Последний спуск

В маленькой гостиной, освещенной парой настольных ламп, вели дискуссию двое: седой мужчина преклонного возраста и молодой студент. Мужчина рассказывал что‑то самым будничным тоном, изредка подкрепляя свою речь жестами. Юноша внимательно слушал собеседника, вытаращив на него свои огромные зеленые глаза, сверкавшие из-под лохматой густой челки. Седовласый, нисколько не смущенный живым интересом студента, глядел поверх его головы куда-то в стену, сверля ее своим равнодушным взором черных, как смоль, глаз.

Юноша был одним из тех, кто интересуется довольно странными вещами и делает все возможное, чтобы утихомирить свои пыл и амбиции, даже если окончательный результат не приносит ожидаемого. Будучи заинтересованным в сомнологии и феномене осознанных сновидений, парень поступил на архитектора, даже не рассмотрев другие специальности вроде медицины. А все потому, что он четко разделял профессию и увлечения, убежденный в том, что энтузиазм погибает в рутине и обязанностях.

— Вот поэтому я не спешил освоить данное мастерство. Ибо оно требует невероятной силы духа. Не только духа, но и тела. Ты должен быть здоровее космонавта, чтобы посметь сунуть свой любопытный нос в царство, которому неведомы ни Ньютоновская физика, ни Евклидова геометрия, да вообще, ни одна из дисциплин и догм, кои в нашем мире заложены в нерушимый фундамент мироздания — мужчина задумчиво почесал свою серебристую бороду прежде, чем продолжить, однако собеседник прервал его прежде чем мужчина успел раскрыть рот.

— Но постойте-ка! — юноша неловко запнулся, поняв, что перебил своего товарища, но продолжил, завидев краткий кивок и снисходительную улыбку на лице собеседника - а разве это не, как бы помягче выразиться...

Парень хмыкнул, пытаясь подобрать нужные слова. Мужчина, заметивший смятение парня, невольно хохотнул. Почесав нос, он прокашлялся, решив перенять эстафету диалога.

— Да не нужно этой вежливости, Зик. Баловство это все, детища богатого воображения или больного разума, раз уж на то пошло, — в голосе мужчины чувствовались нотки напускной насмешливости, что была так необходима для спокойствия взволнованного юноши — я и сам считал это полной ерундой еще каких-то пятнадцать лет назад. Да, для тебя это серьезный срок, но для меня эти полтора десятилетия были одним долгим сном. Буквально. Уж не знаю, то ли мое увлечение так изменило мое восприятие, то ли оно всегда так, когда ты старше становишься.

— А у вас бывало, что вы путали сон с реальностью, мистер Милд?

— Сынок, зови меня по имени. И ради бога, не надо этой формальности. Ты сам проводишь между нами стену, но хочешь, чтобы я поделился с тобой чем-то очень личным. Правда, я и так уже разболтался, рассказал вещи, о которых не смею поведать даже друзьям.

— Хорошо, Авен. Ну, так что? Бывало такое?

Мужчина откинулся в кресле, почесывая голову, поросшую редкими седыми волосами. Его взгляд блуждал по потолку словно вопрос Зика застал его врасплох.

— Вот уж не знаю даже. Думаю, что нет. Какими бы реальными сны ни казались, я всегда провожу четкую грань между ними и никогда не рисую с натуры из нашего мира. Все эти холсты, что заполнили мой дом, покрыты маслом, которое ты можешь увидеть и потрогать. Но композиция, воссозданная из этой цветной мазни, не имеет ничего общего с реальностью.

Юноша оглядел захламленную гостиную, словно только сейчас заметил десятки полотен, на которых красовались причудливые пейзажи, диковинные растения и животные, люди в странных одеждах, а почти треть картин и вовсе являла собой непонятную абстракцию, больше похожую на каракули душевнобольного ребенка, нежели художника, известного хотя бы в очень узких кругах. Издалека пейзажи очень напоминали земные: те же холмы, равнины или горы, но стоило приглядеться ближе, взору открывались едва уловимые странности вроде сломанной перспективы или неестественных оттенков.

Эти работы нельзя было назвать гениальными, в каждой детали чувствовалась некая неловкость, словно художник писал картины, ведомый силой, направляющей его, но не своей собственной волей. Теперь взгляд Зика проходил через призму нового откровения, так что каждая деталь казалась пропитанной легким безумием автора: и маленькое деревце у тихого озера, и бетонная лестница, и кусты лаванды в золотистом свете предзакатного солнца.

— А выглядит вполне по-земному. Все это ты видел в своих снах? Каждую деталь? — спросил юноша с недоверием.

Авен усмехнулся.

— Все, что я нарисовал есть лишь ничтожная часть того, что я видел. Прежде, чем продолжить, ответь на мой вопрос. Нашей природе свойственно везде и во всем искать выгоду. Я уверен, что твое любопытство возникло не от безделья, так что ответь мне зачем ты здесь?

— Ну, — протянул юноша, потупив взгляд на стену — как я уже сказал, до меня дошли слухи о твоем необычном хобби. Да и твои книги меня не на шутку заинтересовали. В тот момент я почувствовал себя утопающим, хватающимся за соломинку. Насчет личной выгоды ты абсолютно прав, я здесь не из простого любопытства, а из вполне эгоистичных желаний.

Зик повернулся лицом к Авену и посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты поможешь мне научиться управлять сновидениями?

Мужчина снова почесал бороду, упершись взглядом на худые обветренные пальцы Зика, нервно перебирающих край листа в блокноте.

— Боюсь, я был слишком красноречив — отрешенно произнес мужчина — я дал очень сжатое описание своего увлечения, не прояснив детали. Нужно признаться, что я не владею осознанными сновидениями как таковыми.

— Что? Но как же все то, что ты рассказал мне пять минут назад? Про безумные миры, про неметрическое пространство, про вечно меняющиеся узоры в трещинах мироздания? Про все, что ты писал в своих рассказах.

— Ах, это — тон Авена оставался отрешенным — я забыл упомянуть, что я был наблюдателем, а не создателем. Ты думаешь, я бы и вправду занимался такой ерундой, умей я управлять снами? Ты ведь спросил меня, как я пришел к тому, что вечно путешествую во снах по разным мирам, вот я и ответил. Прости, сынок, мы друг друга немного не поняли.

Мужчина негромко рассмеялся, качая головой. Зик смотрел на него со смесью удивления и разочарования. В этот момент юноше даже хотелось выругаться, но он сдержал себя и спросил:

— Тогда зачем это все?

— А ты думаешь, я в эту кабалу себя добровольно загнал? О, нет, малыш. Все началось с того, что где-то пятнадцать лет назад я начал сходить с ума. Я видел повторяющиеся сны, что не давали мне покоя с самого детства. В одной реальности я был ветераном войны, в другой — матерью-одиночкой, сидевшей на веществах, в еще одной реальности — самой обыкновенной женщиной с обыкновенной работой и простыми мечтами вроде путешествий, достатка и мирной семейной жизни. Я чувствовал, что у меня из шеи растет с десяток разных голов и у каждой своя собственная судьба, свой характер, свои привычки. Каждый божий день я делал все, чтобы не оставаться наедине с собой, потому что вечные споры и крики этих ужасных голов не давали мне покоя. В какой-то момент терпеть это стало невозможно и я начал разговаривать сам с собой. Скажем, устраивал пьесу для самого себя, читая по ролям.

Зик, отложив в сторону помятый блокнот, внимательно слушал Авена, убеждаясь в сумасшествии собеседника с каждым словом, срывавшегося с его губ. Мужчина заметил, что к парню вернулся интерес и возобновил свой рассказ.

— Но даже этого было недостаточно — продолжил Авен, жестикулируя все активнее - тогда я начал зарисовывать свои сны. Я просто бездумно пачкал блокноты карандашом - один за другим. Со временем мои рисунки становились все четче и правдоподобнее, хотя рисование для меня всегда было одним из занятий, что никогда меня не привлекали. Но деваться было некуда. Потихоньку я начал учиться рисовать самостоятельно. Было очень нелегко, особенно, когда речь шла о пропорциях и перспективе. У меня остались целые альбомы с неуклюжими каракулями, где я пытался изобразить места, которые мне постоянно снились. Но уже спустя два года я мог сходу перенести нужный образ в голове на бумагу.

— Твои упоминания о чужих личностях наводят на мысли о параллельных мирах. Ты не думал, что помимо нашей реальности есть и другие? Скажем, все те вероятные исходы развития жизни нашей Вселенной?

Авен задумался, думая о тех повторяющихся сновидениях, в которых он проживал дни в чужих телах. Ощущения были довольно правдоподобными, будто мужчина и в самом деле заглядывал в иные миры. Отчетливыми были не только ощущения, но и воспоминания о событиях из жизни тех самых незнакомцев.

— Весьма интересное предположение, я бы даже сказал, фантастичное. Я подумаю над этим позже — Авен тряхнул головой и продолжил — затем я заметил в моих рисунках некоторую закономерность и мне стало интересно. А что если я составлю карту сновидений?

— Карту сновидений? — переспросил Зик.

Он и не заметил, как увлекся рассказом несостоявшегося художника и бульварного писателя. В юноше проснулся азарт, свойственный маленькому ребенку, изучающему что-то новое.

— Да, карту сновидений. И знаешь, это в каком-то роде оказалось полезно. Я понял, что центром является мой родной дом, в котором я вырос и провел все детство и юность. Однако, как я уже сказал, пространство там очень сильно искажено. В одноэтажном маленьком доме неведомым образом появляются новые коридоры с незнакомыми спальнями, большой просторный подвал, а под крышей обнаруживается уютная комната с мансардным окошком. А то, что творится за пределами моего двора, это тихий ужас. Но стоит сказать, что мой родной дом воссоздал вокруг себя определенное пространство, или, если угодно, уровень. На этом уровне есть своего рода порталы, ведущие на другие уровни, но я до сих пор до конца не разобрался, каким образом они работают. Впрочем, я не уверен, что вообще их правильно называть уровнями, так как там нет ступенчатой иерархии. Только если речь не идет о — Авен задумался на секунду.

— О чем? — вкрадчиво спросил юноша.

— О подвалах.

— Тех самых, что появляются у тебя в доме? — спросил Зик.

— Нет — лицо Авена помрачнело, словно он вспомнил что-то крайне неприятное — это не просто пыльная кладовка под полом. Это спуск под землю. Ха, забавно-то как. Уровни все же есть.

Зик внимательно изучал выражение лица собеседника. Бледная кожа мужчины, покрытая редкими глубокими морщинами, стала еще белее почти как у мертвеца.

— А что не так с этими подвалами? — осторожно прошептал юноша.

Авен промолчал, тихо вздыхая. Затем, кряхтя, мужчина поднялся из кресла и прошел в другую комнату, оставляя Зика в полном одиночестве. Парень не смел нарушить тишину и остался в гостиной, застыв в ожидании своего собеседника. Из глубины дома доносился тихий шорох бумаг и редкий стук деревянных ящиков. Спустя несколько минут Авен вернулся в гостиную, прижимая к груди стопку пожелтевших листов и несколько блокнотов. Небрежно сбросив ношу на стеклянный кофейный столик, мужчина плюхнулся в кресло и принялся перебирать свои старые рисунки.

— Вот, смотри — Авен протянул Зику непонятную схему, полную неровных линий и надписей, сделанных дрожащей рукой.

Зик повертел в руках лист бумаги, пытаясь понять под каким углом ему следует изучать творение художника. Авен спешно поправил лист бумаги в руках юноши, указывая пальцем на левый верхний угол. Теперь схема выглядела чуть понятнее: по горизонтали она была разделена на несколько сегментов, между которыми тянулись указательные стрелки в определенных местах.

— У подземелья тоже есть свои уровни. Схема непонятная, но я составлял ее очень давно и впопыхах. Способов попасть под землю очень много, но мне пока известны только два из них. Эти порталы находятся в плоскости моих родных земель — Авен провел пальцем по верхнему сегменту — это первый уровень, представляет собой самый обычный коридор. Если идти все дальше от выхода вглубь, ты будешь спускаться ниже, хотя явного наклона пола ты не почувствуешь. В этом коридоре ничего особенного. Стены и пол сделаны из древних каменных блоков, что добавляет окружающему пространству налет чего-то мудрого и древнего, и вместе с тем ужасающего. Иногда можно увидеть прорехи в стенах, но лучше туда не заглядывать. И уж тем более, не соваться, иначе ты не сможешь вернуться обратно. Чем дальше ты будешь идти, тем темнее и холоднее будет в коридоре. Очень скоро ты спустишься на второй уровень.

Авен вернулся в кресло и достал из кармана джинсов пачку сигарет. Закурив, он тяжело выдохнул, собираясь с мыслями. Зик продолжил изучать надписи на бумаге, не обращая внимания на клубы терпкого дыма, заполонивших маленькую гостиную.

— Я, смотрю, ниже второго уровня лучше не спускаться? — задумчиво произнес парень, опираясь на деревянный подлокотник кресла.

— А лучше вообще не спускаться в подвал и обходить входы в него стороной. Уже на втором уровне ты кожей почувствуешь присутствие того, с чем тебе лучше не сталкиваться. Это почти как ощущать тепло от преисподней, что под твоими ногами. И это тепло вовсе не уютное и согревающее, а мягко указывающее на то, что стоит тебе спуститься чуть глубже, как ты провалишься в объятия вечно голодной жадной пасти — мужчина сделал пару затяжек и продолжил — пусть пространство там и не подчиняется нашим земным законам, запоминать дорогу все же есть смысл. Хотя бы для собственной уверенности и спокойствия, которые так необходимы, когда ты в одиночестве блуждаешь по холодным пустым коридорам. Чем дальше ты будешь идти, тем запутаннее будет лабиринт из длинных коридоров, меняющих свое направление. А значит, что твоя уверенность будет медленно угасать, пока полностью не уступит место животному страху. Противиться ему можно, но это очень трудно. Сколько я ни пытался, перед лицом ужаса и боли я ничтожнее пыли.

— Судя по твоим записям, третий уровень это концентрат первобытного ужаса. Как часто ты бывал там? - спросил юноша.

— Нужно уточнить, что я никогда не спускался туда добровольно. Я научился запоминать дорогу только потому, что во время спуска я не владел своим телом, а просто наблюдал, пока чужие ноги несли меня на глубину. Однако, оказавшись перед лицом опасности, мне приходилось действовать самостоятельно и отчаянно спасаться бегством, полагаясь на свою неверную память. Всякий раз, когда я обнаруживал себя там, преисполнялся предсмертной досадой, понимая, что прежним я отсюда не вернусь. Если вернусь вообще. Было бы забавно умереть во сне, взглянув в глаза собственному страху. Не могу назвать эту смерть достойной, но есть в этом что-то эдакое. Знаешь, словно ты превзошел самого себя. Только жаль, что ты больше не сможешь вернуться наружу и выплеснуть весь ужас на холст или обрушиться лавиной больного вдохновения на печатную машинку.

В комнате повисла тишина. Зик не решался сказать ни слова, хотя ему хотелось ободрить несчастного художника, запершего самого себя в клетке собственного безумия. Авен не обращал внимания на звенящее безмолвие, так как в его голове поднялся ураган из воспоминаний и различных догадок.

— Авен, — тихо произнес Зик — это всего лишь сны. Не нужно запирать себя в своем подземелье и изводить собственными страхами. Ты сказал, что не спускался на глубину по собственному желанию, но тем не менее, она манит тебя долгие годы, хотя ты боишься признаться в этом самому себе. К чему эти пытки?

— Знаешь, — вздохнул мужчина — я, может, и слегка сумасшедший, но точно не мазохист. Я никогда не просил об этих снах, в юности я мечтал жить нормальной хорошей жизнью. Открыть свой небольшой бизнес, завести семью и поселиться в уютном домике у моря. Я не просил бросать меня под землю на растерзание собственным страхам. Я даже не могу назвать их своими страхами, ведь они словно чужие, совершенно не знакомые мне. Все картины, все рассказы, которые я не решаюсь явить этому миру это лишь описание, но никак не выдумки. Сейчас я в ловушке, потому что каждый раз, когда я отворачиваюсь, чувствую, как угасаю, собирая одну хворь за другой.

Зик сочувственно покивал головой и отложил в сторону потрепанный лист бумаги.