии. Приказ, который теперь казался насмешкой.

Большинство её помощников — юных послушников и крестьян‑добровольцев — уже не было. Одни погибли, другие в ужасе разбежались, когда во внутренний двор часовни, ломая забор, ворвалось одно из Порождений Пожирателя — Жирохлоп. Это была ходячая туша из желчи, щебня и костей, испускающая удушливую вонь прогорклого сала. Она методично, с чавкающим хлюпаньем, заплёвывала, давила и поглощала всех, кто не успел убежать. Пока не подоспела подмога во главе со светоносным жрецом Прандумиром, и он не испепелил тварь чистым пламенем Айроса Всеярчайшего, обратив монстра в клубящийся чёрный дым.

Усталый старик стоял, опираясь на древний деревянный посох, покрытый стёршимися от времени рунами. Его лицо было изборождено морщинами — не морщинами возраста, а трещинами времени, словно высохшая глина, впитавшая в себя слишком много жгучего света и страданий. А в глазах, глубоко утонувших в орбитах, таилась бездна знаний, недоступных простым смертным, и усталость, которой не должно быть у служителя солнца — Айроса.

— Досточтимый Прандумир, — Велла сделала шаг вперёд, и в её голосе прозвучало нечто помимо уважения — почтительное, искреннее облегчение. — Благодарю, что отозвались на мой призыв.

— Не за что, сестра, не за что, — старческий голос жреца ордена Света был сиплым и прерывистым, словно ветер, бьющийся о скалы. — Откликаться на зов тех, кто сражается за наши жизни, — моя обязанность. И долг.

Он медленно повёл взглядом по двору часовни, вернее, по тому, что от него осталось. Трупы людей были разбросаны повсюду. Залитые жиром Жирохлопа, слипшиеся и блестящие, они казались не мёртвыми, а застывшими в вечном, беззвучном крике.

Велла заметила, как руки жреца, лежащие на посохе, мелко трясутся, словно в лихорадке. Она оглянулась, подбежала к перевёрнутой скамье, подняла её и поднесла к старцу. Склонилась, предлагая сесть.

Он заметил её движение, едва заметно кивнул иссохшей головой и, издав облегчённый выдох, больше похожий на стон, опустился на дерево.

— Благодарю вас, сестра. Излияние Света… требует сил. А я уже, — он усмехнулся, и морщины вокруг его глаз сложились в паутину боли, — уже не в том возрасте, чтобы расточать его направо и налево.

Он кинул на неё взгляд, более пристальный, чем того требовала учтивость, и задержался на её руках. Они были испещрены ожогами, переохлаждениями и бледными рубцами — картой бесчисленных битв, которые она вела не мечом, а иглой и скальпелем, покрытых рунами.

Он поднял глаза, взглянул ей в лицо.

— Вы, я смотрю, — он кивнул на её руки, — тоже платите за свою работу. Частью себя и временем, отпущенным вам. За каждую спасённую жизнь.

Велла сжалась под его взглядом, словно юная послушница, застигнутая за воровством сладостей у Алтаря Подношений. Но затем выпрямила спину.

— Да, досточтимый Прандумир. За каждый надрез безболезненного скальпеля, за каждый шов срастающей иглы я плачу тем же, чем и вы за излияние Света Айроса — крохой собственной жизненной силы. — Она старалась держаться учтиво, но в её голосе, нет‑нет да проскальзывали стальные, закалённые в отчаянии нотки.

Он кивнул головой.

— Отбросим такт, сестра. На вид вам лет сорок, может, больше. Сколько вам на самом деле?

Сестра сжала губы, словно вспоминая свой возраст.

— Тридцать два, досточтимый, — произнесла она на выдохе.

Прандумир вздохнул.

— Десять ваших лет сожрали руны на ваших инструментах за право использовать их силу. — Он провёл ладонью по вязи рун на своём посохе. В ответ те вспыхнули едва видимым серебристым переливом. — За надежду спасти чужую жизнь. — Он поднял взгляд на неё. — Такими темпами ваша жизнь оборвётся раньше, чем вам было отмерено богами. Вы это осознаёте?

Она не задумывалась об ответе.

— Да.

Прандумир продолжал внимательно смотреть на Веллу и поглаживать переливающийся посох.

— Сколько душ вы спасли?

Сестра смотрела на мерцание рун в его кисти и, казалось, не слышала вопроса. Затем она встрепенулась, перевела взгляд на жреца.

— После того как меня в Академии Лекарей Трамаргора стали в открытую называть ведьмой, обвинили в колдовстве, я перестала вести свиток спасённых душ. Мне он без надобности, досточтимый Прандумир. — Она подняла подбородок, выпрямилась, ожидая реакции на то, что её методы лечения не вписывались в русло признанных практик.

Жрец не отводил взгляда от неё. Что‑то знакомое, давно забытое шевельнулось в его памяти, отозвавшись эхом в её твёрдом тоне и прямой осанке.

— Вас сюда сослали, сестра? В надежде, что близость битвы вас погубит? — спросил он прямо. Его глаза, казавшиеся потухшими, раскрылись, и Веллу окатила волна такого пронзительного, невыносимого внимания, что у неё перехватило дыхание. — Сослали благообразные старцы из вашей Академии, которым пришлось не по нраву ваше… чрезмерное рвение? Или ваши методы лечения?

Она опустила голову, не в силах смотреть на его глаза.

— Да, досточтимый Прандумир, — прошептала она, сжимая пальцы в кулак. Старые шрамы на её ладонях набухли и побелели.

Прандумир покачал головой, и его взгляд, казалось, сверлил макушку её головы.

— История стара, как эти камни, — прошипел он и стукнул посохом о плиты двора. Звук был сухим и наполнен силой. Велла вздрогнула. — Старые пни сидят на том, что выучили в юности, и душат любое новое слово, любой новый взгляд. Плодят себе подобных остолопов, а мир… а мир‑то не стоит на месте! Он катится прямиком в Хаос Поедвечный, сестра! — Он повысил голос, и несколько ближайших раненых испуганно обернулись. — Глупцы! — выдохнул он уже шёпотом, полным ярости и горечи.

Веллу удивил такой откровенный разговор. Она не ожидала, что светоносец окажется на её стороне. От неожиданности она осмелела и подняла на него глаза.

Он поймал её взгляд, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на одобрение.

— Мы с тобой, сестра, на одной стороне этой стены. Давным‑давно я прошёл через то же, через что сейчас проходишь ты. — Он слегка наклонился к ней, понизил голос. — Не пристало тебе, сестра, думать только о других. Надо подумать и о себе.

Она не знала, что ответить.

— Я… я всем довольна. Тут мне никто не мешает. Полевая работа, реальная практика.

— Я не о том, — перебил он её. — Твоё время не вечно, и часть ты уже потратила, спасая других. Позволь мне помочь тебе. — Он наклонился к ней, движение было резким, как у ястреба, и взял её за руку. Кожа его пальцев была сухой и горячей. — Держись, — прошептал он. — Я вижу в тебе то, что нужно для жизни. А не для смакования пыли в древних талмудах и рассуждениях о праведности перед богами Эйранта.

Он прищурился, почти закрыв глаза, и неожиданно с силой сжал её ладонь. Боль, острая и жгучая, пронзила руку. Велла чуть не вскрикнула, но сдержалась, лишь резко дёрнулась. Вырваться не вышло.

Он поднял свободную руку с посохом, указав им на неё, словно жезлом.

— Потерпи, сестра. За болью придёт сила, — прошептал он, окончательно закрыв глаза, и заговорил на древнем, гортанном наречии, звуки которого резали слух.

Окружающие в испуге старались покинуть их.

Она замерла. Деревянный посох в его руке вспыхнул изнутри ярким, яростным золотистым светом. Искры, похожие на светящихся пауков, побежали по рунам посоха и устремились по его руке к её ладони. Боль сменилась чем‑то иным — всепоглощающим, невыносимым жаром, будто в её вены вливали расплавленное солнце. Она вскрикнула и тут же вцепилась зубами в нижнюю губу, чтобы не закричать снова.

Энергия втекала в неё, пульсируя в такт бормотанию жреца. Она чувствовала, как тепло Айроса, чистое и ослепительное, заполняет её изнутри, сжигая на своём пути остатки усталости и онемения. Ей стало душно. Жарко. Невыносимо.

— Хватит! — взмолилась она дрожащим, чужим голосом. — Довольно. Я больше не вынесу.

Пальцы старика разжались. Свет из посоха истёк, погас, оставив после себя лишь тлеющий шлейф в воздухе.

Не в силах стоять, она рухнула на скамью рядом с ним. Дыхание сбилось, в груди колотилось что‑то горячее и живое. Она дрожала мелкой, частой дрожью. Голова кружилась, но зрение… оно стало резче. Велла подняла руки, рассмотрела их, повертела ладони. Шрамы, ожоги, синие следы переохлаждения — всё исчезло. Кожа стала гладкой, почти девичьей. Но не это было главным. Она чувствовала. Чувствовала силу. Ту самую, которую её магия медленно, день за днём, высасывала из неё за каждое использование. Она вернулась. Наполняла каждую клетку, гудела в висках сладким, забытым звоном.

Велла соскочила со скамьи, склонила голову, встала перед сидящим жрецом на колени.

— Вы вернули мне то, что у меня отняла моя профессия, — голос её сорвался. Она склонилась в глубоком поклоне. — Это… щедрость, которой я не заслуживаю. — Её руки дрожали, слова кое‑как срывались с губ. — Не знаю, как благодарить…

Она подняла взгляд. И слова застыли у неё в горле. Столь щедрый подарок не обошёлся Прандумиру даром. Он постарел на её глазах. Морщины врезались глубже, будто сделанные грубым ножом. Кожа на его руках, всё ещё лежавших на посохе, иссохла и обтянула кости, как пергамент. Даже глаза, ещё секунду назад полные огня, помутнели, ушли куда‑то внутрь. По её лицу пробежала тень животного страха.

Он заметил.

— Не тревожься, сестра, — прохрипел он, и его голос был теперь ещё более разбитым. — Не прожил бы я больше трёхсот лет, испуская Свет, если бы только отдавал. Я умею… возвращать себе силы. Не сразу. И не бесплатно. Но умею.

Она на мгновение задумалась, каким именно способом старый жрец возвращает себе потерянные годы, — но тут же, с леденящим душу прозрением, прогнала эту мысль. В мире, где всё имеет цену, жизнь можно продлить только одной монетой. Ценой другой жизни.

Она лишь молча кивнула, не смея больше ничего сказать.

— Не надо меня благодарить, сестра. Неси свой свет дальше. Делай, что знаешь. Спасай то, что благословил Айрос. — Он улыбнулся. — И не обращай внимания на старых пней из Академии.

Она, радостная, кивнула головой.

— Да, досточтимый. Свет Айроса ведёт меня к спасению жизней своим путём. Это я поняла давно. И… — она смутилась, но продолжила, — я не ожидала, что найду в вас родственную душу.

Старый жрец качнул головой.

— Мы на одной стороне стены, сестра. Ты не одна. Помни это в тяжёлые моменты.

Она встала с колен.

— Да! — с воодушевлением ответила она.

— Так‑то лучше, — выдохнул он, с трудом поднимаясь со скамьи. Посох дрогнул под его тяжестью. — Мне пора. Там, — он махнул головой в сторону нескончаемого гула битвы, — моя помощь ещё нужна.

Он в последний раз окинул взглядом двор, этот крошечный островок страдания, который ему с ней удалось отстоять. Потом обернулся к двум своим гвардейцам, стоявшим в почтительной прострации.

— Остаётесь здесь. Помогаете сестре Велле. Охраняете лазарет. Вам ясно?

— Так точно, досточтимый Прандумир! — прозвучал чёткий, слитный ответ.

Старый светоносец, не оглядываясь, заковылял прочь, его силуэт быстро растворился в серой пелене дыма и падающего пепла. Велла же стояла, сжимая и разжимая ладонь, чувствуя под кожей странный, чужой жар подаренной силы и тяжесть новой, невысказанной догадки.

С того момента прошло несколько часов. Вечность. Трупы так и лежали во дворе, залитые застывшим, склизким жиром монстра, а операционная уже переехала на задний двор часовни, под сень высокой каменной стены. Велла, её последний помощник и двое приставленных гвардейцев с помощью деревянных багров расчистили узкий проход от тел и перенесли уцелевших раненых в новое место. Работа по спасению жизней продолжилась, но это была уже не медицина, а конвейер отчаяния.

Воздух на заднем дворе теперь не просто пах — он имел плотность. Это был густой кисель из испарений дешёвого уксуса, которым заливали гниющие повязки, медного привкуса свежей крови и тошнотворной, сладковатой гари. Последний запах был самым скверным: так пахла кость, когда по ней слишком быстро проходила пила.

Велла не поднимала взгляда от стола, сколоченного из двух винных бочек и массивной дубовой двери, выдранной из часовни. Её пальцы, когда‑то тонкие и ловкие, способные вышивать изящные узоры на шёлке для алтарных покровов, походили теперь на узловатые, закостеневшие корни старого дерева. Они онемели настолько, что она не чувствовала ни липкой, тёплой влаги, пропитавшей рукава её серого халата, ни жара, исходившего от раскалённой иглы.

— Держи его за плечи, — хрипло бросила она помощнику. Голос её треснул, словно пересохшая глина. В нём не осталось ничего, кроме усталости.

Молодой послушник, чьё лицо под слоем копоти и запёкшейся крови казалось безжизненной маской, судорожно вцепился в раненого. Пациент на столе уже не кричал. Его крики остались там, на поле, где Порождения Пожирателя Теней не просто кусали — они жевали, вырывая куски плоти и оставляя рваные, размозжённые края, которые отказывались срастаться. Плоть вокруг зияющей раны на бедре солдата была серой, безжизненной, холодной на ощупь. Казалось, сама тень уже поселилась в ней, методично выедая жизнь изнутри, превращая живое мясо в холодную, крошащуюся труху.

Впрочем, всем, кто дожил по пути сюда, ещё выпала удача. Их души оставались при них, их тела не истлели мгновенно на поле, их Нити Жизни были сплетены с миром Эйранта. А тем, кто умер по дороге, судьба улыбнулась ещё больше. Их мучениям, наконец, пришёл конец.

Где‑то там, за Эльсфордом, продолжало биться огромное чёрное сердце битвы. Его глухие, ритмичные удары — бум… бум… бум… — прокатывались через холмы, не умолкая ни на миг. Это не были ни взрывы магии, ни слитный грохот оружия, ни даже крики. Это было само сотрясение реальности, тяжёлый, подкожный гул, в котором тонули все отдельные звуки. В этом гуле не было ни ярости, ни отваги — лишь мерный, неумолимый такт гигантской машины, где люди и чудовища были лишь топливом, перемалываемым жерновами вечного противостояния.

Велла потянулась к набору инструментов, разложенному на грубом холсте. Вместо изящных скальпелей и щипцов её ждали вещи погрубее. Костяная пила, вырезанная из бедренной кости неведомого существа, лежала, словно сонная хищница; её зазубренный край покрывал бурый, въевшийся налёт былых «трапез». Рядом, выстроившись в жутковатый ряд, лежали длинные иглы из тёмной, закалённой бронзы. Их поверхности были испещрены тончайшей вязью рун стягивания и выжигания. Руны, почуяв приближение её руки, замерцали тусклым, голодным сиянием — не светом, а скорее глубинной, холодной дрожью металла. Иглы не просто ждали своего часа. Они просили плоти и крови, чтобы утолить ледяной огонь, навечно запечатанный в их изогнутых телах.

«В Академии Траморгора нас учили, что хирургия — это искусство сохранения», — прорезало сознание горькое, острое воспоминание, как осколок стекла. Флэшбэк был коротким и ярким, ослепительным, словно вспышка молнии в чёрной воде: белые, стройные колонны лектория, пронизанные солнцем, тонкий запах лаванды и свежевыстиранных простыней, благообразный старик‑профессор с седой бородкой клинышком, рассуждающий о равновесии жизненных соков и божественной гармонии телесного храма.

Тогда, в том мире из мрамора и света, она и представить не могла, что наступит день, когда вся «гармония» сведётся к одному умению — быстро и без содрогания отсекать то, что уже перестало быть частью человека, а стало лишь дверью для тлена.

Она взяла иглу. Инструмент сразу отозвался — по холодной бронзе пробежала тусклая лазурная искра, едва заметная в сером мареве двора. Это была медицина выжженной земли королевства Ксавира, их последний рубеж обороны. Игла не просто соединяла — она жаждала сомкнуть края кожи, попутно выжигая дотла ту чёрную порчу, что оставляли в ранах когти и щупальца. Под её остриём живая плоть шипела, выделяя едкий запах горелого мяса и тлена. Это был единственный способ хоть что‑то спасти.

— Сейчас будет боль… — начала она машинальную, заученную фразу, но голос оборвался на полуслове. Излишне. Совершенно излишне.

Когда остриё иглы коснулось мертвенно‑серой плоти, раздалось резкое, яростное шипение, словно на раскалённую сковороду плеснули воды. Воздух наполнился едкой, сладковатой вонью палёного мяса и чего‑то гнилого. Солдат на столе, казавшийся уже бездыханным, внезапно выгнулся неестественной дугой, его пальцы впились в дерево, а глаза закатились, обнажив желтоватые, исчерченные кровью белки. Послушник охнул, и его хватка ослабла.

— Не смей отпускать! — рявкнула Велла, не отрываясь от шва; её голос был хриплым, как скрип ржавых петель. — Если он дёрнется, игла уйдёт в артерию, и я просто залью здесь всё его кровью. И он сдохнет. Держи крепче!

Послушник закусил губу, кивнул и прижал раненого к столу.

Она шила быстро, на пределе угасающих сил. Руки двигались автоматически, но с каждым стежком игла в её пальцах вибрировала, передавая в закостеневшую ладонь мелкую, противную дрожь. Руны на бронзе пили не только кровь раненого — они вытягивали её собственное тепло, её волю, её остаток жизни. Это и была цена — в мире Эйранта ничто, даже попытка исцеления, не давалось даром. Велла чувствовала, как леденящая пустота поднимается по предплечьям к локтям, как тяжёлые, будто свинцовые, веки норовят сомкнуться. Каждый стежок стоил ей капли её собственной, уже почти иссякшей души.

Вокруг них, в тени разрушенной апсиды часовни, вповалку лежали остальные. Те, кого успели дотащить. Они лежали, словно оборванные марионетки, чьи Нити Жизни были перегрызены, но не до конца. Из некоторых ещё сочились тихие звуки — скулёж, бред, хриплый шёпот молитв. Другие же просто смотрели в серое небо глазами, в которых застыло понимание: их душа уже начала просачиваться в мир, как вода из треснувшего кувшина, приманивая вздохами отчаяния тех, кто питается страхом.

Монстры не всегда убивали сразу. В этом заключалась особая, изощрённая жестокость Порождений. Они часто оставляли жертву живой — истекающую, осознающую, — чтобы её страх и боль, как ядовитый рассол, пропитывали землю, делая её «съедобной» для своего повелителя, Пожирателя Теней. Это был их быт смерти: монотонный, грязный, лишённый всякого милосердия и смысла. Бесконечная подготовка почвы для нового урожая ужаса.

У ворот лазарета послышался топот. Тяжёлый, уверенный, с чётким металлическим звоном пластин доспехов — звук, который грубо и резко врезался в этот приглушённый хор стонов, шёпота молитв и хлюпающей под ногами грязи.

Велла закончила последний стежок, затянула узел и только тогда медленно подняла голову, будто поднимала гирю. Засохшая кровь на её руках стягивала кожу, образуя бурую, потрескавшуюся маску.

— Следующий, — произнесла она бесцветным голосом, глядя, как в залитый грязью двор вносят на скрещённых копьях носилки. На них лежала фигура в доспехах, которые когда‑то, должно быть, сияли ярче самого солнца. Теперь же они были погребены под слоем липкой, чернильной слизи, пузырившейся и медленно стекавшей на землю ядовитыми каплями.

Она ещё не знала, что этот «следующий» станет её личным проклятием, но её пальцы уже непроизвольно, сами собой, потянулись в сторону костяной пилы, лежавшей на холсте. Холодная кость под подушечками пальцев ощущалась как приговор.

Бум… бум… бум… — продолжало отсчитывать удары невидимое сердце вдалеке. Битва гремела всё ближе, но здесь, в этом углу, пропитанном запахом уксуса, горящей плоти и жжёной кости, она уже давно, с самого начала, была проиграна.

Солдаты, притащившие носилки, не просто шли — они ломились сквозь сгрудившихся раненых, грубо распихивая калек сапогами. Грохот их шагов и лязг металла ворвались во двор часовни, пропитанный болью и тишиной, как грубое святотатство.

— Сестра! На помощь! Это сэр Эдриг! — орал один из них, срывая голос в истеричном визге. Он шёл прямо по раненым, наступая на их руки и ноги.

Велла медленно, с усилием выпрямилась, чувствуя, как в пояснице что‑то сухо и болезненно хрустнуло. Она бросила взгляд на новоприбывшего и невольно прищурилась, впуская в сознание весь абсурд этой картины. Среди этой всепоглощающей грязи, серого марева и облупленных стен рыцарь казался осколком другого, давно забытого и невозможного мира. Его доспехи, покрытые тончайшей гравировкой рун в виде распускающихся лилий, всё ещё пытались по‑королевски сиять, несмотря на пятна запёкшейся крови и копоти. Зеркальная сталь, драгоценная патина, тонкая работа — всё кричало о богатстве, статусе и абсолютной непригодности для этой войны.

В памяти Веллы, словно из глубокой ямы, всплыло едкое солдатское поучение, услышанное когда‑то давно у костра: «Начистил доспехи до блеска? Значит, ты умрёшь первым. Самый яркий цветок срывают первым».

И эта лилия была не сорвана, а грубо выдрана с мясом, смята в бесформенный ком и втоптана в грязь.