Последний Смех Театра Марионеток

Глава 1: Театр Искажённых Теней

Эпиграф: "Пожар начался в театре за кулисами. Клоун вышел на сцену, чтобы предупредить зрителей об опасности. Они решили, что это шутка и начали аплодировать. Клоун с мольбой повторил предупреждение — в зале началась овация. Возможно и наш мир окончится так же: под аплодисменты зрителей, считающих, что это всего лишь шутка"

— Сёрен Обье Кьеркегор

Театр "Марионетка" дышал – и это не было поэтической вольностью. Август, переступая его изъеденный временем, словно проказами, порог, каждый раз ощущал это нутряное, прерывистое дыхание. Тяжёлый, как могильная плита, воздух, пахнущий вековой пылью, истлевшей парчой и чем-то ещё – сладковато-приторным, как забытые на алтаре увядшие цветы или дыхание спящего Левиафана – застаивался в углах.

Там, в этих углах, тени жили своей отдельной, нечестивой жизнью, пульсируя и вытягиваясь, словно чёрные полипы, вопреки скудному, желчному свету редких, покрытых паутиной лампочек. Сами углы казались Августу изломанными, нечестиво острыми или, наоборот, тупыми там, где разум ожидал прямизны. Словно невидимый геометр, одержимый запретными знаниями, вычерчивал пространство театра по лекалам, украденным из библиотеки безумных богов.

Сегодняшний вечер источал особенно густую эманацию тревоги. В своей гримёрной, тесной и низкой, как склеп под старой часовней, Август ощущал, как по спине ползёт ледяной червь иррационального страха. Зеркало, мутное, словно подёрнутое катарактой времени, испещрённое сетью трещин, похожих на руны забытого языка, отражало не столько его собственное лицо, сколько предвестие, застывшую гримасу грядущего смеха – улыбку, нарисованную поверх серой паутины усталости и подспудного, первобытного ужаса.

Он давно перестал быть просто клоуном Пепе, беззаботным паяцем с алым шариком носа. Его выступления всё чаще превращались в абсурдные, почти кощунственные пантомимы, полные зашифрованных намёков на ту скрытую, гниющую изнанку реальности, которую он, к своему несчастью, начинал смутно прозревать, словно слепец, которому внезапно вернули зрение в мире, полном чудовищ.

Шёпот. Он вернулся, настойчивый и вкрадчивый, как искуситель в пустыне. Тихий, едва уловимый, будто мириады крошечных лапок скреблись по обратной стороне бытия, или сухие, как пергамент, губы бормотали заклинания на языке, от которого стыла кровь в жилах и волосы на затылке поднимались дыбом.

Шёпот сочился отовсюду: из трещин в стенах, покрытых пятнами, похожими на карты неведомых, проклятых земель; из-под скрипучих, прогнивших половиц, под которыми, казалось, шевелилось что-то живое и голодное; из самой ткани этого древнего, больного места.

Август пытался загнать его в дальние уголки сознания, убеждая себя, что это лишь плод воображения, расшатанного бессонными ночами, когда тени в его комнате танцевали джигу с его страхами. Но иногда, в моменты звенящей, почти осязаемой тишины, ему чудилось, что он различает отдельные слова – богохульные обрывки фраз, чуждые человеческому горлу, слова, от которых веяло холодом межзвёздных пространств и запахом серы.

Закулисье бурлило предпремьерной суетой, но и она казалась Августу фальшивой, механической, словно танец марионеток, дёргаемых за ниточки невидимым кукловодом. Артисты, его коллеги, двигались с преувеличенной, почти истерической живостью, их смех звучал слишком резко, как треск ломающегося стекла, а в глазах плескался лихорадочный, нездоровый огонь, будто они только что заглянули в бездну и нашли там нечто притягательное.

Он видел, как старый реквизитор, обычно педантичный до абсурда, прибил декорацию – изображение идиллического леса – вверх ногами, так что деревья росли корнями в багровое небо, а птицы летели вниз, в бездну. И никто, кроме Августа, казалось, не замечал этой дьявольской инверсии. Или же все молчаливо принимали её как новую, пугающую норму.

Несколько недель назад, движимый необъяснимым импульсом, он спустился в подвал – сырое, заваленное хламом чрево театра, которого все инстинктивно сторонились, словно там обитало нечто заразное. Там, среди гор истлевшего реквизита, сломанных манекенов с пустыми глазницами и костюмов, сохранивших призрачные отпечатки давно умерших актёров, он наткнулся на кожаную папку, почерневшую от времени и сырости.

Внутри, на хрупких, как крылья мотылька, листах пергамента, были начертаны странные, извивающиеся символы и геометрические фигуры, от одного взгляда на которые к горлу подкатывала тошнота, а разум цепенел. Некоторые рисунки смутно напоминали нечеловеческие формы: существ с множеством фасеточных глаз, щупальцами вместо конечностей, или аморфные массы, кишащие ртами и придатками. Это были не просто рисунки, а окна в иные, кошмарные миры.

Он поспешно спрятал папку, но образы эти, словно ядовитые споры, проникли в его сознание, прорастая по ночам в буйные, удушающие кошмары.

"Пора, Пепе! Ваш выход через пять минут!" – голос помощника режиссёра, обычно вкрадчивый и елейный, сегодня прозвучал как удар хлыста, вырвав Августа из вязкого болота раздумий.

Он в последний раз посмотрел на своё отражение. Из зазеркалья, из мутной глубины, на него глядело существо с безумной, намертво приклеенной улыбкой и глазами, в которых плескалось древнее, запретное знание – знание, от которого хотелось выть, как волк на луну, или биться головой о каменные стены.

"Представление должно продолжаться," – прошептал он, и его собственный голос показался ему скрипом несмазанных петель на вратах в преисподнюю.

Театр "Марионетка" затаил своё зловонное дыхание, предвкушая начало. И где-то в его недрах, в самом сердце тьмы, что-то древнее и голодное медленно открыло свой единственный, немигающий глаз.