Последний сон

Пролог

Вечерний воздух ещё пах дождём, когда они сели в машину. Сырые тополя по обочинам стояли неподвижно, словно ждали.

Артём устроился сзади и прижал к себе рюкзак. Ему было десять, и дорога к деду Семёну всегда тянулась бесконечно: пахла бензином, мокрым железом и чем-то тревожным, для чего он ещё не знал слов. Он ловил глазами, как меняется свет между ветвями, как проплывают облака, и молчал.

Отец повернул ключ в замке зажигания. Мотор ожил — тяжёлый, уверенный звук наполнил салон.

К ремню он даже не притронулся: тот болтался сбоку, как ненужная деталь.

— Ремень — это поводок. Я без поводков езжу, — улыбнулся он своей короткой неприятной улыбкой и закурил, будто ставя точку в разговоре.

Мария резко повернулась к нему:

— Не начинай. Хватит этого цирка.

— Цирка? — он выпустил дым. — Да я на этой дороге каждую яму помню. С закрытыми глазами проеду.

— Хоть с закрытыми, хоть вверх колёсами — мне всё равно. Но ребёнок будет пристёгнут. — Она обернулась. — Артём, пристегнись.

Артём неуверенно потянул ремень, щёлкнул замок. Мама наклонилась, проверила застёжку, подтянула ленту на груди.

— Вот так, — сказала тихо.

Отец фыркнул:

— Дай угадаю: из него вырастет маменькин сынок. С ремнём, в подушках, но без яиц.

— Лучше живой сынок, чем мёртвый герой, — отрезала она.

Повисла тяжёлая пауза. В салоне было слышно только ровное урчание мотора.

Отец усмехнулся, бросив на неё быстрый взгляд:

— Ну что, счастлива теперь, мамочка?

— Да, — сказала Мария и отвернулась к окну.

Артём дёрнул ремень, хотел освободиться, но в зеркале встретился с её взглядом — и руки опустились сами.

Машина тронулась по мокрому асфальту. Дорога втянула их в себя.

Глава 1. День рождения

Асфальт блестел после дождя, и в отблесках фар вспыхивали лужи — короткие зеркала, где на миг отражалось тяжёлое небо, будто недовольное их дорогой. По обочинам стояли тополя — строгие и неподвижные, как солдаты на карауле. Над полями кружили птицы; их было так много, что казалось: стоит машине замедлить ход — и они опустятся, накроют её крыльями, словно саваном.

— Ладно, хватит. Вот увидишь, сын, — заговорил Алексей бодро, будто ссорой и не пахло, — дед закатит пир так, что вся округа сбежится. Пятьдесят лет — не шутка. У него до сих пор уважение, и правильно: он всех держит в кулаке. Хотел бы я в его годы быть таким же. Мы по-другому не умеем — кровь такая.

Он усмехнулся, закурил, выпустил дым в приоткрытое окно. В голосе звучала та самая властность, от которой дома все замолкали.

Мария молчала. Артём видел в зеркале её лицо — бледное, сжатое, и догадывался, что пальцы так же вцепились в сиденье.

— Маша, не хмурься, — бросил Алексей, снова ухмыляясь. — Сегодня праздник, а сидишь так, будто ждёшь беды.

Она не ответила. Лишь крепче сжала губы.

Артём ловил её взгляд в боковом зеркале: те самые голубые глаза, всегда мягкие и тёплые, теперь казались сухими, полными тени — будто мама знала что-то страшное и не решалась сказать.

Отец тем временем хохотал, рассказывая про деда: «Старик опять всех построит по стойке “смирно”!». Смех гремел громко, нарочито, но звучал пусто: мать молчала, а Артём не понимал, чему тут радоваться.

Сгущался вечер. тени тополей ложились на дорогу решёткой — и решётка на секунду не совпала с движением машины, как если бы дорога встала, а они — поехали дальше. Птицы не исчезали, наоборот — тянулись следом, будто чутко ждали. Артём смотрел на них и ощущал: надвигается беда.

Мария машинально коснулась бокового зеркала — скорее себя проверяла. В отражении мелькнул Артём. Их взгляды встретились — и мальчик вдруг заметил в маминых глазах не заботу, а страх, тяжёлый и безысходный, будто она хотела сказать ему что-то важное, но не могла. Он отвёл глаза: мама смотрела так, словно прощалась.

Дорога сузилась. Деревья сомкнулись, образуя зелёный коридор. Свет просачивался сквозь листву рваными бликами и прыгал по стеклу, будто машина плыла не по асфальту, а по чёрной воде. Небо наливалось свинцом. Лишь одна птица упорно мелькала низко, скользя вдоль окон, словно проверяла — не пропал ли кто внутри.

За окном мелькнула придорожная часовенка с синей крышей. У крыльца лежали свежие цветы. Мария едва коснулась груди пальцами — жест напоминал крестное знамение, но выглядел скорее как тихое прощание.

— Ты ведь не веришь сама, — усмехнулся Алексей. — Цветочки, крестики… думаешь, этим железо остановишь? На дороге спасают тормоза, а не суеверия.

— Я верю, — тихо ответила Мария. — В то, что дороги непредсказуемы.

— А я верю в себя, — он нажал сильнее на газ. Машину качнуло на повороте. — Да я больше боюсь баб за рулём, чем встречной фуры. Мужчина рождён водить.

Артём втянул голову в плечи. Мамин взгляд в зеркале был полон тревоги, но она промолчала.

— Мам, а тётя Оля приедет?

Мария едва качнула головой:

— Нет, Артём. В этот раз не приедет.

— Жаль, что Ольга не приедет, — подхватил Алексей. — У неё опять свои заскоки. Ты же знаешь, Маша, у твоей сестры всегда что-то не так. После того случая особенно. Сама ведь виновата была…

Мария резко развернулась к нему. Голос дрогнул, но сорвался криком — словно все годы молчания прорвались разом:

— Сколько лет я терпела твои издёвки, унижения, твой вонючий дым и пьяную самоуверенность! Думала: ради ребёнка, ради семьи… Но то, что ты сделал с моей сестрой… — голос захрипел, лицо побледнело. — Этого я никогда тебе не прощу! Никогда! Ты — чудовище! И жалею только об одном — что когда-то встретила тебя!

Слова ударили сильнее пощёчины. Алексей побагровел, рука сорвалась с руля, и он влепил ей по лицу. Машину дёрнуло. Колесо съехало на мокрую обочину.

— Чёрт! — рявкнул он, дёргая руль, но было поздно: шины завизжали, и автомобиль понесло прямо к придорожному столбу.

Время замедлилось. Артём успел почувствовать, как земля уходит из-под ног — словно пол сам бросил его в сторону. Воздух в салоне ударил по груди: толчок сжал его, лишив дыхания.

Птицы взметнулись чёрным облаком. Лобовое стекло пошло трещинами, как тонкий лёд. На отцовском лице застыл ужас. Мама закрыла глаза.

А потом — глухой, рвущий кости удар.

Металл смялся с хрустом. Алексей врезался грудью в руль; его руки бессильно соскользнули. Марию, непристёгнутую, швырнуло вперёд — её голова ударила в стекло, и оно лопнуло паутиной трещин. Артёма отбросило на спинку переднего сиденья; он услышал, как хрустнуло в плече.

Осколки посыпались градом, царапая лицо и руки. В ушах звенело, будто весь мир взорвался одним звуком.

Машина застыла. Тишина обрушилась внезапно, нарушаемая лишь треском остывающего металла.

А потом — сирена. Сначала едва слышная, как шёпот, потом всё громче, пока звук не заполнил весь мир.

Голоса прорезали туман:

— Живой! Мальчик живой!

— Остальные… всё.

— Режь здесь, осторожно!

Завыли гидравлические ножницы. Чужие руки осторожно вытаскивали его из металла, кислородная маска легла на лицо. Боль накрыла, и мир исчез.

Когда он открыл глаза, над ним склонился человек в форме. Губы двигались, но слова тонули в гуле крови.

Последнее, что он запомнил, — мамины глаза. Открытые, неподвижные. Смотрящие туда, где больше нет дорог и никто никого не может обидеть.

Этот взгляд остался с ним навсегда.

Глава 2. Больница

Сначала была тьма: не чёрная, а серая, как туман перед дождём. В ней плавали звуки: «пи-пи-пи» — будто в компьютерной игре, где нельзя проиграть; шипение — как у телевизора без канала. Иногда голоса — далёкие, словно из соседней комнаты.

Артём пытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как зимой, когда мама будила его в школу. Только мама почему-то не будила. Где мама?

— Мам? — попробовал он позвать, но изо рта вырвался только хрип.

И тут голос возник сам — не в ушах, а глубже, внутри. Тёплый, знакомый:

— Сынок… всё хорошо. Ты сильный мальчик.

Артём почувствовал, будто мама погладила его по голове, хотя никто его не касался.

— Мама, где ты? Мне страшно!

— Я рядом, солнышко. Ничего не бойся. Всё хорошо. Ты сильный, я верю в тебя.

Вокруг стало светлее, теплее. Он уловил запах маминых духов — сладкий, как весенние цветы. Но голос становился тише, будто мама уходила по длинному коридору.

— Не уходи! — хотел крикнуть он, но из горла вырвался только слабый писк.

И тогда он услышал последние слова — совсем тихо, но так ясно, что запомнил навсегда:

— Я люблю тебя. Всегда. Запомни это.

Потом всё оборвалось. Свет, тепло, запах — исчезли сразу, осталась только серая пустота.

— Температура спадает, — сказал мужской голос где-то рядом. — Всю ночь бредил. Звал родителей.

— Бедный мальчик… — тихо ответила женщина. — Скоро приедет дедушка. Придётся рассказать ему.

— Разговор будет тяжёлый.

— Да. Но кто-то должен.

«Дедушка?» — подумал Артём. Он не понял, о ком речь. И снова провалился в сон.

Три дня спустя

Когда Артём проснулся по-настоящему, первое, что он увидел, — белый потолок с коричневым пятном в углу. Пятно походило то на собаку, то на дракона. Он долго смотрел, пытаясь угадать, но глаза быстро уставали.

Пахло лекарствами, железом и чем-то жгучим — как йод, которым мама мазала ему разбитые коленки. Только запах был сильнее, неприятнее.

Голова болела, будто её зажали в тиски. Он даже вспомнил, как папа когда-то показывал ему настоящий инструмент в гараже.

Папа…

— Папа? — позвал Артём хриплым, чужим голосом. — Мама?

Дверь скрипнула, в палату вошла тётя в белом халате. Полная, с добрым лицом — похожая на бабушку Валю из второго подъезда.

— Ой, проснулся, — сказала она мягко. Улыбнулась, но в глазах было больше грусти, чем радости. — Как ты себя чувствуешь, солнышко?

— Голова болит. И живот. — Артём попытался сесть, но в глазах всё поплыло. — Где мама?

Тётя замерла. Потом села на край кровати и осторожно взяла его за руку.

— Скажи, как тебя зовут. Помнишь?

— Артём. Артём Волков. Мне десять лет. Я учусь в четвёртом «Б». Где мама и папа? Они в другой палате?

— Артём… — женщина села ближе и осторожно погладила его по голове. — Ты помнишь, что случилось?

— Мы ехали… к дедушке. А потом… машина дёрнулась, и… не помню.

— Была авария, мальчик. Ты сильно ударился головой. Но ты молодец, уже идёшь на поправку.

— А мама с папой? Они тоже ударились? Когда они придут?

Она отвела взгляд, помолчала. Вздохнула:

— Артём… — голос её дрогнул. — Мама и папа не пережили аварию. Мне очень жаль.

— Но их вылечат? Доктора вылечат! Папа говорил, доктора всё могут!

— Нет, Артём. Их нельзя было спасти. Они умерли.

Он смотрел на неё и не понимал. «Умерли» — это ведь как дедушка Петя, которого закопали в землю. Но мама и папа же не старые! Умирают только старые!

— Неправда! — выкрикнул он. — Вы врёте! Мама! Мама, иди сюда!

Он дёрнулся с кровати, но медсестра мягко удержала его.

— Тише, Артём, пожалуйста…

— Отпустите! — он забился, заколотил кулаками по её рукам. — Мне нужна мама! Мама!

— Артём, успокойся… — женщина обняла его, прижала к себе, но он вырывался.

— Я уже большой! Где мама?! Мама!

— Это поможет ему успокоиться, — тихо сказала медсестра, когда принесли шприц. — Совсем не больно, Артём.

Он почувствовал укол в руку, и всё снова стало серым, туманным.

Пятый день

Артём больше не кричал. Он лежал и смотрел в потолок. Пятно уже не напоминало собаку или дракона. Теперь это было просто коричневое пятно. Будто что-то внутри него сломалось, и он перестал видеть в обычных вещах волшебство.

Медсестра — он узнал, что её зовут Люда Петровна — приносила еду. Каша, которую он не ел. Суп, который остывал. Компот — единственное, что он пил: горло пересыхало.

— Надо кушать, Артём, — уговаривала она. — Сил наберёшься.

— Мне силы не нужны, — отвечал он и отворачивался.

Ему снились сны. Не каждую ночь — через одну. В первом сне они ехали в машине, и всё было хорошо. Мама оборачивалась и улыбалась. Папа рассказывал смешную историю. За окном было солнце.

А потом машина въезжала в туннель, и в темноте раздавался грохот.

Он просыпался в слезах.

— Мама… мамочка… вернись, — шептал он в подушку.

Но мама не возвращалась. Иногда казалось, что где-то рядом мелькает тень и в воздухе на миг пахнет её духами. На карнизе сидели воробьи, но Артём их не замечал. Птицы больше не пели для него.

Шестой день

Утром в палату вошла женщина в очках с блокнотом.

— Привет, Артём. Я Елена Ивановна. Хочу с тобой поговорить.

— А вы доктор? — спросил он недоверчиво.

— Не лечу уколами, — слегка улыбнулась она. — Лечу разговорами.

— Разговорами не лечат.

— Иногда помогают. Попробуем?

— Не хочу.

— Хорошо. Тогда просто скажи… что ты сейчас чувствуешь?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Ну… просто пусто.

Она кивнула:

— Это бывает. Когда внутри пусто, иногда хочется плакать. Это нормально.

— Мужчины не плачут, — буркнул Артём.

— Кто тебе сказал?

— Дедушка.

— А ты сам так думаешь?

Он пожал плечами. Помолчал, потом тихо сказал:

— Они не умерли. Мама и папа. Они просто… ну… задержались где-то.

Губы дрогнули, и слёзы потекли сами.

Елена Ивановна не тронула его руками, только тихо сказала:

— Плачь, если хочется. Это нормально.

Она сидела рядом, пока он всхлипывал и прятал лицо в подушку. В палате было слышно только, как тикают часы.

Когда он немного успокоился, она наклонилась ближе:

— Спасибо, что сказал. Это важно. Я пойду, но завтра снова приду. Ладно?

Он кивнул, не поднимая глаз.

— Помни, Артём, — добавила у двери, — плакать не стыдно. Это значит, что ты живой.

На следующий день Елена Ивановна вошла в палату с блокнотом, но за её спиной в дверях сразу появился высокий мужчина в тёмном костюме.

Артём сразу узнал его — дед Семён. Он видел его не раз, и от знакомого силуэта внутри сжалось. Дед всегда казался огромным, строгим, холодным.

Елена Ивановна обернулась:

— Здравствуйте. Я Елена Ивановна, психолог. Работаю с Артёмом.

— Семён Петрович Волков, — представился он. — Дед мальчика.

— Ему сейчас особенно важна поддержка.

— Поддержку даст семья, — спокойно сказал дед.

— Это не исключает помощь специалиста…

— В нашем случае исключает, — его взгляд был тяжёлым, спорить с ним оказалось трудно.

Елена Ивановна сжала губы, перевела взгляд на Артёма:

— Запомни, — тихо сказала она. — Не держи всё внутри. Это не стыдно.

Она положила блокнот в папку и вышла.

Семён проводил её холодным взглядом, потом повернулся к Артёму:

— Ну что, внук, поговорим.

Дед поставил на тумбочку небольшой пакет. Внутри — яблоки, бананы, плитка шоколада. Он взял яблоко, достал нож и начал чистить. Кожура тянулась длинной спиралью. Движения были спокойные, аккуратные, но в этой размеренности чувствовалось что-то железное.

— Родителей больше нет, — сказал он ровно, будто сообщал сухую новость. — Теперь за тебя отвечаю я.

Артём вздрогнул:

— Но… я не попрощался…

— Прощания — для слабаков, — отрезал дед, глядя в окно. — Мёртвым всё равно.

Слёзы сами выступили у мальчика.

— А вы… плакали, когда папа умер?

Семён резко поднял глаза. В них блеснуло то самое холодное, знакомое — что Артём видел в отце, когда тот сердился.

— Нет. И правильно сделал. Слёзы — пустая трата сил.

— Но мне больно…

— И прекрасно, — усмехнулся он. — Боль делает сильнее. Хочешь выжить — терпи. Хочешь сломаться, как твой отец, — плачь дальше.

Артём задрожал:

— Я хочу жить…

— Тогда забудь про слёзы. Запомни: жалость убивает быстрее, чем любая авария.

Он протянул дольку яблока на кончике ножа. Лезвие блеснуло в свете лампы.

— Ешь.

Артём медленно взял дольку, боясь порезаться. Яблоко оказалось кислым, во рту стало горько.

— Через три дня поедешь со мной, — продолжал дед. — Там научишься жить правильно. Игрушки забудь. Тебе десять — хватит быть малышом.

— Но у меня конструктор… и солдатики…

— Хлам. — Семён отвернулся. — Твой отец тоже думал, что можно жить по-своему. Думал, сила у него в крови. Но расслабился — и вот результат.

— Он был хорошим! — выкрикнул Артём.

Дед усмехнулся холодно, криво — как иногда усмехался отец:

— Хорошим? Может быть. Но «хорошесть» — трещина в броне. А трещины ломают быстрее всего.

Он встал, убрал нож.

— Я сделаю из тебя человека. Даже если придётся выжечь всё детское дотла.

Артём кивнул, сжав кулаки. В груди жгло, хотелось закричать. Но он знал — дед ждёт этого.

Когда дверь закрылась, мальчик спрятал лицо в подушку и плакал — тихо, почти беззвучно. Так, как плачут животные в клетке, чтобы не услышал хозяин.

Десятый день

Артём уже почти разучился плакать днём. Слёзы приходили только ночью, под одеялом. Тётя Люда делала вид, что не замечает красных глаз по утрам.

— Дедушка у тебя строгий, да? — спросила она, помогая собирать вещи.

— Да… он всегда серьёзный, — ответил Артём после паузы.

Тётя Люда присела рядом:

— Слушай, Артёмка. Когда тебе очень больно — можно и поплакать. Только тихо, для себя. Никто не узнает. Это будет наша маленькая тайна.

Артём кивнул.

— И ещё. Мама с папой теперь здесь, — она легонько коснулась его груди. — В сердце. Всегда. Если станет страшно или одиноко — закрой глаза и вспомни их. Они рядом, просто ты их не видишь.

— Правда?

— Конечно. Я своего папу тоже так вспоминаю. Он умер, когда мне было двенадцать.

— И вам всё ещё грустно?

— Иногда, — кивнула она. — Но это нормально. Грусть — значит любовь. А любовь никуда не исчезает.

Артём сжал губы, будто запоминая каждое слово.

Вскоре приехал дед. В джинсах и свитере он выглядел почти обычным, даже простым. Но глаза оставались холодными, и это сразу всё меняло.

— Готов?

— Да.

— Вещи?

— В пакете.

— Пойдём.

Артём обнял тётю Люду. Она прижала его к себе крепко, по-матерински, и прошептала:

— Будь сильным, Артёмушка. Но помни: если станет совсем тяжело, можно поплакать. Это не слабость. Это сердце говорит.

Она погладила его по волосам и отстранилась, чтобы он не увидел её собственные влажные глаза.

— А когда будет страшно — вспоминай, что мама с папой всё равно рядом. И что я тоже о тебе думаю. Всегда.

Глава 3. Новый дом

Артём стоял у чёрного джипа и никак не решался открыть дверь. Машина казалась огромной, чужой; её блеск пугал. Сердце болезненно сжалось. Он сел на заднее сиденье и сразу пристегнулся. Теперь ремень был единственным щитом.

Дед завёл мотор, и джип с глухим рычанием тронулся вперёд — тяжёлый и уверенный, как сам хозяин за рулём.

Они ехали молча. За окном мелькали дома, деревья, редкие прохожие. Жизнь вокруг текла как ни в чём не бывало — будто не было ни аварии, ни сирен, ни маминого взгляда. Птицы перелетали между ветками, но Артём видел их иначе: не радостных и живых, а серые точки в сером мире.

— В моём доме подъём в шесть, — наконец заговорил дед. — Зарядка, душ, завтрак. Потом школа. Вернёшься — сразу за книги. Потом спорт, какой я выберу. Вечером — занятия. Отбой в девять.

— А играть? — выдохнул Артём.

— Играть? — дед покосился на него. — Жизнь — не игра, мальчик. Чем раньше поймёшь, тем лучше.

— Но все дети играют…

— Ты не как все дети. Ты — мой внук. А значит, будешь лучше всех. Сильнее, умнее, жёстче. Иначе жизнь сломает.

Артём не понимал, но кивнул.

— Мама говорила… что детство важно, — пробормотал он.

Дед резко затормозил у обочины. Повернулся, впившись внуку в лицо тяжёлым взглядом. На миг в его глазах мелькнула тень боли, но исчезла так же быстро.

— Твоя мама ошибалась, — тихо, но жёстко. — Детство — выдумка для слабых. А слабых мир не щадит. Я не хочу тебя терять. Понимаешь?

— Да… — прошептал Артём. — А вы… любили маму и папу?

Дед долго молчал. Потом коротко сказал:

— Любил. Поэтому и не буду тебя баловать. Это вредит.

Остаток пути ехали молча. Артём смотрел в окно и думал о маме. Если она ошибалась, значит ли это, что доброта — тоже ошибка? Но спрашивать он не решился.

Когда ворота большого дома закрылись за их спиной, Артём понял: прежняя жизнь осталась там, на дороге. Началась новая. В ней не будет мамы, обнимающей перед сном. Не будет папы, читающего книжки смешными голосами. В этой новой будет только дед. И его правила.

«Мужчины не плачут», — повторил он про себя, выходя из машины.

Но внутри было так холодно и пусто, что казалось — там теперь живёт тишина.

Когда Артём переступил порог, его встретила тишина. Разница чувствовалась сразу. У родителей дома всегда пахло уютом — мамиными духами, папиным кофе, выпечкой. Здесь стоял другой запах: воск, полироль, холод. Всё напоминало музей. Артём даже принюхался, надеясь уловить хотя бы намёк на мамин аромат. Но его не было. Совсем.

Дом жил строгой жизнью: каждая вещь на своём месте, каждая — будто под контролем. Где-то мерно тикали часы, отсчитывая секунды, как метроном.

— Снимай обувь, — сказал дед. — И сразу ставь как положено.

В прихожей — аккуратные полки для обуви, крючки для одежды, зеркало без единого пятна. Ничего лишнего.

— Порядок — основа всего, — добавил он. — Хаос в доме рождает хаос в голове.

Артём снял ботинки, но поставил чуть криво. Дед молча переставил их, словно ровнял по линейке.

— Запомни: у каждой вещи есть место. Всегда.

Гостиная была просторной и холодной. Дорогая мебель, но ни капли уюта. На стенах — фотографии: дед в форме, с наградами, на торжественных встречах. На одном снимке — женщина в светлом платье.

— Бабушка? — спросил Артём.

— Да. Умерла, когда тебе было три.

— А папа? Почему его здесь нет?

Дед на миг застыл. Отвернулся к окну. Долго молчал. Когда снова посмотрел на внука, лицо стало каменным:

— Твой отец… был сильным, — сказал он ровно. — Почти таким, как должен быть. Но одной силы мало. Он позволил себе ошибку. И мир его за это наказал.

— Но он был хорошим! — вырвалось у Артёма. — Смелым, как вы…

— И всё равно мёртв, — отрезал дед. Голос стал резким, как удар. — Потому что вовремя не просчитал. Потому что поздно понял, что вокруг только враги.

Артём сжал кулаки. Хотел крикнуть, что папа был самым сильным, но тяжёлый взгляд деда оборвал слова.

Кухня сверкала чистотой: плита, холодильник, посуда — всё расставлено, будто ею никто не пользовался. Ни крошки, ни запаха еды.

— Здесь будем готовить вместе, — сказал дед. — Потом ты научишься сам. Мужчина должен уметь накормить себя.

— Но я никогда не готовил. Мама всегда…

— Мамы больше нет, — ровно, как нож. — Теперь будешь учиться.

Они поднялись на второй этаж. Дед открыл ближайшую к лестнице комнату.

— Твоя. Здесь будешь жить и учиться.

Комната напоминала казарму: пусто и холодно. Кровать, стол, стул, шкаф — ничего лишнего. Пол голый и ледяной, от прикосновения ступней пробегали мурашки. Тяжёлые шторы почти не пропускали свет, лампа под потолком била ярко. Кровать заправлена по линейке: натянутая простыня, ровный плед, ни единой складки. Всё требовало дисциплины и подчинения.

— Она пустая, — тихо сказал Артём.

— Не пустая, — поправил дед. — Чистая. Готовая для нужных вещей.

— А где мои игрушки? Книжки?

— Их не будет. Игрушки отвлекают. Книги подберу я.

— Но мне нужен конструктор! И солдатики! И книжки про динозавров!

Дед посмотрел так, что Артём невольно отступил:

— Игры закончились.

— Я хочу, чтобы всё было как раньше! — голос сорвался. — Я хочу домой!

Дед открыл дверцу шкафа. Внутри висели одинаковые тёмные рубашки и брюки.

— Вчера у тебя была мама. Сегодня её нет, — провёл рукой по ровным складкам. — Жить придётся по-другому.

— А где моя пижама? С супергероями?

— Глупости, — отрезал дед. — Мужчине не нужны сказочные герои.

— Но я хочу её! Хочу маму! Хочу папу!

Пауза повисла тяжёлая.

— Их нет, — сказал дед глухо. — Есть ты. И новая жизнь. Чем раньше это примешь — тем легче будет.

На полке лежали новые учебники и тетради.

— Завтра пойдёшь в школу. Я говорил с директором. Учиться будешь только на отлично.

— А если… не получится?

Дед наклонился ближе:

— Получится. Другого выхода у тебя нет.

В подвале оказался спортзал: штанги, турник, груша, татами.

— Каждый день после школы — час тренировок, — сказал дед. — Сильное тело держит дух в порядке.

Артём тронул боксёрскую грушу. Жёсткая, неприятная, отдала в ладонь болью.

— А если я заболею?

— Болезни приходят к тем, кто себя жалеет.

— Дед… а можно я поживу у тёти Оли? В городе…

— У Оли? — дед резко обернулся. — Она не справится. Ей самой жить тяжело. Ты ей только помешаешь.

— Но она добрая… она любит меня…

— Любовь не защитит, — отрезал дед. — Ей достаточно своих проблем. Ты останешься со мной.

Слёзы потекли тихо, без крика.

— Я хочу к маме…

— Мамы нет, — голос деда на миг смягчился, но лишь на миг. — И слёзы её не вернут.

За ужином Артём ковырял вилкой мясо.

— Доедай, — сказал дед. — Еда — топливо.

— Я не хочу…

— Я сказал — ешь.

Артём опустил глаза. У мамы всё было по-другому: она толкла ему картошку и резала мясо на маленькие кусочки — ровно семнадцать, как дата его рождения. Он считал их один за другим и только тогда ел. Здесь мясо лежало грубыми ломтями, как для взрослого.

Вечером Артём сидел на кровати в своей пустой комнате. В руках — мамин платок, единственное, что он успел спрятать из старой жизни. Платок пах уже слабо, но память была сильнее.

— Мама… что мне делать? — прошептал он.

Ответа не было.

Дверь без стука открылась. На пороге стоял дед.

— Ложись. Завтра встанешь в шесть.

Артём опустил голову.

Семён выключил свет и вышел. Через несколько минут дверь снова приоткрылась: дед вернулся, дёрнул шторы так, чтобы не осталось щели, проверил, ровно ли стоит стул, поправил угол покрывала. Ничего не сказал и ушёл.

Артём смотрел в темноту и понимал: дед заботится только так — через порядок.

«Может, дед и прав… но если прав, почему мне так хочется к маме?»

Сосны за окном шумели как чужая колыбельная — не убаюкивала, а делала тишину ещё страшнее.

Постепенно глаза закрылись. Снились мама, папа, их дом — то, чего больше никогда не будет.

Глава 4. Первые дни

Первое утро в доме деда началось с резкого звонка будильника в шесть. Артём открыл глаза и на миг решил, что всё ещё в больнице: чужая, пустая, холодная комната. Потом вспомнил — дед, правила, новая жизнь.

Хотелось натянуть одеяло на голову. Дома мама будила его иначе: целовала в лоб и шептала: «Доброе утро, солнышко».

— Подъём! — раздался за дверью голос деда.

Артём замер. Может, если он не ответит, дед подумает, что он спит?

Дверь распахнулась. Дед вошёл в спортивном костюме, бодрый, собранный.

— Вставай.

— Можно ещё чуть-чуть? — пробормотал Артём.

Дед стянул одеяло:

— В армии вставали в пять. Шесть — роскошь. Вставай.

Нехотя Артём сел. Хотелось плакать, но он только уткнулся носом в колени.

— Через десять минут во дворе, — сказал дед.

Зарядка — на воздухе. Наклоны, приседания, отжимания. Уже через несколько минут у Артёма закололо в боку.

— Болит, — пожаловался он.

— Отлично, — бросил дед. — Значит, работает.

К концу зарядки Артём задыхался, а дед выглядел так, будто только начал.

За завтраком дед говорил спокойно, будто отдавал приказы:

— Учёба — это тоже работа. Делай её на совесть.

— А можно играть с ребятами? — спросил Артём.

— Играй, — дед посмотрел пристально. — Только никому не верь.

Артём кивнул, ковыряя кашу.

— И ещё, — добавил дед. — Если кто-то задирает — не плачь. Дай отпор. Сам. Всегда сам. Слабых топчут.

Артём сжал ложку. Не до конца понял, но спорить не решился.

Школьный автобус приехал в половине восьмого. Дети смеялись, переговаривались; кто-то уже сидел компаниями, не обращая внимания на новенького. Артём устроился у окна, прижимаясь к холодному стеклу.

Через пару остановок рядом плюхнулся худощавый мальчишка с растрёпанной чёлкой.

— Ты новенький, да? Я Димка.

— Артём, — тихо ответил он.

— В какой класс?

— В четвёртый.

— О, я тоже! — Димка оживился. — Значит, вместе. Учительница строгая, но добрая. В столовой пирожки дают, только быстро разбирают.

Он улыбнулся — веснушка на носу делала его лицо ещё дружелюбнее.

— А дома с кем живёшь? — спросил он без задней мысли.

Артём замялся. Хотелось сказать «с мамой», но слова застряли.

— С дедом, — выдавил он и отвернулся к окну.

Вспомнились слова деда: «Никому не доверяй».

Школа оказалась обычной: пахло котлетами из столовой, мелом и мокрыми тряпками. В коридорах — плакаты про пожарную безопасность и «уголок здоровья».

Учительница, Елена Петровна, с первого взгляда показалась строгой: звонкий голос, прямая спина, быстрый взгляд.

— Тихо в классе! — сказала она — и шёпот стих. Голос стал мягче: — У нас новый ученик. Это Артём. Теперь он будет учиться с вами. Артём, расскажи, откуда приехал.

Он вышел к доске, чувствуя десятки взглядов.

— Я Артём. Мне десять. Приехал из города.

— А почему переехал? — спросила девочка с косичками.

— По семейным обстоятельствам, — быстро ответил он и опустил глаза.

Класс на секунду притих, но учительница тут же продолжила урок, будто ничего не произошло:

— Всё, хватит вопросов. Артём, садись рядом с Димой.

На литературе читали Крылова.

— Какая мораль? — спросила Елена Петровна.

— Не надо быть жадным! — крикнул кто-то.

— Нельзя верить каждому! — добавил другой.

— А ты что думаешь, Артём?

Он замялся. Всплыло: «Слабых топчут».

— Если бы ворона могла постоять за себя… её бы не обманули.

Класс переглянулся. Кто-то прыснул, кто-то хмыкнул. Елена Петровна лишь кивнула:

— Интересное мнение. Идём дальше.

На большой перемене к Артёму подошёл крепкий пятиклассник с короткой стрижкой и шрамом на брови. За ним маячили двое.

— Новенький? — спросил он, глядя прямо.

— Да, — тихо ответил Артём.

— Из города? Ну, ясно. Завтра косарь принесёшь — и живёшь спокойно.

Ладони похолодели. Вспомнились слова деда: «Дай отпор. Сам».

— Не дам, — выдавил он.

Серёга скривился:

— Ну и дурак. Завтра пожалеешь.

Он щёлкнул пальцами по плечу Артёма и ушёл. Дружки захохотали.

Димка наклонился ближе:

— Ты зря. Он в прошлом году одного так избил, что того в больницу увезли. И он больше не вернулся.

— И что, его не наказали?

— У него папка депутат, — криво усмехнулся Димка. — Ему всё с рук сходит.

Артём промолчал. В животе повис камень.

Вечером он рассказал деду.

— Правильно, что не дал, — сказал Семён. — Значит, завтра будет драка. Надо готовиться.

Они вышли во двор. Сырой воздух пах хвоей и мокрой землёй.

— Руки выше. Закрывай лицо, — дед поднял кулаки, показывая стойку.

Артём повторил. Дед хлопнул по предплечью — руки тут же опустились.

— Слабо. Снова.

Он показал прямой удар. Артём повторял, но кулаки разъезжались, локти торчали. Дед жёстко поправлял, иногда толкал так, что мальчик едва удерживался.

Через несколько минут дыхание сбилось, футболка прилипла к спине. Руки горели, будто к ним подвесили тяжести.

— Устал? — спросил дед.

Артём кивнул, с трудом глотая воздух.

Семён усмехнулся краем губ:

— Если легко — зря стараемся.

Он снова поставил внука в стойку. Артём махал руками, спотыкался, но поднимался.

Наконец дед кивнул:

— Хватит. На сегодня достаточно.

Он положил ладонь на его плечо — тяжёлую.

— Запомни: бояться будешь всегда. Но показывать нельзя. Если драка неизбежна — бей первым.

Артём молчал. Слова застряли глубоко.

На следующий день Серёга поджидал у ворот. Дружки ухмылялись.

— Ну что, косарь принёс? — прищурился он.

— Нет, — ответил Артём. Голос дрогнул, но взгляд не отвёл.

Серёга толкнул его в грудь. Артём качнулся. В голове вспыхнуло: «Бей первым». Он рванулся и кулаком врезал в живот.

Серёга согнулся, но тут же схватил за ворот. Они рухнули на землю. Всё смешалось: крики, визг, вкус пыли во рту. Артём бился как мог — царапал, кусался, дёрнул за волосы и ударил лбом. Серёга заорал и попытался вырваться, но Артём держал мёртвой хваткой.

— Артём! Хватит! — закричала Елена Петровна.

Она подбежала, но сразу разнять не смогла — пришлось разжимать его пальцы по одному.

Когда их развели, Серёга сидел на земле: губа распухла, на щеке расползался свежий синяк. Артёма повели умыться.

На следующий день обоих вызвали к директору.

В кабинете пахло кофе и бумагой. Серёга сидел сбоку, хмурый. У окна — его отец: крепкий мужчина в дорогом костюме, с тяжёлым взглядом.

— Мой сын вернулся домой избитый, — сказал он. — В вашей школе так принято?

Директор поправила очки:

— Мы должны разобраться. Но, Артём, факт остаётся фактом: ты ударил одноклассника.

В этот момент вошёл Семён. Спокойно сел рядом с внуком.

— Ударил? — переспросил он ровно. — Нет. Защитился. Ваш сын требовал у него деньги.

— Враньё, — отрезал отец. — Моего сына оговаривают.

Семён подался вперёд, голос звенел жёстко:

— Ваш мальчишка привык, что все молчат. Но на моего давить не выйдет. Хотите проверить — спросите у остальных детей.

Серёга втянул голову в плечи. Отец побагровел, но промолчал.

Директор, стараясь сбить напряжение, сказала твёрдо:

— Оба получают выговор. Но если ещё раз услышу про деньги или угрозы — подключим комиссию по делам несовершеннолетних.

Семён поднялся:

— Разговор закончен.

Он положил ладонь Артёму на плечо и вывел его в коридор.

— Запомни, — сказал дед негромко. — Гнут только тех, кто сам гнётся. Ты сделал правильно.

Глава 5. Первые победы

Четыре года спустя

Артём стоял в актовом зале. Его назвали победителем районной олимпиады по математике, похлопали, повесили медаль — и всё. Для него это была галочка: «Задача выполнена».

В коридоре его обступили ребята.

— Ну, красавчик, всех сделал, — сказал Максим.

— Ты как всегда своё взял, — добавил Игорь. — Нам бы твои мозги.

— Теперь точно областная твоя, — заметил кто-то.

— Мы после уроков в парк, — предложил Максим. — Если захочешь — приходи.

— Может, девчонки подтянутся, — хмыкнул Игорь.

— Не могу. У меня тренировка, — спокойно ответил Артём.

— Да брось, один раз можно.

— Нет.

Компания рассыпалась — без особого разочарования, скорее с любопытством: «ну и ладно».

Догнал только Димка — всё тот же: веснушки, растрёпанная чёлка, лёгкая улыбка. Единственный, кто не сдавался.

— Ты чего так? — спросил он. — Ребята просто хотели отметить.

— У меня тренировка.

— Да ну её. Мы же подростки. Кино, парк, девчонки… хоть что-то.

— Не могу.

Димка вздохнул:

— Ты всё время «не могу». То школа, то спорт, то твой дед. А для себя у тебя что-то есть?

Артём промолчал.

Димка посмотрел внимательнее, посерьёзнел:

— Скажи честно… ты вообще счастлив?

— Что значит — счастлив?

— Ну… радуешься чему-то? Смеёшься? Мечтаешь?

Он пытался вспомнить. Смех, мороженое после пятёрки, мамины объятия. Всё это казалось чужой жизнью.

— Не думаю об этом, — произнёс он. — Думаю о результате.

— Результат, результат… — Димка покачал головой. — Ты как робот.

— Просто я другой.

— Жалко тебя, — тихо сказал Димка.

Артём пошёл дальше. Ещё один, кто не понял.

Дома дед встретил его ужином: гречка, отварная курица, салат из капусты. Рядом — стакан кефира. Всё просто.

— Ну? — спросил он, не поднимая глаз.

— Первое место.

— Как и должно быть, — кивнул Семён.

Они ели молча. Ложка стукала о тарелку. Артём вдруг сказал:

— Дед… а ты вообще любишь что-то? Ну… кроме побед?

Семён поднял брови:

— Странный вопрос.

— Просто интересно.

Дед отложил вилку, посмотрел в окно, где качались сосны:

— Любовь делает уязвимым. А уязвимых ломают.

— Но мама и папа любили друг друга…

— И что? — голос стал жёстким. — Любовь их не спасла.

Он снова взялся за еду, будто разговора и не было.

Артём молчал. Лица родителей всё больше стирались в памяти. Он иногда доставал фотографию, рассматривал мамину улыбку, папины руки — и каждый раз казалось, что они уходят дальше.

Через неделю прошли областные соревнования по борьбе. Спорткомплекс гудел: свистки, топот кроссовок, запах пота и резины. Артём сидел на скамейке, глядя на ковёр. Дед учил: «Не смотри в глаза. В движении видно всё раньше».

Первый поединок он выиграл быстро. Второй оказался труднее: соперник был выше и тяжелее, давил телом, прижимал к краю. Артём терпел, дышал ровно, ждал. Когда тот сделал широкий шаг, Артём перехватил и бросил через спину. Вышло как на тренировке — без лишних мыслей.

Судья поднял его руку. Трибуны зашумели. Артём поправил кимоно и спокойно сошёл с ковра.

В раздевалке пахло потом и йодом. Мышцы ныли, на губе — привкус крови. Тренер похлопал по плечу:

— Хорошо борешься. У тебя большое будущее.

Артём кивнул. Он не чувствовал победы — лишь усталость и пустоту.

Дома дед накрыл на стол. Еды немного — мясо, картошка, хлеб.

— Не подвёл, — сказал он коротко.

Артём замер. Это было всё. Ни улыбки, ни «молодец». Только одно сухое слово.

Они ели молча. Часы тикали.

От этого «не подвёл» в груди становилось холоднее, чем от любого крика. Тогда Артём впервые понял: дед не умеет ни обнимать, ни хвалить. У него вместо тепла — правила. Вместо поддержки — проверки. «Не подвёл» у него значило то же, что у других — «люблю».

Только любви от этого слова он не чувствовал.

И вдруг в голову закралась мысль: «А если я тоже когда-нибудь научусь говорить только так? И стану похожим на него?»

Мысль была страшной. Артём проглотил кусок — внутри всё сжалось.

Глава 6. Мужчина в костюме

Шестнадцать лет спустя

Артём Волков сидел в кожаном кресле за полированным столом и смотрел на город через стекло тридцатого этажа. Москва лежала внизу, как муравейник: машины ползли по проспектам, люди мелькали на тротуарах, где-то мигала реклама. Он наблюдал сверху — без участия, будто за аквариумом.

Костюм сидел идеально, часы мерцали на запястье. Всё в нём было выверено, как квартальная отчётность. Совет директоров недавно аплодировал: рост на тридцать семь процентов. Коллеги завидовали, начальство хвалило. А внутри — тишина.

Телефон завибрировал. На экране — «Татьяна». Он не взял. Через минуту пришла смс:

«Я беременна».

Артём нахмурился. Никаких эмоций — только короткий расчёт. Через секунду он набирал её номер.

— Артём? — её голос дрогнул. — Ты прочитал?

— Да. — Он помолчал. — Срок какой?

— Четыре недели… — быстро ответила она, и в голосе звякнула фальшь.

Он закрыл глаза. Внутри — ни страха, ни радости. Только пустота.

— Ты врёшь, Таня, — спокойно сказал он. — Придумала это, чтобы я взял трубку.

Пауза. Потом — всхлип:

— Да… Я не знала, как ещё заставить тебя поговорить. Ты всё время уходишь, как будто меня нет…

— Значит, решила сыграть в беременность. Это глупо. И некрасиво.

— Я люблю тебя! — выкрикнула она. — Я готова на всё, лишь бы ты был рядом. Разве тебе совсем ничего не нужно, кроме этой твоей работы?

— Нужно одно — результат. Остальное мешает.

— Но это же жизнь! Люди любят, ссорятся, мирятся, рожают детей… Ты ведь тоже человек!

— Человек — тот, у кого есть душа. — Он пожал плечами. — У меня её нет.

Татьяна всхлипнула сильнее, и в трубке прозвучал отчаянный шёпот:

— Я думала, смогу растопить тебя. Хоть чуть-чуть…

— Ошиблась, — тихо сказал он. — Найди того, кому нужна любовь. Я не из их числа.

Он отключил звонок и положил телефон на стол. Экран погас, оставив в комнате полумрак и тишину.

Он смотрел вниз, на огни города. Там, внизу, люди смеялись, плакали, влюблялись. А он существовал. Машина, которую дед когда-то собрал из мальчишки.

И впервые за долгое время мелькнула мысль: «А если дед ошибался?»

Глава 7. Женщины на одну ночь

Ресторан встретил приглушённым светом и мягким гулом. Артём пришёл на пять минут раньше — так удобнее выбрать стол и оглядеть зал. У окна — лучше: видно улицу и вход.

Он был в тёмном костюме без галстука; верхняя пуговица рубашки расстёгнута — жест внимания к «неформальности», но без расхлябанности. Часы — неброские. Всё ровно, как в план-графике.

Виктория появилась на минуту позже. Длинные тёмные волосы, уверенная походка, платье, которое не кричит, а подчеркивает. Она ловила взгляды — и знала об этом.

— Прости, пробки, — сказала она, садясь напротив.

— Ничего, — он поднялся и пододвинул стул. Движение — отточенное, без лишнего тепла. — Рад видеть.

Официант принёс воду и карту вин. Артём выбрал сухое белое, без «шоу». Из еды — то, что удобно есть и разговаривать: тартар, рыба, лёгкий гарнир.

— Ты здесь бываешь? — спросила Виктория.

— Иногда. По работе.

— А не по работе?

— Редко. Ем дома.

— Сам готовишь?

— Если надо.

— Ты говоришь коротко, как в протоколе.

— Привычка. Так меньше шума.

Они переключились на темы, где шум полезен: кино, выставки, поездки. Виктория оказалась быстрой на мысль, с хорошим вкусом и точной иронией. Артём слушал, отмечая — не «чем она зацепит», а как устроено её внимание: где ускоряется, где вязнет. Привычка анализировать работала и в личном.

— Семья у тебя есть? — спросила она, когда принесли основное.

— Нет.

— По убеждениям или по обстоятельствам?

— По расчёту.

— Цинично.

— Честно.

— Детей тоже не хочешь?

— Не хочу того, что не могу делать хорошо.

— А что ты умеешь «делать хорошо», кроме работы?

— Доводить вещи до результата.

— А чувства — это не результат?

— Это процесс, который отвлекает.

— Тебя интересно слушать, но рядом с тобой холодно, — сказала она.

— Холод — это стабильность.

— А тепло — жизнь, — упрямо ответила Виктория.

Они допили вино. Вышли на улицу. Воздух был прозрачный, город шумел как далёкое море.

— Проводишь до машины? — спросила она.

— Конечно.

Возле белого кроссовера она остановилась:

— Скажи прямо, что можешь предложить.

— Честность. Время. Тепло — в пределах, на которые способен. Никаких обещаний.

Она молча сверила формулировку на прочность:

— И сколько это длится?

— Пока обоим интересно.

— Условие: без параллельных историй. Я не коллекция.

— Согласен.

Она кивнула:

— Поехали ко мне.

Её квартира была живой: книги в два ряда, фотографии, несколько удачных постеров, тёплый свет. Здесь хотелось сидеть на полу и спорить до ночи. Артём отметил это и убрал отметку в сторону — «не по делу».

— Кофе? Вино?

— Воды.

Она подошла ближе. Поцелуй вышел осторожным, как проверка связи, потом увереннее. Движения Виктории были открытыми, без игры: она шла навстречу.

Он был внимателен и точен — это у него получалось. Она сглаживала паузы смехом, теплом, простыми словами. Всё было правильно; если бы жизнь оценивали чек-листом, он бы получил «выполнено».

После они лежали, слушая тиканье часов.

— Ты отличный любовник, — сказала она без кокетства.

— Рад, что тебе хорошо.

— А тебе как?

— Нормально. Спокойно.

— «Спокойно» — странное слово для такого момента.

— Но точное.

Она села, завернувшись в простыню:

— Ты чувствуешь что-нибудь, кроме физики?

— Чувствую твоё тепло. И благодарность за откровенность.

— Это звучит так, будто мы обменялись визитками.

— Мы обменялись тем, чем могли.

Она усмехнулась, но в смехе было колючее:

— С тобой хочется спорить. А спорить — значит жить.

— Спор — не гарантия жизни.

— Но молчание — гарантия пустоты.

— Когда увидимся? — спросила она.

— Напишу.

— Конкретнее.

— На неделе. Посмотрю график.

— Хорошо. Только, пожалуйста, не исчезай без слов. Я взрослый человек, мне не нужна иллюзия.

— Я не исчезаю без слов.

Встречи продолжались. Рестораны сменялись театром, прогулки — поздними разговорами в кровати. Виктория быстро перестала говорить «я» и стала говорить «мы»: «Мы могли бы», «нам бы стоило». Её рука задерживалась на его плече на долю секунды дольше. Она привыкала.

— Поедем за город в выходные, — предложила она. — Тихий дом, камин, никаких звонков.

— Посмотрим, — сказал Артём. — Меня дед вызвал. Нужно заехать.

— Дед?

— Да.

— Вы близки?

— По-своему.

— Он тебя сделал таким?

— Я сделал себя таким.

— Это звучит как приговор.

— Как факт.

В ту же ночь она впервые сказала:

— Мне тебя мало.

— Мы договаривались, — напомнил он спокойно.

— Я знаю. Старалась держать меру. Но теперь не получается.

— Это не дисциплина, — сказал он. — Это физика. Чем больше близости, тем больше зависимость.

— Я не «зависимость». Я — человек, — Виктория рассмеялась, но глаза блеснули влажно.

— И именно поэтому ты имеешь право хотеть больше. Но я дать не могу.

— Не хочешь.

— Не могу.

— Тогда скажи честно: если я попрошу большего — всё закончится?

— Да.

Пауза.

— Больно честно, — сказала она. — Но спасибо, что заранее.

Он оделся и вышел. В лифте он посмотрел на своё отражение: ровная линия плеч, спокойное лицо. Ни жалости, ни вины — только усталость, которую он не называл.

Через два дня Виктория перестала писать. Через пару месяцев он увидел её фото в ленте — она смеялась рядом с незнакомым мужчиной. Живая улыбка.

Артём закрыл приложение. И сразу забыл. Как забывал остальных.

В телефоне у него были десятки имён — аккуратные ряды контактов, как строки в отчёте. Он умел быть внимательным, щедрым, осторожным. Умел уходить вовремя. Не умел — оставаться.

Это была не поза. Система, собранная из детского страха и дедовской дисциплины, работала без сбоев.

Иногда, возвращаясь ночью, он ловил себя на мысли: а если в этой системе что-то сломать? Мысль гасла сама — как лампа без тока.

Он ложился в идеально заправленную постель и засыпал быстро, как выключенный компьютер. Город за окном шумел — живой, влажный, неправильный. А в нём была точная тишина.

Ему казалось, что это и есть правильная жизнь. В безопасной температуре. Без права на жар.

Глава 8. Ужин с дедом

— Опоздал на сорок семь секунд, — голос деда прозвучал ровно, металлически. — Но для тебя это почти пунктуальность. Заходи. Еда остывает.

В свои семьдесят он оставался прямым и жёстким, как штык. Его взгляд — холодный и цепкий — разрезал любую ложь точнее скальпеля.

Тишина в доме не была простым отсутствием звука. Она лежала густым, ледяным пластом, который не нарушали даже мерные щелчки старых часов в коридоре. В воздухе стоял запах воска и пыли, стерильно приглаженной тряпкой. Порядок — музейный: сдвинь вещь на миллиметр, и она закричит о чужом вмешательстве. Дом старел вместе с хозяином: краска шелушилась, половые доски жалобно скрипели, в углах вились седые паутинки, которых Семён будто не замечал.

Столовая тоже осталась прежней: массивный стол, строгие стулья, фотографии на стене. Лишь одно новшество сразу бросалось в глаза — большой портрет Артёма в костюме, с наградой в руках. С холста смотрел чужой человек: выхолощенный, «правильный», с застывшей улыбкой.

На столе — борщ, котлеты с пюре, солёные огурцы. То же меню, что и в его детстве. Ели молча: дед считал разговоры за едой «неуважением к пище».

После борща Семён убрал тарелки и сел напротив, положив ладони на стол. Жест деловой, властный.

— В отчётах у тебя рост. В личном — пусто. Исправить.

Артём промолчал, лишь сжал челюсть.

— Через полгода у тебя должна быть семья, — голос деда был рубленым, как приказ. — Женщина нормальная, без выкрутасов. Через год — ребёнок. Лучше сын.

— Ты серьёзно? Это не отчёт, это моя жизнь.

— Всё отчёт, — отрезал Семён. — Я двадцать лет тянул тебя не для того, чтобы фамилия сдохла на тебе.

— Я не хочу семью.

— «Хочу — не хочу» оставь подросткам. Есть «надо». — Он достал конверт, бросил на стол. — Новая редакция завещания. Через год семьи нет — получаешь ноль. Всё уйдёт в фонд.

— Это шантаж.

— Это порядок. Ты слишком долго живёшь без рамок.

Молчание натянулось, как струна.

— И ещё. — Дед выложил второй лист. — Три кандидатки. Биография, семья, здоровье. Встретишься со всеми. Отчитаешься мне.

— Ты решил всё за меня?

— Я всегда решал за тебя. Потому ты и не валяешься под забором, как твой отец. — Его взгляд резанул, как нож. — И не начинай мне про любовь. Любовь — химия. Брак — контракт. Контракты я умею заключать.

— Я не вещь.

— Ты ресурс. Семейный. Его нужно вложить вовремя и получить дивиденд — наследника.

Артём резко откинулся на спинку стула. Доски пола застонали.

— А если я пошлю всё это к чёрту?

— Не пошлёшь. — Дед усмехнулся холодно. — Ты зависим от контроля. Без него ты разваливаешься. Я возвращаю тебе режим, сроки, задачи. Всё, что держит тебя в куче.

Он поднялся и подошёл к окну.

— И запомни: мужчины из нашего рода без семьи всегда кончали плохо. Это не суеверие, а закономерность. Каждый умник, решивший жить сам по себе, заканчивал одинаково: пустота, больница, тишина.

— Ты меня пугаешь?

— Я ставлю рамки. Через месяц отчитаешься о прогрессе. Не будет — подключусь сам. И поверь, тебе это не понравится.

Он вернулся и посмотрел сверху вниз, как начальник на подчинённого:

— У тебя есть мозги и дисциплина. Применишь правильно — справишься. Хватит играть в свободу. Свобода тебя убивает.

Семён поднялся первым и вышел в прихожую. Артём пошёл следом. Старик помог ему надеть пальто — быстро, без лишних движений. На пороге его ладонь коротко коснулась плеча внука. Жёстко, сухо. Не объятие — отметка.

— Работай, Артём. Не позорь фамилию.

Артём шагнул на крыльцо. В лицо ударил сырой ночной воздух. Дверь за спиной закрылась тяжело и глухо, будто отсекла его от всего, что осталось внутри.

Он задержался на ступеньке. В голове щёлкнули знакомые рельсы: срок, метрика, контроль. На миг вспыхнуло отвращение — и тут же утонуло в привычном холоде.

Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль удержала его в реальности.

Задача озвучена. Дальше — исполнение.

Глава 9. Пустота

Квартира встретила Артёма тишиной. Не той, плотной и властной, как в дедовом доме, а другой — пустой, мёртвой. Здесь всё было слишком правильным: гладкие линии мебели, стеклянные поверхности, идеальная чистота. Каждая вещь стояла на своём месте — и каждое это место казалось мёртвым.

Он снял пиджак, повесил в гардероб, аккуратно положил часы в шкатулку. Движения были точными, механическими, как drill у солдата.

Из бара он достал «Макаллан» двадцатипятилетней выдержки — подарок самому себе за прошлое повышение. Налил в тяжёлый стакан, бросил пару кубиков льда и замер, глядя, как они трескаются и звенят под янтарной волной. Сделал глоток.

За окнами гудела Москва. Огни машин текли нескончаемыми потоками, вспыхивали вывески, мелькали силуэты людей. Внизу кто-то ужинал с семьёй, кто-то спорил, мирился, рассказывал детям сказку, обнимал любимых.

А он смотрел сверху, за стеклом. И чувствовал себя чужим. Наблюдателем, которому нельзя войти внутрь.

Он сделал ещё глоток. Виски был мягким, дорогим, как всё в этой квартире. Но вкуса не было. Алкоголь грел тело, но пустоты не касался.

На столике лежал свежий номер Forbes с его лицом на обложке. «Самые влиятельные менеджеры России». Статья восторгалась его волей и эффективностью. Артём перевернул журнал, как пустую рекламную листовку.

Телефон мигнул сообщением от секретарши: встречу с японцами перенесли на час. Завтра снова переговоры, отчёты, цифры. Колесо будет крутиться, пока он его толкает.

«А зачем?» — мелькнула мысль.

Раньше у него был ответ: выжить, доказать, стать сильным. Но он уже выжил, уже доказал. Мир завидовал или боялся его. А внутри — пустота.

Он налил ещё. Алкоголь чуть расслабил тело, но сделал холод заметнее.

Мысль всплыла внезапно: «Я никогда никого не любил».

Родителей слишком рано не стало. Дед — это уважение и страх, но не любовь. Женщины были удобством и влечением, не больше. Друзья? Коллеги, партнёры, случайные знакомые. Никто, кому можно было бы доверить себя.

Он попытался представить любовь: радость встречи, тоску при расставании, готовность жертвовать собой. Но внутри не возникло ничего — как слепому представить цвет.

В памяти всплыло дедово: «Ты робот в дорогом костюме». И правда — машина для решений и побед. Машина, которая не умеет жить.

Он поднялся и прошёл по квартире. Гостиная — музей, спальня — идеально застеленная постель, кабинет — дипломы и награды в рамках. Всё правильное, функциональное. И ни одной живой детали.

Вернувшись к окну, он заметил в соседнем доме: мужчина поднял ребёнка на руки, рядом женщина засмеялась. Сцена была размыта стеклом и расстоянием, но ясно — они были счастливы.

«А когда я был счастлив?»

Смутные картинки: мать читает сказку, отец подбрасывает его в воздух, летний пикник. Всё — до аварии. После были только тренировки, планы, режим. И пустота.

Он налил третий стакан, но пить не стал. Смотрел, как тает лёд.

«Может, дети изменили бы всё?» — мелькнула мысль. Но он тут же представил себя отцом: холодным, жёстким, как дед. Лучше уж никакого, чем такой.

Дождь забарабанил по стеклу. Город размывался, огни дрожали.

«Я не живу. Я существую».

Сказать это вслух было бы признанием. Но в голове слова прозвучали ясно.

Он подошёл к зеркалу в прихожей. В отражении — успешный мужчина в дорогой рубашке, ухоженный, собранный. А в глазах — пустота.

«Кто я?»

Ответа не было. Только список регалий и цифр.

Он вернулся в кресло и выключил свет. Сидел в темноте, глядя на мокрое стекло.

Глава 10. Первый сон

Ближе к рассвету усталость пересилила: он уснул, перегруженный мыслями и алкоголем. Сон оказался тяжёлым, вязким, как глубина чёрного пруда. Лишь спустя время тьма поредела, под ногами проступила твёрдая земля.

Он открыл глаза — и застыл. Перед ним раскинулся парк. Не московский сквер с асфальтом и пластиковыми скамейками, а старинный, довоенный: широкие аллеи, посыпанные гравием, мягко хрустящим под шагом; чугунные фонари с матовыми плафонами, дающими ровный жёлтый свет. Кроны лип и дубов смыкались над тропами, и даже «днём» здесь держался зелёный полумрак. Хотя был ли это день? Свет исходил не от солнца и не от луны, а будто из самого воздуха. Всё вокруг было удивительно чётким и одновременно нереальным — слишком ясным для обычного сна.

Он оглядел себя: тот же костюм, что и накануне, но как будто «не из этого времени» — слишком новый и чуть старомодный. Будто здесь действовали иные законы.

Тишина. Ни гула города, ни машин. Только шорох листвы и издалека — медленный вальс, словно играющий на патефоне.

Артём сделал несколько шагов. Запах липы и влажной травы был живым, осязаемым — до боли знакомым и в то же время забытым.

И тогда он увидел её.

У фонтана — которого миг назад ещё не было — стояла девушка. Тёмные волны волос до плеч, простое голубое платье сороковых, туфли на низком каблуке. Она словно принадлежала этой эпохе и одновременно была вне времени. Главное — глаза: зелёные, глубокие, с изумрудным отблеском. В них жили древняя печаль и тонкая надежда.

Внутри Артёма ожило что-то забытое, похороненное под годами дисциплины: интерес, любопытство — и ещё чувство, для которого у него не находилось слов. Он хотел шагнуть вперёд, но ноги приросли к земле, невидимая сила держала за лодыжки. Он попытался сказать «Кто вы?» — голос не вышел.

Она чуть склонила голову — мягко, почти ласково; в этом движении читался ответ: ещё не время. Ветер прошелестел листвой, коснулся её платья, взъерошил волосы. Когда стих — её уже не было. Исчезла, как утренний туман.

Артём остался один — с тоской и жгучим желанием удержать видение. Ничего подобного он не чувствовал даже к тем, кто был ближе всего. Но эта девушка не казалась сном. Он знал это так же точно, как то, что дышит: она — настоящая.

Фонари тускнели, деревья бледнели, будто кто-то убавлял яркость мира. Вальс стих. Парк растворялся, как акварель под дождём. Последним задержался взгляд — зелёные глаза, полные печали и надежды.

Он вынырнул резко, сел, хватая воздух. Сердце колотилось, спина была мокрой, словно после забега. Москва уже шумела: горели окна, по проспектам текли плотные потоки машин. На часах — половина седьмого. Будильник ещё не звонил, но сна не осталось.

Он подошёл к окну. Город был обычным, предсказуемым. А в памяти держался другой мир — тихий парк и девушка, смотревшая так, словно он был самым важным человеком на свете.

«Что это было?»

Рациональный ответ нашёлся быстро: стресс после разговора с дедом, алкоголь, усталость. Подсознание выдало яркий сон — заплатку на пустоту. Логично. Но это не объясняло, отчего он чувствует потерю.

Душ, бритьё, галстук. Руки чуть дрожали. В зеркале отражался человек, с которым случилось что-то новое. Завтрак — привычные кофе и тост, лишённые вкуса: чистый ритуал. Мысли возвращались к девушке — к её глазам. Откуда этот образ? Он никогда не увлекался сороковыми, не бывал в таких парках. Откуда гравий, чугунные фонари, вальс?

Телефон завибрировал — напоминание о графике. Он посмотрел на экран, но смысл слов не зацепился: работа вдруг казалась шумом за стеной.

— Артём Алексеевич, вы меня слышите?

Он вздрогнул, поднял глаза. Перед ним стояла Елена с папкой.

— Простите, задумался. Что вы сказали?

— По встрече с японцами всё готово: материалы на столе, партнёры подтвердили время.

— Хорошо. Оставьте.

Она кивнула и вышла, чуть удивлённая его рассеянностью. Артём взял папку, но не раскрыл. Цифры и таблицы стали пустым шумом. В голове ещё звучал вальс, а перед глазами всплывали зелёные глаза.

Встреча прошла безупречно. Контракт подписали, партнёры остались довольны. Ещё одна «победа». Радости не было — лишь ощущение, будто он отыграл роль в спектакле, который надоел.

Вечером он долго лежал без сна и думал о ней. Вернётся ли? Разум говорил: «нет» — это бесполезно и иррационально. Но глубже разума тянуло: «да». Хотелось снова её увидеть, понять, почему этот взгляд задел.

Сон пришёл поздно — серый, обрывочный. Её не было.

Проснувшись, Артём понял: внутри что-то сдвинулось. Впервые за многие годы он захотел того, чего нельзя купить или «выработать» усилием. Он хотел увидеть её снова — и не знал, что с этим делать.

Глава 11. Она

Сон пришёл мгновенно. Он закрыл глаза — и сразу оказался там.

Парк дышал медленно, как будто вне времени. Воздух был густым, пах липами и влажной землёй; в этой густоте чувствовалась тревога — как перед грозой. Фонари светили мягко, гравий хрустел под ногами — звук, который убеждал: всё происходит на самом деле. Из глубины аллей тянулась музыка — живой аккордеон играл простой, чуть печальный вальс. Казалось, ночь дышит в такт.

— Вы пришли снова.

Он обернулся. Она стояла у фонаря — зелёное платье, лента в волосах, босые ноги в траве. В её позе была естественная уверенность — будто она всегда принадлежала этому месту.

— Да, — сказал он негромко. — Хотел вас увидеть.

Она едва заметно улыбнулась и пошла рядом. Он не выбирал дорогу — просто шагал, и её присутствие будто вело вперёд.

— Я думал об этом парке, — сказал Артём.

— Такие места это чувствуют, — ответила она. — Они подпускают не всех.

Он хотел спросить «кого?», но сдержался: здесь каждое слово весило слишком много.

Аллея вывела к пруду. Вода лежала тёмным зеркалом и отражала не только деревья и небо, но и лица: смеющийся мальчишка, женщина в платке, солдат в шинели. Чужие жизни застыли в глубине. Артём наклонился и заметил: рядом с его отражением — пустота. Там, где стояла она, поверхность оставалась чёрной.

— Вас не видно, — выдохнул он.

— Не всё оставляет след, — тихо сказала она. — Я остаюсь только здесь. Только в этот миг.

Они обошли пруд и вышли к скамейке под ивой. Ветки опускались низко, почти касаясь земли, пряча их в мягком полумраке. Она села и кивнула ему. Он присел рядом. От неё исходило едва уловимое тепло.

— Зачем вы пришли? — спросила она.

— Не знаю, — после паузы сказал он. — Хотел побыть рядом. Там — шумно. Здесь — тихо.

Она кивнула. В зелёных глазах было спокойное, безусловное понимание.

— Значит, вы пришли туда, где можно быть собой. Даже если это сон.

Фонари начали тускнеть. Музыка стихала, словно уходила вместе с ночным воздухом. Сон растворялся. В горле кольнул страх: возвращаться в холодную пустоту квартиры не хотелось.

— Я вернусь, — сказал он и взял её за руку.

Пальцы встретили не кожу, а тёплую упругость — как сжатый воздух. Она посмотрела на него спокойно и грустно:

— Вернётесь. Но не всё зависит от нас.

Её силуэт расплылся, стал прозрачным. Последним исчез взгляд — зелёный, печальный, бесконечный.

Артём открыл глаза. Серый утренний свет просачивался сквозь жалюзи; тишина квартиры давила. Он поднял руку — ту, которой держал её. Ладонь всё ещё помнила чужое тепло.

Он понял: настоящим было там. А здесь — вязкая дремота между ночами. И впервые за долгое время он ждал темноты — чтобы вернуться.

Глава 12. Новая зависимость.

Дни превратились в ожидание ночи.

Артём просыпался и первой думал не о работе и планах, а о том, сколько часов осталось до сна. До встречи с ней. Он считал время, как наркоман дозы: девять утра — тринадцать часов; обед — десять; шесть вечера — четыре. Минута тянулась мучительно долго.

Работа стала помехой. То, что раньше захватывало, теперь казалось досадной необходимостью. На совещаниях он мысленно гулял по аллеям парка; над отчётами вспоминал её голос; подписывая контракты, видел её улыбку.

— Артём Семёнович, — окликнула секретарь. — Михайлов ждёт ответа.

Он очнулся. В кресле напротив сидел Денис и недоумевал.

— Извини, — сказал Артём. — О чём речь?

— О проекте с «Газпромом». Ты сам просил подготовить предложение.

— Да. Какие варианты?

Денис объяснял, а Артём пытался удержать внимание. Мысли всё равно уплывали к зелёным глазам и её словам про время.

— Значит, берём первый? — подвёл итог Денис.

— Какой? — не удержался Артём.

— Ты меня вообще слушал?

— Слушал. Уточни детали.

Денис покачал головой:

— С тобой всё нормально? Ты какой-то… отсутствующий.

— Всё в порядке. Просто много думаю.

— О той девушке?

— Не важно.

— Важно. Ты превращаешься в зомби. Когда ты нормально ел?

Артём задумался. Завтрак — всё чаще пропускал. Обед — бутерброды у монитора. Ужин — формальность: быстрее лечь.

— Ем нормально, — соврал он.

— А спишь?

— Достаточно.

— Сколько?

— Пять–шесть.

— Для трудоголика мало. Что происходит?

Что он скажет? Что ложится раньше, чтобы скорее «дойти» до сна? Что просыпается в три и до утра перебирает каждое её слово?

— Период такой, — произнёс он. — Пройдёт.

— Надеюсь. На тебя страшно смотреть.

Когда Денис ушёл, Артём подошёл к зеркалу. Бледное лицо, круги под глазами, щетина. Вид — болезненный. И всё же он чувствовал себя живее, чем когда-либо.

Вечером он принял душ, лёг, взглянул на часы — половина одиннадцатого. Рано, но хотелось заснуть быстрее. Сон не приходил. Возбуждение мешало провалиться.

Час. Два. Три.

В четыре он наконец провалился — и сразу оказался в парке.

Она ждала у беседки. Сегодня — в белом платье с мелкими цветочками, с косой. Казалась моложе, яснее.

— Вы долго не приходили, — мягкий упрёк.

— Пытался. Не мог заснуть.

— Почему?

— Слишком хотел увидеть вас.

— Желание может мешать исполнению. Надо учиться отпускать.

— Как это?

— Не цепляться. Не контролировать. Доверяться потоку.

Они пошли по новой тропе — в дикую часть парка, где гуще деревья и трава забирает дорожки.

— Вы изменились, — сказала она, внимательная.

— В каком смысле?

— Стали голодным. Как человек после долгого поста.

— Это плохо?

— Голод — жизнь. Но без меры он разрушает.

— Вы говорите загадками.

— Истина кажется загадкой тем, кто не готов услышать.

— Я готов?

— Пока нет.

— Когда буду?

— Когда увидите разницу между любовью и жаждой.

Они остановились у пруда с кувшинками. Вода прозрачная, на дне — гладкие камни.

— Что такое любовь? — спросил он.

— Способность отдавать, не требуя.

— А жажда?

— Желание брать, ничего не отдавая.

— Что я чувствую к вам?

— А как вы думаете?

Он задумался. Хочет ли он давать ей что-то — или лишь жаждет её присутствия? Думает ли о её счастье — или о собственном утешении?

— Наверное, жажду, — честно.

— Наверное, — кивнула. — Это не плохо. Из жажды может вырасти любовь.

— А может — нет?

— Тогда жажда пожрёт всё остальное.

— Что вы имеете в виду?

— Вы хуже работаете, едите, спите. Думаете только обо мне.

— Откуда вы знаете?

— Знаю. И это опасно.

— Для кого?

— Для вас. Для вашей жизни.

— А если мне наплевать на жизнь?

— Тогда вы можете её потерять.

Она сказала это без игры, серьёзно. Артём посмотрел внимательнее.

— Вы предупреждаете меня?

— Да.

— О чём?

— О том, что нельзя жить только снами. Как нельзя питаться одним воздухом.

— Но рядом с вами я живой.

— А вдали?

— Мёртвый.

— Вот и проблема.

Она села на край пруда, опустила ноги в воду. Платье расплылось белым облаком.

— Расскажите о своей реальности, — попросила она.

— Зачем?

— Понять, что вы теряете.

Артём рассказал: работа, которая больше не цепляет; коллеги, раздражающие; еда без вкуса; дни, сведённые к ожиданию ночи.

— И всё это меня не волнует, — завершил он. — Потому что есть вы.

— А если меня не станет?

Слова ударили.

— Как — не станет?

— Сны не вечны. Рано или поздно вы перестанете меня видеть.

— Почему?

— Так устроено. Всё проходит.

— Я не хочу!

— Знаю. Но желания исполняются не всегда.

— Значит, вы исчезнете?

— Возможно.

— Когда?

— Не знаю.

Паника поднялась волной. Потерять её — немыслимо. Она — единственный источник радости.

— Что я могу сделать, чтобы вы не исчезли?

— Научиться жить и без меня.

— Невозможно.

— Возможно всё.

— Я не хочу без вас.

— А придётся. Любовь — не зависимость. Любовь — свобода.

— Не понимаю.

— Поймёте. Со временем.

Небо розовело: рассвет. Возвращаться не хотелось.

— Если я останусь? Не проснусь?

— Тогда вы умрёте.

— И что?

— Хотите умереть?

Он задумался. В «реальности» смысла не видел; здесь — чувствовал жизнь.

— Не знаю.

— Тогда идите. Подумайте. Решение должно быть осознанным.

— Какое?

— Жить или существовать. Любить или жаждать. Быть свободным или зависеть.

— А вы что выбрали?

— Я давно уже выбрала.

— Что?

— Когда-нибудь расскажу.

Мир таял.

— Подождите! Я не готов!

— К чему?

— К расставанию!

— Тогда не расставайтесь, — голос уходил. — Возьмите меня с собой.

— Как?

— В сердце.

Сон оборвался.

Артём проснулся с ощущением важного, но неуловимого. На работе стал ещё рассеяннее: пропустил два совещания, перепутал цифры, сорвался на клиента.

— Хватит, — Денис ворвался после обеда. — Ты идёшь к врачу.

— К какому?

— Хоть к терапевту, хоть к психологу. Ты болен.

— Я здоров.

— Здоровые не ходят как зомби, не забывают элементарное и не хамят постоянным.

— Я нахамил?

— Петрову из «Металлинвеста». Назвал бредом и бросил трубку.

Артём не помнил. Помнил только, что чей-то звонок оторвал от мыслей о ней.

— Извинюсь.

— Дело не в извинениях. Ты разваливаешься из-за какой-то девушки, с которой даже не встречаешься по-настоящему.

— Мы встречаемся.

— Где? Когда? Я не видел тебя с живой женщиной.

— Это сложно объяснить.

— Попробуй.

— Не поймёшь.

— Попробуй меня удивить.

Денис смотрел с настоящей тревогой.

— Она… необычная, — осторожно сказал Артём.

— В каком смысле?

— Мы встречаемся не так, как все.

— Как?

— Во снах.

Денис уставился:

— Что?

— Каждую ночь. Уже две недели.

— Ты серьёзен?

— Абсолютно.

— Ты влюбился в персонаж собственных снов?

— Она не персонаж. Она — настоящая.

— Настоящая… во сне? Артём, это яркие сновидения. Или хуже.

— Это любовь.

— К несуществующему человеку!

— Она существует.

— Где? Покажи.

— Не могу. Она приходит только ко мне.

Денис прошёлся по кабинету.

— Слушай, ты устал, у тебя стресс. Подсознание выдало компенсацию — яркие образы. Нельзя путать сны с реальностью.

— А если реальность — сны? А то, что мы зовём жизнью, — иллюзия?

— Тогда тебе точно нужен врач.

— Денис, я никогда не был так счастлив.

— И никогда не выглядел так плохо.

— Внешность не важна.

— Важна. Ты худеешь, не спишь, работа летит. Тебя уволят.

— И что?

— Ты жизнь строил!

— Теперь строю отношения.

— С призраком!

— С женщиной, которую люблю.

Денис сел напротив.

— Ты действительно влюблён.

— Да.

— Глубоко.

— До безумия.

— И тебя не пугает?

— Пугает только мысль её потерять.

— Скажу как друг: это не любовь. Это зависимость. Она тебя убивает.

— Лучше умереть от любви, чем жить без неё.

— Не неси чушь.

— Это правда.

Денис помолчал, вздохнул:

— Допустим, она существует. Дальше что? Брак? Дети?

— Не знаю.

— Она говорит о будущем?

— Нет.

— Потому что его нет. Есть твоя фантазия.

— Возможно, — сказал Артём. — Но остановиться не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— Не знаю. Наверное, не хочу.

— Значит, тебе нужна помощь.

— От кого?

— От специалиста. Или хотя бы попробуй не спать пару дней. Прерви цикл.

— Зачем?

— Проверить, сможешь ли без неё.

— Не смогу.

— Откуда знаешь?

— Знаю.

— Тогда ты пропал.

— Возможно.

— И тебя это не волнует?

— Волнует. Но не настолько, чтобы от неё отказаться.

Денис ушёл, качая головой. Артём остался один с мыслью: друг может быть прав. Может, он болен. Может, рушит жизнь из-за иллюзии. Но даже если так — остановиться он не мог.

Она стала наркотиком. И он согласен умереть от передозировки, лишь бы не лишиться этого сладкого яда.

Вечером он лёг раньше — в девять — и заснул почти сразу.

Парк встретил дождём. Мелким, тёплым, летним. Она стояла под старым дубом и не пряталась.

— Вы промокнете, — сказал он, подбегая.

— Здесь нельзя промокнуть, — улыбнулась она. — Здесь нельзя заболеть. Здесь можно только быть счастливым.

— Тогда почему вы грустная?

— Потому что знаю: это ненадолго.

Они укрылись в беседке. Дождь барабанил по крыше, создавая уютный шум.

— Расскажите о себе, — попросил он. — О настоящей вас.

— Готовы услышать?

— Да.

— Хорошо. Но не сегодня.

— Почему?

— Вы слишком жаждете. А жажда мешает слышать правду.

— Когда я буду готов?

— Когда научитесь любить больше, чем хотеть.

— Научите.

— Этому не учат. Это чувствуют.

— Как?

— Попробуйте день не думать обо мне.

— Невозможно.

— Попробуйте.

— А если не выйдет?

— Значит, вы пока не готовы.

— А если выйдет?

— Тогда расскажу свою историю.

— Обещаете?

— Обещаю.

Дождь стих. Мир засветился свежестью.

— Мне пора, — сказала она.

— Уже?

— Уже. И помните: завтра — не думайте обо мне.

— А встреча?

— Если днём не будете думать обо мне — я приду ночью и расскажу то, что вы хотите знать.

— А если буду?

— Не приду.

— Нечестно.

— Любовь — не игра с правилами «честности». Любовь — работа над собой.

Она растворилась, как туман на солнце.

Артём остался с невыполнимым заданием — не думать об единственном, что для него важно.

Завтра будет самый трудный день в его жизни.

Глава 13. Смех и грусть.

В ту ночь сон пришёл легко, будто она сама позвала. Артём не заметил момента погружения: закрыл глаза в спальне — и открыл их в парке, под сенью лип.

Она ждала у книжного киоска, которого прежде не было: деревянный прилавок с резными столбиками, аккуратные стопки потёртых книг. Продавца не видно — словно хозяин отошёл на минуту.

— Читаете? — спросила она, не оборачиваясь. Она всегда знала, когда он появляется.

— По работе. Отчёты, аналитика, бизнес-книги.

— А для души?

— Для души не читаю.

— Почему?

— Некогда. И смысла не вижу.

Она обернулась; в глазах — искреннее удивление.

— Не видите смысла в том, чтобы кормить душу?

— А что такое душа — практически? Что это «даёт»?

Она рассмеялась — звонко, свободно. Смех был настолько живым, что Артём невольно улыбнулся.

— Вы удивительный, — сказала, вытирая выступившие слёзы. — Спрашиваете о душе, как о депозите.

— А разве нет? Любое вложение должно приносить доход.

— И какой доход от заката? От птичьей песни? От запаха яблонь?

— Никакого.

— Вот именно, — она взяла тонкую синюю книжку. — Поэтому это бесценно.

— Противоречие.

— Для тех, кто путает цену и ценность.

Когда она смеялась, лицо менялось: исчезала загадочность, оставалась просто красивая молодая женщина с живыми глазами.

— Что за книга? — спросил он.

— Стихи. Хотите послушать?

— Я не понимаю поэзию.

— Потому что вам её не читали, — она раскрыла наугад. — Слушайте:

«Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолётное виденье,
Как гений чистой красоты...»

Её голос ложился как мелодия; каждое слово — нота. Артём слушал, и в груди разливалось тёплое.

— Пушкин? — спросил он, когда она закрыла книгу.

— Да. Знакомо?

— Слышал. В школе зубрил.

— И что чувствовали?

— Ничего. Текст ради оценки.

— А сейчас?

Он задумался. Слова будто были про неё, про их встречи в нереальном парке.

— Сейчас — по-другому.

— В чём разница?

— Тогда — слова. Сейчас — про нас.

— Видите, — сказала она, — поэзия — не набор фраз, а способ почувствовать то, что логикой не объяснить.

— А зачем чувствовать то, что не объяснить?

— Зачем дышать? Слушать музыку? Любить?

— Дышать — чтобы жить. Музыку… — он запнулся. — И любовь — не знаю.

— Значит, вы не жили по-настоящему.

— Что значит — по-настоящему?

— Чувствовать мир всеми фибрами. Радоваться мелочам. Плакать от красоты. Смеяться просто так.

— Когда вы в последний раз смеялись просто так?

— Сейчас. С вами.

— А плакали от красоты?

Её лицо помрачнело.

— Давно. Очень давно.

— Почему?

— Потому что красота и боль иногда неразделимы.

Они отошли от киоска, двинулись к музыкальной беседке. Оттуда лилась скрипка — печальная и светлая.

— Музыку любите? — спросила она.

— Раньше — да. В детстве — всё подряд: родители включали радио, я подпевал. Потом… стало не до музыки.

— Когда родители умерли?

— Откуда вы знаете?

— Знаю о вас и то, что говорите, и то, о чём молчите.

— О чём я молчу?

— О боли. О том, как страшно было остаться одному. О том, как дед учил не чувствовать.

— Вы знаете про деда?

— Знаю, что он сделал из вас то, что вы есть.

— И что я есть?

— Человек, который разучился быть человеком.

Это прозвучало не упрёком — диагнозом.

— Что с этим делать?

— Учиться заново. Сначала — позволить себе чувствовать. Без страха и стыда.

В беседке сидел пожилой скрипач: седые волосы, добрые глаза за очками, потёртый фрак. Он играл мелодию — грустную и ясную.

— Красиво, — сказал Артём.

— Он играет для жены, — ответила она.

— Где она?

— Здесь. Её никто не видит.

— Вы видите?

— Иногда.

Скрипач окончил, поклонился пустоте, словно там кто-то сидел. Увидел их, улыбнулся:

— Добрый вечер. Ещё что-нибудь?

— Сыграйте что-нибудь весёлое, — неожиданно попросил Артём.

Музыкант удивился, кивнул — и зазвучала лёгкая, танцевальная мелодия.

— Потанцуем? — спросила она.

— Я не умею.

— Здесь все умеют. Надо просто позволить музыке вести.

Она протянула руку. Он взял — и почувствовал, как что-то в нём оттаивает. Они двинулись под музыку, сперва неловко, потом свободнее. В реальности он избегал танцев, но здесь тело знало само. Музыка кружила, смех рвался сам.

— Видите? — сказала она, когда мелодия стихла. — Вы умеете радоваться.

— Только с вами.

— Значит, умеете. Просто забыли.

Скрипач поклонился невидимой аудитории.

— Спасибо, — сказала она. — Прекрасно.

— Заходите ещё, — ответил он. — Музыка живёт, пока её слушают.

Они вышли. В теле у Артёма ещё дрожали отголоски мелодии, лёгкость, забытая много лет.

— Что это было? — спросил он.

— Радость.

— Настоящая?

— Самая.

— Почему только здесь?

— Потому что там вы себе не позволяете.

— А здесь — позволяю?

— Здесь вы тот, кем могли бы быть.

— Кем?

— Живым. Способным любить, смеяться, грустить. Видеть красоту в простом.

Они сели у фонтана. Вода тихо журчала, ловя свет фонарей.

— Расскажите что-нибудь весёлое, — попросил он. — Из вашей жизни.

— Весёлого — мало.

— Тогда — хорошее.

Она задумалась.

— В детстве я собирала полевые цветы — ромашки, васильки, колокольчики. Плела венки и дарила всем: соседям, прохожим, собакам.

— Что говорили?

— Смеялись. Называли странной. Но брали. Цветы дарят радость, даже когда не понимаешь почему.

— Ещё?

— Любила слушать тёплый дождь. Сидела у окна и представляла, что капли — музыка неба.

— Красиво.

— Тогда казалось, что мир — симфония: деревья поют ветром, птицы — голосами, люди — сердцами.

— А сейчас?

— Мир может быть симфонией и какофонией. Зависит от того, кто в нём живёт.

— От меня — какофония?

— От вас зависит, что выбирать слушать.

— А вы что выбираете?

— Я… — она помолчала. — Уже не выбираю. Просто слушаю, что есть.

— Грустно.

— Иногда. Иногда — умиротворяюще.

— А смеяться вы ещё умеете?

— Умею. Вот — смеялась с вами.

— А остальное время?

— Смеху нужна компания. Я чаще одна.

— Всегда?

— Почти.

— Это ужасно — быть одной.

— Привыкаешь, — улыбнулась она грустно. — К одиночеству привыкают, как к боли: перестают замечать.

— А я составляю вам компанию?

— Вы напоминаете, как это — не быть одной.

— Это хорошо?

— И хорошо, и больно.

— Почему больно?

— Потому что напоминает о потерянном.

— Что вы потеряли?

— Способность быть с кем-то по-настоящему.

— Но вы со мной.

— Да. Но это — сон.

— Для меня — самая настоящая реальность.

— Я знаю. И это пугает.

— Что именно?

— Что вы откажетесь от жизни ради призрака.

— А если призрак лучше?

— Тогда вы повторите мою ошибку.

— Какую?

— Выберете иллюзию вместо жизни.

Ветер прошелестел, фонтан вздрогнул.

— Мне нужно сказать кое-что, — тихо произнесла она. — Будьте осторожны со снами. Со мной.

— Почему?

— Можно потеряться.

— Это плохо?

— Для живого — да.

— А если я не хочу быть «живым» там? Хочу остаться здесь.

— Тогда перестанете быть человеком вовсе.

— Кем стану?

— Тенью. Как я.

— Вы — тень?

— Не совсем. Почти.

— Это плохо?

— Это пусто. Тени не чувствуют. Они помнят, как чувствовали.

— Но вы чувствуете — я вижу.

— С вами — да. Вы будите отголоски. Но это — эхо, не сами чувства.

— Разве не одно и то же?

— Нет. Эхо похоже на голос, но голосом не становится.

Небо светлело — приближалось пробуждение.

— Опять мало времени, — сказал он.

— Время не бесконечно — ни здесь, ни там.

— Там его больше?

— Там им можно распорядиться.

— Для чего?

— Для жизни. Для любви. Для следа в мире.

— Какой след оставили вы?

— Никакой, — грустно улыбнулась она. — Исчезла, ничего не успев.

— Но вы здесь. Значит, след есть.

— Здесь — да. Но это след между мирами.

— Что это значит?

— Что я застряла: между жизнью и смертью, прошлым и будущим.

— Можно выбраться?

— Можно. Надо отпустить то, что держит.

— Что держит вас?

— Незавершённость. Неотпущенная боль. Невысказанная любовь.

— А мне что делать?

— Жить. Там, где ваше место.

— Я увижу вас ещё?

— Наверное. Пока не научитесь жить без меня.

— А если не научусь?

— Застрянете здесь. Как я.

— И будем вместе?

— Будем. Но это не счастье. Это существование.

— Что такое счастье?

— Умение отпускать то, что любишь.

— Не понимаю.

— Поймёте, когда придёт время.

Мир стал растворяться — на этот раз мягче.

— До свидания, — сказала она.

— До свидания… Можно я придумаю вам имя? Для себя.

— Можно. Но помните: имя не сделает меня реальнее.

— А менее реальной?

— Тоже нет.

— Тогда… можно.

— Как назовёте?

— Не знаю. Подумаю.

— Думайте. Только недолго: время дорого.

Она исчезла. Вместе с ней — парк, фонари, музыка. Остался отголосок её смеха — звонкого и грустного разом.

Артём проснулся с улыбкой — впервые за много лет. И понял: он влюбляется не только в загадочную девушку из сна. Он влюбляется в саму способность чувствовать.

Глава 14. Двойная жизнь.

Артём начал жить двумя жизнями.

Дневная стала томительным ожиданием. Он проходил её, как актёр надоевшую роль: совещания, нужные кивки, подписи. Мысли — далеко, в парке, где ждала женщина без имени.

Имя он придумал. Анна. Простое, красивое, к её облику сороковых. Про себя он уже звал её так, вслух — не решался.

Ночная жизнь стала настоящей. Там он жил и чувствовал: смеялся, удивлялся, радовался. Там его принимали таким, каков он есть.

Граница между мирами таяла.

— Артём Семёнович, — окликнула секретарь во время очередного бегства в мысли, — звонит Кузнецов из «Роснефти». Третий раз.

— Скажите, что я в переговорах, — не отвёл он взгляда от окна.

— Но вы свободны…

— Скажите, что занят.

Елена удивилась, но кивнула. Раньше он не срывал важных звонков. Контракт на полмиллиарда против часа с Анной? Нелепое сравнение.

Завибрировал телефон — Денис: «Обед? Надо обсудить проект».
«Занят. Перенесём».
«На когда?»
«Позже скажу».
«Артём, что с тобой? Ты пропадаешь».

Он выключил телефон. Вопросов было слишком много.

Домой он приехал в половине седьмого — для него рано. Раньше засиживался допоздна, теперь спешил лечь: чем раньше уснёт, тем больше времени с Анной.

Холодильник почти пуст: продукты закончились три дня назад, но идти в магазин не хотелось. Время на еду — украденное у ночи. Он разогрел остатки пиццы и съел стоя. Вкуса не было — топливо для тела.

В половине девятого лёг. Закрыл глаза, мысленно позвал — и провалился, как в объятия.

Она ждала в новом месте — маленькая библиотека со старинными стеллажами и креслами. У камина Анна читала; огонь играл в волосах золотом.

— Анна, — сказал он. Она подняла глаза.

— Вы дали мне имя?

— Да. Нравится?

— Красивое. И грустное.

— Почему?

— У него тяжёлая история.

— Какая?

— Когда-нибудь расскажу.

Он перестал требовать ответов. Всему — своё время.

— Что читаете?

— Толстого. «Анну Каренину».

— И?

— Грустно. Она выбрала любовь вместо жизни.

— Это плохо?

— Зависит, что называть любовью.

— А что — для вас?

— Настоящая даёт крылья. Ложная — выбивает землю.

— А моё к вам — что?

— Как думаете?

Он вслушался в себя: любовь или зависимость? Желание сделать её счастливой — или потребность в своём счастье рядом?

— Не знаю, — честно. — Я никогда не любил.

— Тогда откуда уверенность, что любите сейчас?

— Без вас плохо. С вами — хорошо.

— Это привязанность.

— В чём разница?

— Любовь думает о счастье другого. Привязанность — о своём комфорте.

— Что я могу сделать для вашего счастья?

— Перестать приходить каждую ночь.

Ответ ударил.

— Почему?

— Вы разрушаете свою жизнь. Я не могу быть счастлива, зная это.

— Я не разрушаю. Я… по-другому расставляю приоритеты.

— Выше чего?

— Выше всего.

— Друзей? Здоровья? Будущего?

— Да.

— Это и есть разрушение.

Огонь потрескивал, библиотека теплилась уютом, а разговор — холодел.

— А если я не хочу другой жизни? Если эта — единственная, которая мне нужна?

— Тогда вы повторите мою ошибку.

— Какую?

— Выберете иллюзию вместо реальности.

— Но вы не иллюзия. Вы — настоящая!

— Здесь — да. Но только здесь.

— Тогда я останусь здесь.

— И умрёте там.

— И что?

— А что со мной? — тихо. — Если вы умрёте из-за меня, я покоя не найду.

— Какого покоя вы ищете?

— Возможности уйти. Завершить то, что не завершилось при жизни.

— Что не завершилось?

— Прощение. Себе — за то, что поверила лжи. И другим — за то, что её создали.

— Расскажите.

— Не сегодня. Сегодня — просто быть рядом. Без тяжёлого.

Она отложила книгу, подошла, села на подлокотник. Он ощутил тепло, тонкий аромат, шелест платья.

— Расскажите о дне. Что делали? О чём думали?

— О вас. Весь день.

— Ещё?

— Ни о чём.

— Совсем?

— Совсем.

— Работа?

— По инерции.

— Друзья?

— Не звонил. Не хотелось.

— Еда?

— Остатки пиццы.

— Продукты когда покупали?

— Не помню.

Она погладила его по волосам — нежно, печально.

— Видите? Вы исчезаете из своей жизни.

— Зато появляюсь в другой. Более важной.

— Эта не может быть важнее.

— Почему?

— Потому что она — не настоящая.

— Что такое «настоящая жизнь»?

— Там, где есть ответственность, где ваши действия касаются других, где можно оставить след.

— Здесь след оставить нельзя?

— Здесь можно только получать. Давать — нельзя.

— Но я дарю вам радость!

— Да. Но какой ценой?

— Любой.

— Вот проблема.

Она подошла к окну. За стеклом — ночной парк, лунный свет на аллеях.

— Скажите честно, — не оборачиваясь. — Сколько часов в день вы думаете обо мне?

— Не считал. Наверное… большую часть.

— Сколько спите?

— Десять–одиннадцать.

— Каждую ночь?

— Стараюсь.

— Раньше?

— Шесть–семь.

— Когда последний раз нормально ели?

— Не помню.

— Виделись с друзьями?

— Две недели назад.

— С женщинами?

— Зачем, если есть вы?

Она повернулась; в глазах — боль.

— Вы становитесь затворником. Ваша жизнь сжимается до комнаты, кровати, сна.

— И что плохого?

— Вы перестаёте быть человеком.

— Кем становлюсь?

— Призраком. Как я.

— Но вы живая!

— Нет. Я — тень того, кем была. И вы станете тенью, если продолжите.

— Это пусто?

— Пусто. Безнадёжно пусто.

— Со мной вам не пусто.

— Со мной — нет. Без меня?

— Ужасно.

— Вот. Это зависимость, не любовь.

— Тогда что такое любовь?

— Уметь отпустить ради счастья любимого.

— Я не хочу отпускать.

— Знаю. Поэтому несчастны оба. Вы — там. Я — здесь, видя, как вы себя разрушаете.

— Что делать?

— Научиться жить и без меня.

— Не смогу.

— Сможете, если захотите.

— Не захочу.

— Тогда пропадём оба.

Огонь гас. Тени сгущались. Время истекало.

— Мне опять пора? — спросил он.

— Да.

— Завтра увидимся?

— Не знаю.

— Как — не знаете?

— Возможно, не приду.

— Почему?!

— Надо прервать цепочку. Дать вам подумать.

— О чём?

— Жить — или существовать.

— Я хочу быть с вами!

— Это не ответ.

Мир потускнел, края расплылись.

— Анна! — крикнул он. — Не исчезайте! Пожалуйста!

— Если любите — отпустите. Хотя бы на одну ночь, — донёсся её далёкий голос.

— Не могу!

— Тогда это не любовь. Это эгоизм.

Сон оборвался резко, как падение. Артём вылетел в темноту с криком. Сердце колотилось, кожа липла от пота.

Её не было. Пустая спальня, пустая жизнь, пустое сердце.

Два ночи. До утра далеко, а сна — нет. Без неё — обычный мрак, бессмысленный.

Он бродил по квартире. Следы новой жизни смотрели в лицо: немытая посуда, пустой холодильник, куча неразобранных бумаг. Всё действительно разваливалось.

Но что это против её потери?

Он вернулся в постель, пытался заснуть. Может, передумает, вернётся? Сон не шёл. Оставались тоска, пустота и предчувствие худшего.

Первый день без неё стал кошмаром. Он не работал, не ел, не выходил. Ждал ночи. Вторая ночь — без Анны.

К третьему дню он понял: либо сойдёт с ума, либо что-то изменит.

Как — не знал.

Знал одно: без неё жить не может. Значит, либо найдёт способ вернуть, либо перестанет жить вовсе.

Глава 15. Свидание во сне.

На четвёртую ночь она вернулась.

Артём почувствовал это ещё до «перехода»: сон стал мягче и теплее, наполнился липой и свежескошенной травой. Он открыл глаза — и увидел её силуэт в лунном свете у старого фонтана.

Она стояла спиной, но он знал: она чувствует его.

— Анна, — позвал он тихо.

Она обернулась. В её глазах встретились радость и печаль.

— Вы пришли.

— А вы вернулись.

— Да. Не смогла оставаться в стороне.

— Почему?

— Поняла: отталкивая вас, делаю больнее и вам, и себе. Боль ещё никого не научила мудрости.

Он подошёл ближе. В лунном свете она казалась неземной, как с полотна старого мастера.

— Эти три дня были адом, — сказал он.

— Для меня тоже.

— Зачем мы себя мучили?

— Хотела дать вам шанс выбрать жизнь вместо снов.

— И?

— Поняла: выбор должен родиться изнутри. Принуждение не работает.

— А что работает?

— Понимание. Любовь. Время.

Они пошли по главной аллее, как в первые встречи. Разлука научила ценить минуты.

— Расскажите, как прошли дни, — попросила она.

— Ужасно. Я не работал, почти не ел, не выходил. Ждал, когда смогу заснуть и увидеть вас.

— Что поняли?

— Что не могу без вас жить.

— А ещё?

— Должен был понять что-то ещё?

— Что такая жизнь — не жизнь.

— Мне больше ничего не нужно, кроме вас.

— Сейчас — да. А через год? Десять?

— Не думаю так далеко.

— Нужно. Время течёт, сны не вечны.

У беседки было пусто, но в воздухе ещё висел отголосок скрипки.

— Сядем? — предложила она.

Они опустились на скамью. Между ними оставалось несколько сантиметров, но он чувствовал её всем телом.

— Можно взять вас за руку? — спросил он.

— Можно. Но это изменит всё.

— В каком смысле?

— Прикосновение здесь связывает сильнее, чем в реальности. Это опасно.

— Вы разрешаете?

— Да. Хочу, чтобы вы почувствовали настоящую близость. Может, тогда поймёте разницу между ней и зависимостью.

Он накрыл её ладонь своей. По телу прошла волна — не электрическая, глубже: будто соприкоснулись души. Тёплая кожа, ровный пульс — и главное: абсолютное принятие, единство.

— Что это? — прошептал он.

— То, что называют душевной близостью.

— Почему так… полно?

— Здесь нет масок.

— Что вы видите во мне?

— Боль, одиночество, жажду любви, спрятанную даже от себя. И — доброту, которую вы приняли за слабость; нежность, замороженную страхом; большое сердце, боящееся открыться.

— А я в вас?

— Что видите?

— Глубокую светлую печаль. Любовь — много любви, которой некому отдать. И усталость, как от давней ноши.

— Да. Я несу её давно.

— Какую?

— Вину, боль, незавершённость.

— За что вина?

— За то, что поверила человеку и не разглядела ложь. За выбор, причинивший боль другим.

— Расскажите.

— Не сегодня. Сегодня — просто будьте рядом. Как обычные люди, которые любят.

— А мы не любим?

— Любим. Но по-разному.

— Как?

— Вы — как спасение от пустоты. Я — как человека, который может быть счастлив без меня.

— Я не могу без вас.

— Можете. Не пробовали.

— А вы без меня?

— Я не могу быть счастливой. Только спокойной. Счастье — для живых. А я — между мирами.

Они сидели, держась за руки. Тепло от её ладони заполняло его пустоты. Впервые он чувствовал полноту не от побед, а от близости.

— Это любовь? — спросил он.

— Часть её. Самая прекрасная. Остальное — ответственность, жертвенность, готовность отпустить.

— Я к этому готов?

— К ответственности — нет. К жертвенности — тоже. К отпусканию — тем более.

— Тогда что я чувствую?

— Влюблённость. Зависимость. Потребность.

— Это плохо?

— Это начало. Из него может вырасти любовь — если работать над собой.

— А если не буду?

— Останется зависимость. Она убивает обоих.

— Но с вами мне хорошо.

— И мне. Но «хорошо» и «правильно» — не одно и то же.

Листья прошелестели. Вдали заиграл аккордеон — печальный романс.

— Потанцуем? — спросил он.

— Без музыки?

— У нас есть её отголоски. И мы.

Она улыбнулась — впервые за вечер светло.

Они встали. Он обнял её за талию, она положила руки на плечи. Танцевали медленно, не отводя взгляда. Он чувствовал её дыхание, тепло, лёгкий аромат волос. Реальность по сравнению с этим казалась бледной тенью.

— Вы прекрасны, — сказал он.

— И вы — когда позволяете себе чувствовать.

— А когда нет?

— Тогда вы как статуя: красива, но мертва.

— А сейчас?

— Сейчас — живой. Настоящий.

— Почему только с вами?

— Потому что здесь нет страха: вас не осудят, не используют, не предадут.

— В реальности есть такие люди?

— Есть. Но вы их не ищете.

— Я не верю, что они существуют.

— А вера — основа любви.

— Во что верите вы?

— Что всё проходит: боль, радость, жизнь, смерть.

— И мы пройдём?

— Рано или поздно — да.

— Что останется?

— Память. У тех, кому вы подарите частицу сердца.

— Я вам подарил?

— Да. И я — вам.

— Тогда будем помнить друг друга?

— Всегда.

Музыка стихла. Они остановились, не размыкая объятий.

— Не хочу отпускать вас, — сказал он.

— Знаю.

— А вы?

— И мне не хочется. Но нужно. Объятие, которое не отпускает, становится клеткой.

— Я не против клетки.

— А я — против. Потому что люблю вас.

— Не понимаю.

— Поймёте, когда полюбите себя.

— Как?

— Начните жить для себя, а не ради встреч со мной.

— Но встречи с вами — это и есть жизнь для себя.

— Нет. Это бегство от себя.

Небо светлело мягко, будто давая время на прощание.

— Опять расставание, — горько сказал он.

— Расставание — часть любви. Без него не бывает встреч.

— Завтра увидимся?

— Если захотите.

— Я всегда хочу.

— Тогда — увидимся. Но помните: я не могу быть единственным смыслом вашей жизни.

— Почему?

— Потому что смысл должен быть больше одного человека. Даже самого любимого.

— Что больше любви?

— Созидание. Помощь другим. След в мире.

— Без вас я не хочу ничего создавать.

— Значит, вы ещё не готовы к настоящей любви.

— Когда буду?

— Когда сможете быть счастливы без меня.

— Тогда зачем я вам?

— Тогда я не буду «нужна». Я буду желанна. Это другое.

Мир таял медленнее, бережнее.

— До свидания, Анна.

— До свидания. Помните: любовь — это не только получать, но и отдавать.

— Что я могу отдать вам?

— Свою жизнь — полную, яркую, осмысленную.

— Не понимаю.

— Поймёте, когда придёт время.

Она исчезла последней — как туман на солнце. Но её прикосновение ещё жгло ладонь.

Артём проснулся со слезами и улыбкой. Впервые он узнал, что такое настоящая близость — не физическая, а душевная: понимание, принятие, единство.

На этом фоне реальность казалась чёрно-белой фотографией после цветного фильма. Он подошёл к окну: Москва просыпалась, начинался день. Для него же важной оставалась ночь — сны, встречи с ней. Остальное — лишь время до следующего свидания.

И это больше не пугало. Он принял это как данность.

Он влюбился — глубоко и безвозвратно — в женщину из снов. И был готов отдать за эту любовь всё: карьеру, деньги, друзей, будущее.

Даже жизнь.

Потому что без неё — не жизнь.

Глава 16. Одержимость.

Артём больше не жил в реальном мире. Он существовал в нём, как актёр, вышедший на сцену без роли.

Утром механически вставал, душ, костюм. Ехал в офис, садился за стол, смотрел в монитор — и видел не цифры, а её лицо в лунном свете, её ладонь в своей, её грустную улыбку.

— Артём Семёнович, — голос секретаря звучал как сквозь вату. — Подпишите договор с «Лукойлом».

Он поставил подпись, не читая. Триста миллионов. Раньше на такие сделки уходили дни — теперь это лишь преграда между ним и вечером.

— И ещё, — сказала Елена, — звонил Михайлов. В третий раз. Просит срочно обсудить проект.

— Скажите, что занят.

— Но он настаивает…

— Недоступен. На неопределённый срок.

Елена кивнула. За месяц она привыкла к странностям шефа — и всё же тревожилась.

Артём откинулся в кресле, закрыл глаза. Всплыла прошлая ночь: их шаги по аллеям, разговор о книгах, музыке, смысле, её смех — и печаль, когда речь заходила о будущем.

«Будущее», — подумал он. Какое будущее без неё?

Телефон дрогнул: «Артём, ты пропал! Зарубский требует отчёт по „Газпрому“. Где ты?» — писал Денис.
Он стер сообщение. Зарубский, отчёты — детские игрушки. Он открыл другой мир.

В три дня не выдержал и уехал домой: «плохо себя чувствую». Это была правда — без ночей с ней он болел.

Днём уснуть не получалось: серый, пустой сон. Анна приходила только ночью.

К вечеру поднялась «температура ожидания». Тело будто готовилось к переходу.

В восемь он принял лёгкое снотворное, в половине девятого лёг — и провалился, как в объятия.

Парк встретил дождём — тёплым, летним. Анна стояла под дубом, не прячась. Белое платье прилипло к телу, мокрые волосы, светлая улыбка.

— Не боитесь простудиться? — спросил он.

— Здесь не простужаются, — рассмеялась. — Здесь умеют радоваться дождю.

— Тогда давайте радоваться вместе.

Он вышел из-под кроны, позволил каплям намочить костюм. Вода смывала дневной груз.

— Вам идёт, — сказала Анна. — Вы красивы, когда перестаёте контролировать себя.

— А обычно?

— Слишком правильны.

— А сейчас?

— Живы.

Они побежали к беседке, смеясь как дети, укрылись, отряхнули воду.

— Хотите историю? — спросила она. — Про дождь и любовь.

— Хочу.

— Жил-принц, не умевший плакать: сильный, справедливый — и каменное сердце. Он полюбил принцессу, что плакала за двоих. И понял: не сможет быть с ней, пока не научится плакать. Любовь без слёз — привязанность.

— Он научился?

— Не знаю. История не окончена. Закончится, когда он поймёт: слёзы — не слабость, а сила чувствовать чужую боль.

Дождь усилился, крыша шумела уютно.

— Анна, — сказал он. — Что будет с нами?

— Не знаю.

— Но ведь должно быть «потом»?

— У снов нет будущего. Есть настоящее.

— А мне хочется будущего. С вами.

— Знаю. Но желания исполняются не всегда.

— А когда исполняются?

— Часто через боль.

— Я не боюсь.

— Боитесь. Вся ваша жизнь — про избегание боли: вы не чувствуете, чтобы не страдать.

— С вами — чувствую.

— Потому что я безопасна. Я не могу ранить по-настоящему.

— Почему?

— Я не из вашего мира.

Дождь стих. Пахло мокрой землёй и цветами.

— Пойдём, — сказала она. — Покажу место.

Дорожка вывела к старой часовне — камень, узкие окна, тяжёлая дверь. Внутри — свечи, простые скамьи, икона. Тишина, дрожащий свет, мир.

— Здесь думается, — сказала она. — О важном.

Они сели. Треск свечей, их дыхание.

— Расскажите правду о себе, — попросил он.

— Не сегодня.

— Когда?

— Когда будете готовы. Пока вы влюблены в образ. Правда может его разрушить.

— И если разрушит?

— Либо разлюбитe, либо полюбите по-настоящему.

— В чём разница?

— Образ любят без боли. Человека — нет.

— Я хочу любить по-настоящему.

— Хотеть и уметь — разное.

Они молчали, пока свечи не начали догорать. Артём гадал, что скрыто за её печалью.

— Пора, — сказала она. — Вам — в ваш мир. Мне — в свой.

— Нельзя остаться здесь навсегда?

— Можно. Но тогда вы перестанете быть собой.

— Кем стану?

— Тенью. Как я.

— Тени любят?

— Помнят любовь. Но не чувствуют её.

— Чего хотите вы?

— Покоja. Прощения. Возможности уйти — туда, где нет боли.

— Есть ли такое место?

— Хочется верить.

Они вышли. Звёздное небо, лунный свет на аллеях.

— До свидания, — сказала она.

— Завтра увидимся?

— Если захотите.

— Я всегда хочу.

— Это меня пугает.

— Почему?

— Ваше желание сильнее моей воли. Скоро я не смогу уходить, а вы — просыпаться.

— Это плохо?

— Для вас — да.

— А для вас?

— Не знаю.

Мир начал тускнеть.

— Анна! Что сделать, чтобы быть с вами всегда?

— Умереть, — прозвучало из пустоты. — Но это не решение. Это побег.

Артём проснулся с тяжёлым сердцем. Её слова звенели, как предупреждение. О чём — он не понимал.

Половина пятого. Спать не хотелось. Он сварил кофе, сел у окна. Город дремал: редкие машины, потерянные огни. Люди казались далёкими, нереальными. Реальна — только она.

SMS от Дениса: «Где ты? Зарубский в ярости. Если не появишься сегодня — разговор с генеральным».
Он прочитал и удалил. Это всё — из прошлой жизни. Она закончилась в ту ночь, когда он увидел Анну.

В семь позвонила Елена:

— У вас встреча с японцами. Они уже прилетели.

— Отмените.

— Мы готовились месяц…

— Отмените всё. На сегодня, на завтра, на неделю.

— Вы больны?

— Да. Очень.

Это была правда: он болел ею.

В девять — «Дед». Звонок — и ещё один, и ещё. Он не взял. Слушать про долг и дисциплину — нет смысла.

К обеду пришёл Денис. Артём посмотрел в глазок — и не открыл.

— Артём! — стучал Денис. — Я знаю, ты дома! Открой!

— Уходи, — сказал Артём через дверь.

— На работе все на ушах!

— Меня больше нет на работе.

— Как это — «нет»?

— Уволился.

— Когда?

— Сейчас. Только что.

— Ты спятил?

— Возможно.

— Открой! Поговорим!

— Не о чем.

— Объясни хоть что-то!

— Я влюбился.

— В кого?

— В женщину, которой не существует.

Тишина. Потом Денис, уже тихо:

— Тебе нужна помощь. Врач, психолог…

— Мне нужна только она.

— Кто «она»?

— Не важно.

— Артём, пожалуйста…

— Уходи, Денис. И не приходи.

— Я не оставлю тебя!

— Оставишь. Помочь мне нельзя.

Он ещё долго уговаривал, потом ушёл.

Артём сидел у окна и ждал вечера. До встречи — восемь часов. Восемь часов пустоты.

Он перестал есть — еда не лезла. Перестал умываться — это не про неё. Квартира зарастала. Порядок имел значение только в её мире.

Он жил ночами. Снами. Любовью к призраку.

И понимал: скоро — точка невозврата. Реальный мир исчезнет, останутся парк, она и вечность её объятий.

И его это не пугало.

Он ждал этого, как освобождения.

Глава 17. Вопросы.

Артём больше не жил — он существовал в ожидании ночи. Работу бросил, друзей избегал, квартира превратилась в пещеру с задёрнутыми шторами. Он спал по четырнадцать часов в сутки, просыпался только, чтобы перекусить чем-то из банки, и снова проваливался в сон.

За три недели он похудел на восемь килограммов. Лицо осунулось, глаза ввалились, руки дрожали. Но его это не волновало — важны были только встречи с Анной.

В ту ночь он был особенно настойчив.

— Кто ты? — потребовал он, когда они сидели у фонтана. — Почему приходишь именно ко мне?

Анна отвела взгляд, её пальцы нервно теребили край платья.

— Это важно?

— Очень! Я отдал тебе всю жизнь, а ты — загадка!

— Я ждала тебя, — уклончиво сказала она. — Долго ждала.

— Где? Почему меня?

— Ты нужен мне.

— Для чего?

— Пока не могу сказать.

— Почему?

— Ты не готов услышать.

Артём вскочил, прошёлся по аллее. Физическое истощение сказывалось — он задыхался от простой ходьбы.

— Я имею право знать! Ради тебя я разрушил жизнь!

— Никто тебя не просил.

— Ты просила! Каждую ночь — своими глазами, словами, присутствием!

— Я просила любви, не саморазрушения.

— Это одно и то же!

Анна покачала головой и встала.

— Нет. Любовь созидает. Разрушение — убивает.

— Тогда скажи правду! Кто ты?

— Когда-нибудь.

— Когда?

— Когда будешь готов принять её и остаться живым.

Парк начал тускнеть раньше времени.

— Не уходи! — закричал он. — Ответь хотя бы на один вопрос!

— Какой?

— Ты меня любишь?

Долгая пауза.

— Да. Но не так, как ты думаешь.

— Как?

— Как мать любит больного ребёнка.

Она исчезла, оставив его с болезненным осознанием: что-то здесь было не так.

Глава 18. Тени прошлого.

Артём проснулся злым и разбитым. Физическое состояние ухудшалось: руки тряслись, сердце билось неровно, в глазах мелькали чёрные точки. Но гнев был сильнее слабости.

Денис ломился в дверь уже час:

— Артём! Открой! Ты живой там?

— Всё в порядке! Отвали!

— Дверь выломаю!

— Попробуй!

Но вечером, ложась спать, Артём чувствовал: сегодня она должна дать ответы. Иначе он сойдёт с ума.

Сон пришёл тяжёлый, словно сквозь вату. Парк встретил густым серым туманом, скрывающим всё дальше вытянутой руки.

Анна сидела на скамейке и плакала. Тихо, беззвучно, но слёзы текли непрерывно.

— Что случилось? — он сел рядом.

— Боюсь тебе рассказать.

— О чём?

— О себе. О том, зачем пришла.

— Расскажи. Я выдержу.

— Не выдержишь. Убежишь. Или сойдёшь с ума.

— Я уже схожу! От неизвестности!

Она посмотрела на него — и в её глазах была такая печаль, что он испугался.

— Хорошо. Но не здесь. И не сегодня.

— Почему не сегодня?

— Ты слишком слаб. Правда может убить.

— Моё дело!

— И моё тоже. Я не хочу твоей смерти.

— Тогда когда?

— Когда окрепнешь.

— У меня нет сил! У меня есть только ты!

— Именно поэтому их нет.

Артём встал, чувствуя прилив ярости:

— Ты должна сказать! Сейчас! Я требую!

— Не можешь требовать.

— Могу! Я отдал тебе всё!

— Ничего ты не отдавал. Ты только брал.

— Неправда!

— Правда. Ты брал утешение, иллюзию близости, бегство от реальности. А что дал мне?

— Любовь!

— Зависимость. Это не одно и то же.

— Хватит философии! Говори правду!

— Нет.

— Говори!

— Нет!

— Тогда я заставлю!

Он бросился к ней, но руки прошли сквозь воздух. Анна растворилась в тумане.

— Ты должна сказать! — кричал он в пустоту. — Должна!

Эхо вернуло его слова искажёнными, чужими. Парк потемнел, туман сгустился. Артём остался один в холодной мгле.

Проснулся с криком, в холодном поту. На часах — три утра. До следующей встречи оставались целые сутки. Если она вообще придёт.

Глава 19. Поворотный сон.

День прошёл в ожидании и страхе. Артём не ел, не пил, только лежал и думал об Анне. Что, если она больше не придёт? Что, если он окончательно её потерял?

К вечеру поднялась температура — то ли от истощения, то ли от стресса. Голова кружилась, в ушах звенело. Ложась спать, он не был уверен, что проснётся.

Но сон пришёл — и с ним она.

— Прости, — сказала Анна. — Вчера я была жестока.

— Ты вернулась...

— Не могла оставить тебя в таком состоянии.

Она выглядела иначе — серьёзнее, решительнее. В руке — старинный фонарь, дающий неровный свет.

— Ты готов узнать правду?

— Да.

— Всю правду? Даже если она изменит всё?

— Да.

— Тогда пойдём. Но предупреждаю: обратного пути не будет.

Она протянула руку. Он взял — и почувствовал мёртвый холод.

Тропа вела прочь от светлых аллей в тёмную часть парка, где деревья смыкались над головой. Фонарь Анны был единственным источником света.

— Где мы? — спросил Артём.

— Там, где кончаются иллюзии и начинается правда.

Дорога стала круче, воздух холоднее. Под ногами вместо гравия — мокрая земля. Пахло сыростью, гнилью, чем-то мёртвым.

— Я боюсь, — признался он.

— И правильно. Страх — начало мудрости.

— Можем вернуться?

— Можем. Но тогда всё останется как прежде: ты будешь умирать, а я — смотреть на это.

— Ты же хотела быть со мной.

— Хотела помочь тебе. Это не одно и то же.

Впереди замаячили ворота — железные, покрытые ржавчиной. За ними — силуэты крестов.

— Кладбище... — выдохнул Артём.

— Да. Моё кладбище.

— Твоё?

— Там, где я покоюсь последние семьдесят восемь лет.

Ворота открылись со скрипом. Анна шла уверенно, как по знакомой дороге. Артём — с нарастающим ужасом.

— Зачем ты привела меня сюда?

— Чтобы показать, кто я.

— А кто ты?

— Мёртвая, Артём. Давно мёртвая.

Глава 20. Могила.

Они остановились у заброшенной могилы в дальнем углу кладбища.
Памятник накренился, крест проржавел, трава поднялась выше колен. Каменные плиты вокруг были усыпаны мхом, буквы на них почти стерлись. В воздухе стоял запах сырости и тления, и казалось, что время здесь остановилось десятилетия назад.

На овальной фотографии под мутным стеклом — она. Те же черты лица, те же глаза. Только причёска и одежда старомодные, а во взгляде — не мечтательность, а усталое страдание.

Артём рухнул на колени.

— Анна Григорьевна Воронцова. 1919—1942.

— Двадцать три года, — тихо произнесла она. — Столько мне было, когда я умерла.

Он поднял на неё глаза, полные ужаса.

— Но... ты же здесь... говоришь... смеёшься...

— Потому что я застряла между мирами. Не совсем живая. И не совсем мёртвая.

Артём переводил взгляд с фотографии на её лицо — одно и то же, но разделённое десятилетиями.

— Семьдесят восемь лет... — прошептал он. — Ты мертва семьдесят восемь лет.

— Да.

— Значит, я...

— Влюбился в призрак. В тень того, кто когда-то жил.

Волна ужаса накрыла его. Всё, во что он верил, чему отдал жизнь, оказалось миражом.

— Но ты настоящая! Я чувствую тебя!

— В снах — да. Там я могу быть почти живой. Но только там.

— Тогда я останусь в снах!

— И умрёшь в реальности. Очень скоро.

— Пусть!

— А мне не всё равно. Я не хочу твоей смерти.

— Почему? Тебе что до меня?

Анна присела на край могилы, провела ладонью по облупившемуся камню.

— Потому что твоя судьба связана с моей. Слишком тесно, чтобы ты мог просто отвернуться.

— Не понимаю...

Она посмотрела прямо в его глаза, и голос её стал твёрже:

— Хочешь знать, почему я пришла именно к тебе?

— Да! Скажи!

— Потому что тот, кто обрёк меня на смерть, был близок тебе. Ближе, чем ты думаешь.

— Кто?

Тишина повисла над кладбищем. Ветер качнул крест, где-то вдалеке стукнула ржавая створка ворот.

— Твой дед... Семён Волков, — наконец произнесла она. — Его руки запятнаны моей кровью. И не только моей.

Артём побледнел.

— Нет... Этого не может быть...

— Может. И было.

— Но... откуда мне знать, что это правда?

Анна отвела взгляд.

— Доверие — твой выбор. Я принесла тебе не утешение, а правду. Но справишься ли ты с ней?

Мир вокруг начал дрожать, расплываться, сон таял. Артём тянул к ней руки:

— Подожди! Расскажи всё!

— В следующий раз. Если осмелишься прийти, зная, кто я.

— Конечно осмелюсь!

— Даже зная, что я мертва? Даже зная, что твой род — в крови?

— Да! Мне всё равно!

Анна улыбнулась печально.

— Вот это и страшно, Артём. Тебе всё равно, лишь бы держаться за иллюзию.

Её фигура растаяла, и он остался один у забытой могилы.

Артём проснулся в холодном поту и понял: прежней жизни больше нет. Теперь он связан с мёртвой женщиной и её проклятым прошлым.

И это было только началом ужаса.