Последний свет упавшей звезды

Последний свет упавшей звезды Глава 1: Падение Мы падали. Не так, как падают в кошмарах — стремительно, с ощущением вывернутого наизнанку желудка и беззвучным криком, застрявшим где-то между глоткой и зубами. Нет. Мы падали медленно. Почти торжественно. Словно сама планета внизу, эта бурая, изъеденная язвами неизвестных морей громадина, тянула нас к себе с ленивой, голодной неторопливостью хищника, который знает — добыча никуда не денется. Я помню, как тряслись переборки. Не дрожали — именно тряслись, ходили ходуном, будто «Герольд» — наш десантный корвет класса «Копьё» — бился в агонии, и каждый стон металла был его предсмертным хрипом. Аварийное освещение заливало десантный отсек густым багровым светом, и в этом свете лица моих братьев по оружию казались масками, вылепленными из запёкшейся крови. Сержант Ковач кричал что-то в коммуникатор, вдавив его в ухо так, словно хотел протолкнуть устройство прямо в череп. Я не слышал слов. Рёв аварийных сирен глотал всё — голоса, мысли, само время. Двадцать три секунды. Я знал это, потому что считал. Потому что когда всё рушится, когда мир вокруг тебя превращается в ревущий хаос раскалённого металла и разгерметизации, единственное, что ты можешь контролировать — это числа в своей голове. Двадцать три секунды с момента, когда первый удар швырнул меня на страховочные ремни, и они врезались в грудь, выбивая воздух из лёгких. Двадцать три секунды — и я видел, как Нвеке, наш медик, маленькая жилистая женщина с руками хирурга и глазами человека, повидавшего слишком много смертей, отстёгивается от кресла. Зачем? Я до сих пор не знаю. Может, хотела добраться до аптечки, закреплённой на дальней переборке. Может, паника наконец прогрызла дыру в её железной выдержке. Я видел, как её губы шевелятся — формируют какое-то слово, имя, молитву — и потом «Герольд» содрогнулся снова, и Нвеке просто... исчезла. Не исчезла, конечно. Её швырнуло. В переборку справа, где торчали обломки чего-то — трубы, кабели, рёбра мёртвого корабля. Звука удара я не услышал. Только увидел, как её тело сложилось неправильно, под углами, которые человеческая анатомия не предусматривает. Двадцать четыре секунды. Рука Йенсена — он сидел слева от меня, плечом к плечу, как мы сидели десятки раз в десятках высадок — вцепилась в мою. Не за помощью. Просто... рефлекс. Хватайся за что-то живое, когда умираешь. Я чувствовал его пальцы сквозь перчатку скафандра — как они сжимаются, сжимаются, сжимаются, словно хотят раздробить мне кости. Я не отдёрнул руку. А потом — удар. Настоящий удар. Не тряска, не дрожь. Удар, словно кулак бога обрушился на нас сверху, снизу, со всех сторон одновременно. Мир перевернулся — буквально. Потолок стал полом, пол стал потолком, а потом снова, и снова, и кровь хлынула мне в голову, и я почувствовал, как что-то хрустнуло в моём левом плече, и боль прошила нервы раскалённой проволокой. Страховочные ремни выдержали. Ремни Йенсена — нет. Последнее, что я видел перед тем, как темнота сожрала мир: его лицо, искажённое ужасом, уносящееся прочь от меня, в багровую мглу, туда, где металл скрежетал о металл, где «Герольд» разрывался на части, где смерть собирала свой урожай с методичностью жнеца на осеннем поле. А потом — тишина. Не сразу. Сначала был грохот, такой громкий, что он перестал быть звуком и стал чем-то физическим, давящим на барабанные перепонки, на грудь, на саму душу. Потом — скрежет, долгий, как агония. Потом — отдельные звуки: треск, шипение, капель чего-то жидкого. И наконец — тишина. Я висел вниз головой. Ремни впивались в тело, и я чувствовал каждый синяк, который они оставляли, каждое место, где ткань скафандра не смягчила давление. Кровь толчками пульсировала в висках. Левое плечо пылало — вывих, может быть, перелом. Дышать было трудно: то ли сломанные рёбра, то ли просто ремень на груди, сжавший грудную клетку до предела. Я открыл глаза. Багровый свет погас. Теперь был только мрак — густой, маслянистый, почти осязаемый. И в этом мраке я слышал... Ничего. Ни стонов раненых. Ни криков. Ни шипения кислородных систем. Ни сигналов бедствия. Только капель. Размеренная. Терпеливая. Кап. Кап. Кап. Что-то тёплое текло по моему лицу — из виска вниз, через лоб, к переносице, к губам. Солёное. Медное на вкус. Я закрыл глаза снова и начал считать. Один. Два. Три. Четыре. Считай, Алек. Пока считаешь — живёшь. Пока есть числа — есть порядок. Пока есть порядок — есть контроль. А пока есть контроль... Кап. Кап. Где-то в темноте — далеко, очень далеко — что-то двинулось. Глава 2: Пробуждение Я не знаю, сколько провисел без сознания. Может, минуты. Может, часы. Время в темноте — понятие зыбкое, ненадёжное, как лёд над чёрной водой. Ступишь — и провалишься, и уже не выберешься, и будешь тонуть вечно, не зная, где верх, где низ, где кончается ты и начинается всепоглощающая чернота. Очнулся я от боли. Не от той, острой, рвущей, что была в момент удара. Эта боль была другой — тупой, ноющей, всепроникающей. Она сидела в каждой мышце, в каждой кости, в каждом органе, словно кто-то набил моё тело битым стеклом и теперь медленно, со вкусом, поворачивал осколки. Я дышал. Это было первым. Дышал — значит, жив. Дышал — значит, скафандр герметичен, значит, системы жизнеобеспечения работают, значит, ещё не конец. Пока — не конец. Я попытался пошевелиться, и мир взорвался белой вспышкой за глазами. Левое плечо. Точно вывих — я узнал эту боль, специфическую, узнаваемую, как почерк старого врага. Не впервые. На Кессиде-7 было так же, когда бронепехота сепаратистов загнала нас в ущелье, и мне пришлось падать с пятнадцати метров в речную воду, чтобы не попасть под кинетический залп. Вправлял тогда Йенсен. Йенсен... Я зажмурился. Не от боли — от памяти. От того последнего образа: его лицо, разинутый в крике рот, широко распахнутые глаза, в которых отражалось багровое аварийное освещение. И темнота, пожравшая его. Не думай. Делай. Голос инструктора. Сержант Мирза, база «Копьё Ориона», двенадцать лет назад. Мёртвый уже шесть лет — рак лёгких, мирная смерть, нелепая для человека, который провёл тридцать лет на передовой. Но его голос всё ещё жил в моей голове. Въелся, как ржавчина в сталь. Паника — смерть. Эмоции — смерть. Думать будешь, когда выживешь. Сейчас — делай. Я открыл глаза. Снова темнота, но... не абсолютная. Мой визор. Правая сторона треснула, по стеклу — или чему-то, что его заменяло — ползли тонкие молочные вены повреждений. Но левая работала. Тусклое зелёное свечение HUD-интерфейса: пульс, давление, уровень кислорода в баллонах. Кислород: 47%. Я висел здесь как минимум несколько часов. Пальцы правой руки — левую я старался не двигать — нащупали пряжку ремней. Непослушные, негнущиеся, как после обморожения. Скафандр поддерживал температуру тела, но нервы... нервы не желали подчиняться. Щелчок. Ремни отпустили, и я рухнул. Это было недалеко — метр, может полтора. Но приземлился я на спину, и левое плечо впечаталось в металлический обломок, и я закричал. Впервые с момента крушения — закричал, и крик этот был хриплым, сдавленным, больше похожим на рычание раненого зверя, чем на человеческий голос. Звук растёкся по мёртвому кораблю и сгинул. Никто не отозвался. Я лежал на спине — нет, не на полу, на том, что раньше было потолком — и смотрел вверх, туда, где тьма сгущалась в непроницаемую массу. Дышал. Считал вдохи. Ждал, пока боль отступит настолько, чтобы можно было двигаться. Один. Два. Три. Четыре. Пять. На восьмом вдохе я сел. На двенадцатом — встал на колени. На двадцатом — поднялся на ноги, опираясь о покорёженную переборку, и мир качнулся, как палуба корабля в шторм. Я включил нашлемный фонарь. И сразу пожалел об этом. Свет вырвал из темноты картину, которую я буду видеть до конца своих дней — сколько бы их ни осталось. Десантный отсек «Герольда» превратился в мясорубку. Ряды противоударных кресел — искорёженные, вывернутые, сорванные с креплений. Переборки — вдавленные внутрь, будто гигантская рука смяла корпус корабля, как бумажный стаканчик. Кабели — свисающие с того, что раньше было потолком, похожие на внутренности выпотрошенного зверя. И везде... Кровь. Не пятна. Не брызги. Полосы. Широкие, тёмные, уже подсохшие по краям. Тянущиеся от кресел к... к чему-то за пределами светового пятна. Я насчитал три тела. Три формы в изодранных скафандрах, неподвижные, неестественно вывернутые. Нвеке — там, где я её видел в последний раз. Или то, что от неё осталось. Чен — рядовой, двадцать один год, третья миссия, любил показывать всем голограммы своей девушки. Лежал ничком в луже чего-то чёрного. Третий... Я не мог разобрать, кто это. Йенсен? Я шагнул к телу, и моя нога провалилась во что-то мягкое. Мышцы свело от рвотного позыва, когда я опустил луч фонаря и увидел, что это. Не смотри. Делай. Ищи выживших. — Эй! — голос вышел сиплым, каркающим. Я прокашлялся, попробовал снова: — Есть кто живой?! Тишина. Та же капель, терпеливая, размеренная. Теперь я видел её источник: трубка над головой, из которой сочилась какая-то тёмная жидкость — не кровь, слишком вязкая, слишком чёрная. Техническое масло? Охлаждающий гель? — Отзовитесь! Рядовой Штерн, приём! Сержант Ковач! Йенсен! Я двинулся вперёд, огибая обломки, стараясь не наступать на... на то, что осталось от моих товарищей. Луч фонаря метался по стенам, выхватывая из мрака всё новые детали: рука, торчащая из-под рухнувшей панели; шлем, отдельно от тела, с трещиной, расколовшей визор пополам; надпись на переборке, красным, неровным, ЭВАК... — дальше залито чем-то, не разобрать. Восемь мест. В десантном отсеке было восемь мест. Я нашёл пять тел. Где остальные? Шлюз. Мысль пришла откуда-то из-под слоя шока и боли, из того отсека мозга, который отвечал за выживание. Шлюз ведёт в грузовой отсек, оттуда — в инженерный, а там... Я добрался до шлюза. Дверь — толстая, рассчитанная на разгерметизацию — была приоткрыта. Не заклинила. Не вырвана. Приоткрыта ровно настолько, чтобы мог протиснуться человек. На металле — царапины. Глубокие, параллельные, словно кто-то скрёб по поверхности... ...когтями? Я замер. Свет фонаря выхватывал только узкую щель между створками. Темнота за ней была другой — более плотной, более голодной. Мне показалось, что она движется. Нет. Не показалось. Что-то в той темноте смотрело. Глава 3: Мёртвый корабль Я не двигался. Не дышал. Стоял, вмёрзший в собственное тело, как насекомое в янтарь, и смотрел в щель между створками шлюза, туда, где темнота была слишком темна, слишком густа, слишком... Живая. Секунда. Две. Три. Ничего не произошло. Луч моего фонаря дрожал — я не сразу понял, что это дрожит моя рука, а не сам свет. Пальцы, вцепившиеся в рукоять пистолета на бедре — когда я его вытащил? — не слушались. Я заставил себя разжать хватку, опустить руку. Паранойя. Контузия. Ты ударился головой, ты в шоке, ты видишь то, чего нет. Я сделал шаг назад. Потом ещё один. Створки шлюза остались неподвижны. Царапины на металле — просто царапины. Может быть, кто-то из экипажа, раненый, в панике... Может быть. Я не поверил себе, но заставил тело двигаться. Прочь от шлюза. К другой части отсека, туда, где под обломками мог быть аварийный комплект, аптечка, рация. Делай. Голос Мирзы. Якорь. Единственное, что удерживало меня от того, чтобы сесть прямо здесь, среди крови и тел, и ждать, пока кислород в баллонах закончится. Аварийный шкаф я нашёл под грудой сорванных кресел. Красная полоса краски, тусклая в свете фонаря, с надписью АВ-12. Дверца вмялась внутрь, но замок... замок был цел. Код. Стандартный, для всего флота: 7749. Щелчок. Шкаф открылся, и я впервые за эти часы — или дни? — почувствовал что-то похожее на облегчение. Аптечка — на месте. Сигнальные ракеты — три штуки. Запасной кислородный картридж — один. Аварийный маяк... Аварийный маяк был разбит. Корпус треснул, внутренности — мешанина из микросхем и проводов — вывалились наружу. Я повертел его в руках, уже зная, что это бесполезно. Мёртвый. Как всё здесь. Ладно. Ладно. Есть другой. В рубке. Если рубка ещё существует. Я достал аптечку, открыл её трясущимися руками. Инъектор с анальгетиком — две ампулы. Бинты из регенеративного волокна. Антисептический спрей. Стимуляторы — одна упаковка, четыре дозы. Плечо первым делом. Я прислонился к стене — к тому, что раньше было потолком — и закрыл глаза. Инъектор ткнулся в шею, шипение, укол, и через несколько секунд боль начала отступать. Не исчезла — просто стала далёкой, приглушённой, словно кричала из соседней комнаты, а не изнутри моего тела. Теперь — вправить. Я знал процедуру. Выполнял её дважды на других, один раз — на себе. На Кессиде-7 Йенсен держал меня за здоровое плечо и считал: Раз — два — три. Хруст. Крик. Вправлено. Здесь Йенсена не было. Я нашёл подходящий выступ — сорванное крепление, торчащее из стены — упёрся в него подмышкой и начал давить. Медленно. Ровно. Чувствуя, как головка плечевой кости скользит по суставной впадине, как мышцы натягиваются, протестуют, как анальгетик начинает проигрывать битву с болью... Хруст. Я не закричал. Выдохнул — резко, судорожно — и сполз по стене вниз, прижимая левую руку к груди. Перед глазами плыли чёрные пятна. Сердце колотилось где-то в горле. Минуту я просто сидел, прислонившись к металлу спиной, и дышал. Сделано. Следующий пункт. Следующим пунктом была рубка. Я встал. Ноги держали — неуверенно, но держали. Плечо пульсировало тупой болью, но двигалось, и это главное. Я закрепил руку импровизированной повязкой — оторвал полосу от обивки ближайшего кресла — и двинулся к выходу из отсека. Не через тот шлюз. Другой. Технический люк в дальней стене, ведущий в сервисный коридор. Маленький, тесный, но... безопасный. Безопасный? Откуда я знал, что безопасный? Я не знал. Но мысль о том, чтобы пролезть в ту щель, туда, где темнота смотрела на меня... Нет. Нет. Люк поддался с третьей попытки. Петли скрипнули — звук, резанувший по нервам, слишком громкий в мёртвой тишине. Я замер, прислушиваясь. Капель. Треск остывающего металла. Больше ничего. Коридор был узким — плечи почти касались стен — и заваленным обломками. Кабели свисали сверху, как лианы в джунглях. Пол под ногами был липким от чего-то, о чём я старался не думать. Я шёл. Каждый шаг — усилие. Каждый метр — маленькая победа. Мимо искорёженных панелей с мёртвыми экранами. Мимо трупа — ещё один, в техническом комбинезоне, не из нашего отделения, лицо... лица не было, только месиво из кости и мяса. Мимо надписи на стене, нацарапанной чем-то острым: ОНО СЛЫШИТ Я остановился. Надпись была свежей. Металл вокруг букв ещё блестел. Кто-то пережил крушение. Кто-то был здесь, после. Я обернулся, осветил коридор позади себя. Пусто. Мёртво. ОНО СЛЫШИТ Что — оно? Я не хотел знать. Я хотел добраться до рубки, найти рабочую рацию или маяк, послать сигнал бедствия и ждать эвакуации. Я хотел выбраться с этого корабля, с этой планеты, из этого кошмара. Я двинулся дальше. Рубка была в пятидесяти метрах впереди, за ещё одним шлюзом. Я видел его — круглую массивную дверь, чуть перекошенную, но целую. За ней... За ней будет ответ. Или хотя бы надежда на него. Двадцать метров. Десять. Пять. Я протянул руку к панели доступа. И услышал. Не капель. Не треск металла. Дыхание. Тяжёлое. Влажное. За моей спиной. Близко. Очень близко. Глава 4: Чужой воздух Я развернулся — быстро, рывком, как учили — и пистолет был уже в руке, палец на спусковом крючке, ствол направлен в темноту коридора... Пусто. Луч фонаря выхватил стены, кабели, обломки. Никого. Я стоял, вдавив спину в холодный металл шлюза, и вслушивался. Сердце грохотало в ушах, заглушая всё остальное. Дыхание — моё дыхание — вырывалось из груди хриплыми рваными толчками, запотевая визор изнутри. Тишина. Та же капель где-то далеко. Тот же скрежет остывающего корпуса. Дыхания не было. Показалось. Показалось? Я простоял так минуту. Может, две. Пистолет в вытянутой руке начал дрожать — мышцы, измученные травмой и стрессом, отказывались подчиняться. Я заставил себя опустить оружие, заставил себя отвернуться от пустого коридора. Панель доступа была мертва. Ни огней, ни отклика. Я попробовал аварийный рычаг — тугой, ржавый, словно шлюз не открывали годы, а не часы — и он поддался с третьего рывка. Дверь с рёвом отъехала в сторону. Рубка. Или то, что от неё осталось. Весь нос корабля был смят, вдавлен внутрь, словно «Герольд» лбом врезался во что-то невообразимо твёрдое. Пульты управления — мешанина из стекла и пластика. Кресло пилота — пустое, ремни болтаются. Лобовое окно... Лобового окна не было. Вместо него — дыра. Рваные края металла, оплавленные, загнутые наружу. И за ней — свет. Не солнечный. Не искусственный. Что-то среднее. Серо-багровое, тусклое, словно небо само истекало кровью. Свет чужого мира сочился в рубку, окрашивая всё в цвета старого синяка. Я подошёл к пролому и посмотрел наружу. Планета. Мы были на планете. Корпус «Герольда» лежал на боку, наполовину зарывшись в... почву? Это не выглядело как почва. Слишком тёмное, слишком блестящее, слишком... органичное. Больше похоже на мембрану, натянутую поверх чего-то, что пульсировало внизу. Или мне показалось, что пульсировало. Вокруг корабля — равнина. Плоская, почти идеально ровная, уходящая к горизонту, где небо сливалось с землёй в одну непроглядную серо-багровую массу. Ни деревьев. Ни скал. Ни ориентиров. Только равнина — и вдали, на самой границе видимости, какие-то структуры. Вертикальные. Чёрные. То ли башни, то ли колонны, то ли... То ли кости. Воздух. Мне нужно было знать про воздух. Я нашёл анализатор атмосферы — маленькое устройство, встроенное в левое предплечье скафандра. Экран треснул, но данные ещё читались. Состав атмосферы: Азот: 61% Кислород: 19% Углекислый газ: 8% Неизвестные соединения: 12% Давление: 0.87 атм. Температура: +7°C. Токсичность: ВЫСОКАЯ. Дыхание без защиты: НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ. Расчётное время экспозиции до критических повреждений: 4-6 часов. Я мог дышать этим воздухом. Какое-то время. Достаточно, чтобы сэкономить кислород в баллонах. Недостаточно, чтобы выжить надолго. Сколько у меня осталось? Я проверил. 43%. Минус потребление во сне — около 6% в час. Если экономить, если чередовать баллоны и атмосферу... Сутки. Может, двое. А потом — задыхаться. Медленно. Чувствуя, как лёгкие наполняются жидкостью, как каждый вдох становится всё труднее, как мир темнеет по краям... Хватит. Я отвернулся от пролома. Рация. Маяк. Это сейчас главное. Я обыскал рубку методично, как учили. Пульт связи — разбит. Аварийный маяк — отсутствует, крепление пустое, только следы от болтов. Кто-то забрал его. Кто-то живой. ОНО СЛЫШИТ Кто написал это? Зачем? Что слышит? Я нашёл бортовой журнал — небольшой планшет, вмятый в щель между разбитыми панелями. Экран треснул, но устройство работало. Я включил его, пролистал последние записи. 18:47:32 — Вход в атмосферу. Траектория штатная. 18:52:15 — Отклонение от курса. Системы навигации не отвечают. Пытаюсь вывести вручную. 18:54:03 — Мы что-то задели. Невозможно. Пустое пространство, на радарах ничего... 18:54:58 — Потеря тяги. Левый двигатель. Падаем. 18:55:12 — Аварийная посадка невозможна. Угол слишком крутой. Боже, мы... Последняя запись — текстовая: Видите это? Небо. Небо СМОТРИТ. Я поднял голову. За проломом простиралось небо — серо-багровое, тяжёлое, низкое, словно давило на планету сверху. Облака? Нет, не облака. Что-то другое. Слои... слои чего-то, медленно движущегося, переливающегося, как масло на воде. И в этих слоях... Я отвёл взгляд. Мне показалось. Контузия. Шок. Я не видел глаза в небе. Я не видел, как оно моргнуло. Сосредоточься. Маяк забрали. Значит, кто-то выжил. Значит, нужно найти этого кого-то. Я вылез через пролом наружу. Ноги ступили на поверхность планеты — и я чуть не упал. Эта субстанция под ногами... она была мягкой. Пружинящей. Как кожа. Как живой организм. Не думай об этом. Я огляделся. «Герольд» оставил за собой борозду — длинную, глубокую, тянущуюся к горизонту. Корабль скользил по этой... почве... сотни метров, прежде чем остановиться. Обломки были разбросаны повсюду: куски обшивки, какие-то контейнеры, тела... Тела. Я насчитал ещё троих, разбросанных вдоль борозды. Слишком далеко, чтобы разглядеть лица. Слишком... повреждённых. Но один из контейнеров... он был открыт. Крышка откинута. Следы на земле — не земле, на коже планеты — вели от него к... К тем структурам на горизонте. Кто-то выжил. Кто-то забрал снаряжение и пошёл туда. Я должен был следовать за ним. Но сначала... Я обернулся — инстинктивно, без причины — и посмотрел на корабль. В проломе рубки стоял кто-то. Силуэт. Человеческий — на первый взгляд. Слишком высокий, слишком узкий, с конечностями, которые... не сгибались правильно. Он не двигался. Он смотрел на меня. А потом — шагнул назад, в темноту корабля. И исчез. [КОНЕЦ ГЛАВ 1-4] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 1-4: Сюжет: Алек пережил крушение десантного корвета «Герольд» на чужой планете. Большая часть экипажа мёртва. Кто-то выжил и ушёл к структурам на горизонте, забрав аварийный маяк. Алек видел что-то — сначала в темноте корабля, потом в проломе рубки. Состояние Алека: Вывихнутое (вправленное) левое плечо Рана на голове (кровотечение остановилось) Кислород: ~43% Психика: пока стабильна, но появляются первые трещины (паранойя, «показалось») Снаряжение: Пистолет, аптечка (частично использована), один запасной кислородный картридж, три сигнальные ракеты, повреждённый анализатор атмосферы. Зацепки: Надпись «ОНО СЛЫШИТ» Запись в журнале: «Небо СМОТРИТ» Следы к структурам на горизонте Силуэт в корабле Глава 5: Следы Я стоял у корпуса мёртвого корабля и смотрел на пролом рубки. Пусто. Никакого силуэта. Никакого движения. Только тьма внутри и серо-багровый свет снаружи, и между ними — рваный край металла, похожий на разинутую пасть. Мне показалось. Конечно, показалось. Я повторял это себе, как мантру, пока пятился от корабля. Шаг за шагом, не отводя взгляда от пролома. Пистолет в руке — указательный палец вдоль ствола, не на спусковом крючке, как учили, потому что взведённый нерв опаснее любого врага. Пятьдесят метров. Сто. «Герольд» уменьшался за моей спиной, превращаясь в тёмный силуэт на фоне серо-багрового неба. Я заставил себя отвернуться. Заставил себя смотреть вперёд, туда, где следы — чёткие вмятины на этой мерзкой пружинящей поверхности — уходили к горизонту. Кто-то прошёл здесь до меня. Кто-то живой. Я шёл. Каждый шаг — усилие. Поверхность под ногами поддавалась, проминалась, как... как что? Как матрас. Как плоть. Как язык гигантского существа, на котором я был не больше пылинки. Не думай об этом. Я думал. Невозможно было не думать, когда с каждым шагом почва — я заставлял себя называть это почвой — реагировала. Не явно, нет. Не так, чтобы это можно было назвать движением. Но я чувствовал... отклик. Словно что-то подо мной, глубоко-глубоко, регистрировало моё присутствие. Записывало. Запоминало. Воздух пах странно. Я рискнул — открыл клапан шлема на несколько секунд, втянул местную атмосферу. Горький привкус на языке, металлический, с нотами чего-то органического. Как кровь. Как гниющее мясо. Как... Я закрыл клапан. 43% кислорода. Нужно экономить, но не так. Не ценой вдыхания этой отравы. Следы вели меня вперёд. Они были странными — эти следы. Чёткие поначалу, глубокие вмятины от ботинок, но чем дальше я шёл, тем... тем более размытыми они становились. Не затоптанными, нет. Размытыми. Словно сама поверхность медленно, неохотно зализывала раны, которые оставлял человек. Или словно тот, кто шёл передо мной, становился легче. Или менялся. Хватит. Я остановился, чтобы свериться с направлением. Структуры на горизонте — чёрные, вертикальные, похожие на обугленные пальцы, торчащие из земли — казались не ближе, чем час назад. Оптическая иллюзия? Или расстояние было больше, чем я думал? Или они двигались. Хватит, Алек. Хватит. Я проверил хронометр. Два часа с момента, как я покинул корабль. Два часа ходьбы по этой равнине, под этим небом, которое... Я не смотрел на небо. Я старался не смотреть на небо. Но иногда — случайно, краем глаза — я замечал движение там, наверху. Слои чего-то, медленно ворочающиеся, переливающиеся, как внутренности живого существа. И в этих слоях... Не смотри. Я опустил взгляд. Под ногами — почва. Тёмная, блестящая, пульсирующая... Пульсирующая. Я замер. Это было почти незаметно — лёгкое вздымание поверхности, ритмичное, как дыхание спящего зверя. Раз в десять секунд, может быть. Или раз в пятнадцать. Я стоял неподвижно, считая, и с каждым счётом ужас в моей груди рос, разбухал, заполнял всё пространство между рёбрами. Один. Вздох. Четырнадцать. Вздох. Двадцать семь. Вздох. Планета дышала. Планета была живой. Нет. Нет. Геологическая активность. Вулканизм. Тектоника. Что угодно, только не... Вздох. Поверхность приподнялась на миллиметр — я почувствовал это подошвами ботинок — и опустилась. Я побежал. Глава 6: Разорванный Бежать по этой поверхности было почти невозможно. Каждый шаг — борьба. Нога проваливалась, почва сопротивлялась, цеплялась за подошву, не хотела отпускать. Я спотыкался, падал на колени, поднимался, бежал снова. Лёгкие горели. Плечо — вправленное, но всё ещё повреждённое — пульсировало болью при каждом взмахе руки. Я бежал, не зная, от чего бегу. От всего. От этого места. От того, что там, под поверхностью. От неба, которое смотрит. Я остановился только тогда, когда ноги отказали. Просто подломились — и я рухнул на колени, задыхаясь, хватая воздух через фильтры шлема. Перед глазами плыли чёрные пятна. Паника — смерть. Голос Мирзы. Далёкий. Слабый. Контроль. Дыхание. Считай. Я считал. Один вдох. Два. Три. На десятом — сердце перестало выпрыгивать из груди. На двадцатом — я смог поднять голову. И увидел тело. Оно лежало в тридцати метрах от меня. Распростёртое на этой мерзкой почве, раскинувшее руки, словно пыталось обнять планету, которая его убила. Скафандр — наш, стандартный, десантный — изорван на груди. Нет, не изорван. Разорван. Изнутри. Я подошёл ближе — медленно, на негнущихся ногах. Лицо я узнал сразу. Рядовой Маркус Штерн. Двадцать три года. Снайпер. Молчаливый парень с вечно насупленными бровями и неожиданно мягким смехом. Он рассказывал, что хочет после службы открыть ремонтную мастерскую на какой-нибудь спокойной колонии. Чинить технику. Жить тихо. Маркус смотрел в небо мёртвыми глазами. Его грудная клетка была раскрыта, как бутон чудовищного цветка. Рёбра — выгнуты наружу, торчали белыми костяными лепестками. Внутри... Внутри было пусто. Ни лёгких. Ни сердца. Ни печени. Ничего. Только гладкие, блестящие стенки полости, похожие на... На внутреннюю поверхность кокона. Я отвернулся и согнулся пополам. Рвота подкатила к горлу, но я сдержался — нельзя было открывать шлем, не здесь, не сейчас. Я просто стоял, согнувшись, и давился сухими спазмами, пока желудок не успокоился. Что с ним сделали? Я заставил себя посмотреть снова. Раны были... аккуратными. Слишком аккуратными для нападения хищника. Рёбра сломаны ровно, по одной линии. Края плоти — гладкие, почти хирургические. Органы удалены чисто, без следов рваных ран или укусов. Это не было нападением. Это была процедура. Изъятие. Слово всплыло из какого-то тёмного угла разума, и я содрогнулся. Я обыскал тело — не из мародёрства, из необходимости. Кислородные баллоны — пусты. Оружие — отсутствует. Аптечка — тоже. Но в нагрудном кармане я нашёл личный планшет, маленький, чуть больше ладони. Экран треснут, но работал. Последняя запись — аудио. Дата — шесть часов назад. Я нажал воспроизведение. Сначала — помехи. Треск, шипение. Потом — голос Штерна, хриплый, прерывающийся: «...не знаю, слышит ли кто... ушёл от корабля... два часа назад, может три... Ковач мёртв. Нвеке мёртва. Все мёртвы, кроме... кроме меня и... и его...» Пауза. Тяжёлое дыхание. «...оно шло за нами. С самого начала. Я не видел, но чувствовал. Йенсен говорил, что это паранойя, что мы в шоке, но... потом он перестал говорить. Потом он перестал... перестал быть Йенсеном...» Помехи усилились. Сквозь них — звуки. Что-то влажное. Хлюпающее. «...оно меняет их. Использует. Я видел, как Йенсен... его лицо... оно расползлось, как... как...» Голос сорвался. «...оно идёт. Я слышу. Я чувствую, как оно смотрит из-под земли. Планета — это оно. Или оно — это планета. Я не понимаю. Я просто хочу домой. Я просто хочу...» Крик. Короткий. Оборвавшийся. Потом — тишина. Запись закончилась. Я стоял над телом Штерна и смотрел на его раскрытую грудную клетку. На пустоту внутри. На гладкие, блестящие стенки. Оно меняет их. Йенсен. Мой Йенсен. Тот, кто держал мою руку в момент падения. Тот, кто вправлял мне плечо на Кессиде-7. Тот, кого я считал погибшим. Он был жив. Или то, что осталось от него, было... функционально. «Его лицо расползлось...» Я поднял голову и посмотрел вперёд. Структуры на горизонте. Чёрные. Вертикальные. Следы вели туда. Следы, которые становились всё менее человеческими. Я пошёл дальше. Глава 7: Кости мира Структуры были ближе, чем казалось. Или я шёл быстрее, чем думал. Или расстояние здесь работало иначе — изгибалось, растягивалось, сжималось по прихоти чего-то, что лежало под поверхностью планеты. Через час они уже возвышались надо мной. Не башни. Не колонны. Не здания. Кости. Рёбра. Гигантские, выгнутые дугой рёбра какого-то существа — такого огромного, что мой разум отказывался вмещать его. Каждое ребро — метров тридцать в высоту, толщиной с корпус «Герольда». Чёрные, гладкие, с прожилками чего-то багрового, пульсирующего под поверхностью. Мёртвое существо? Или... Я приложил руку к ближайшей кости. Тепло. Вибрация. Еле ощутимая, на грани восприятия — но она была там. Ритмичная. Как сердцебиение. Как дыхание. Как жизнь, запертая в этой чёрной броне. Существо было живым. Планета была существом. Или частью существа. Мысль ударила в голову, как пуля. Я отшатнулся от ребра, споткнулся, упал на спину. Почва под спиной спружинила — мягко, почти ласково — и я вскочил, отпрыгнул, выхватил пистолет. На что я собирался стрелять? На планету? Смех вырвался из моего горла — хриплый, надломленный, больше похожий на рыдание. Успокойся. Успокойся. Думай. Я думал. Если это существо — если планета была существом — то мы приземлились... на него? В него? Как паразиты, как бактерии, как... Как еда. Штерн. Его раскрытая грудная клетка. Его пустые внутренности. Изъятие. Организм избавляется от инородных тел. Перерабатывает их. Усваивает. Нет. Нет. Это бред. Это... Я заставил себя дышать. Заставил себя смотреть вокруг, фиксировать детали, искать что-то полезное. Между рёбрами — пространство. Что-то вроде долины, узкой, извилистой, уходящей вглубь этого костяного леса. Следы — почти исчезнувшие, но всё ещё видимые — вели туда. Кто бы ни шёл передо мной, он нырнул в эту долину. Он искал что-то? Прятался? Или его вело что-то, чему он не мог сопротивляться? Я пошёл следом. Между рёбрами было темнее. Серо-багровый свет с трудом пробивался сквозь нависающие арки костей, и тени здесь были густыми, плотными, почти осязаемыми. Я включил нашлемный фонарь, и луч света выхватил... Стены. Между костями — стены. Не каменные, не металлические. Органические. Что-то вроде мембраны, натянутой между рёбрами, тонкой, полупрозрачной. За ней угадывались формы — тёмные, неподвижные, похожие на... Я подошёл ближе. За мембраной были тела. Десятки тел. Человеческих тел. Они висели в какой-то густой жидкости, подвешенные на тонких нитях, тянущихся откуда-то сверху. Глаза закрыты. Рты открыты. Грудные клетки — раскрыты, как у Штерна, но внутри... Внутри что-то росло. Не могу описать это точнее. Что-то чёрное, узловатое, пульсирующее в ритме с рёбрами вокруг. Что-то, что использовало человеческие тела как... как инкубаторы. Как грядки. Как... Я узнал одно лицо. Капитан Вэнь. Командир «Герольда». Женщина, которая двадцать лет водила корабли через враждебный космос и ни разу не потеряла экипаж. Теперь из её груди росло что-то, что не было ни растением, ни животным, ни машиной. Я попятился. И услышал голос. — Алек. Тихий. Знакомый. Идущий откуда-то из-за ближайшего ребра. — Алек, это ты? Йенсен. Глава 8: Голос из тьмы Я замер. Пистолет — вскинут, направлен в темноту. Палец — на спусковом крючке. Сердце — колотится так, что я слышал его сквозь шум крови в ушах. — Йенсен? Голос вышел хриплым, надломленным. Тишина. Потом — движение. Шорох. Звук шагов — неровных, волочащихся — приближающихся из-за ребра. — Алек... слава богу... Он вышел из тени. Йенсен. Мой Йенсен. Высокий, широкоплечий, с квадратной челюстью и маленьким шрамом над левой бровью — памятка с Кессиды. Скафандр изодран, на лице — грязь и засохшая кровь, но это был он. Живой. Целый. «Его лицо расползлось...» Штерн врал. Или бредил. Или... — Не подходи. Я не опустил пистолет. Йенсен замер. Поднял руки — медленно, ладонями ко мне. — Эй, эй. Это я. Тим Йенсен. Капрал, третье отделение. Помнишь Кессиду? Помнишь, как ты упал с обрыва, и я тащил тебя три километра до эвакуационной точки? Помнишь, что ты мне тогда сказал? Я помнил. «Если выживу — должен тебе ящик синтетического виски.» — Я всё ещё жду свой виски, Алек. Он улыбнулся. Та же улыбка — кривоватая, чуть виноватая, как у мальчишки, укравшего сладости. Я не опустил пистолет. — Штерн сказал, что ты... изменился. Улыбка дрогнула. — Штерн был в шоке. Он бредил. Видел то, чего не было. — Я нашёл его тело. Грудная клетка вскрыта. Органы удалены. Йенсен сглотнул. Кадык дёрнулся на его шее. — Я знаю. Я... я видел. Когда пришёл сюда, они уже... — Кто — они? Он не ответил. Он стоял в пяти метрах от меня, руки подняты, лицо освещено лучом моего фонаря. Тот же Йенсен. Те же черты. Тот же шрам. Но что-то было не так. Я не мог понять — что. Что-то на периферии восприятия, что-то, что глаза видели, но разум отказывался регистрировать. Мелочь. Деталь. Неправильность. — Алек, опусти оружие. Пожалуйста. Мы одни здесь, мы должны держаться вместе. Я знаю путь к передатчику — настоящему, работающему. Мы можем послать сигнал бедствия, мы можем... — Где твоя тень? Слова вырвались прежде, чем я успел подумать. Йенсен замолчал. Я смотрел на него — на его силуэт, чётко очерченный светом фонаря — и на землю под его ногами. Земля была пуста. У меня была тень. Я видел её — длинную, чёрную, тянущуюся позади меня. У Йенсена тени не было. — Алек... Его голос изменился. Ниже. Глубже. С какой-то влажной, хлюпающей ноткой, как если бы слова формировались не в гортани, а где-то глубже, в жидкости. — Алек, ты так устал. Ты напуган. Ты видишь то, чего нет. Опусти пистолет, и мы... Его лицо дёрнулось. Не изменило выражение. Дёрнулось. Словно под кожей что-то шевельнулось, перетекло с места на место. Скула сместилась вправо на миллиметр. Левый глаз — моргнул боком, веко сомкнулось не сверху вниз, а слева направо. И разомкнулось снова, как ни в чём не бывало. Я нажал на спуск. Выстрел грохнул в замкнутом пространстве между рёбрами, как удар грома. Пуля попала Йенсену — не-Йенсену — в грудь, и его отбросило назад. Он не упал. Он покачнулся, посмотрел вниз — на дыру в скафандре, на чёрную жидкость, сочащуюся изнутри вместо крови — и поднял взгляд на меня. Улыбка всё ещё была на его лице. Но теперь она ползла. Расширялась. Рот разъехался к ушам, обнажая ряды зубов — слишком много зубов, острых, неровных, растущих в несколько рядов. — Ты... не должен... был... видеть... Голос — каша из звуков, булькающих, хрипящих, нечеловеческих. Йенсен шагнул ко мне. Я выстрелил снова. В голову. Голова дёрнулась, затылок взорвался чёрными брызгами — но тело продолжало идти. Шаг. Ещё шаг. Руки — вытянуты ко мне, пальцы удлиняются, суставы выгибаются в неправильных направлениях. — Алек... мы только... хотели... понять... Я развернулся и побежал. Прочь из костяного леса. Прочь от того, что притворялось моим другом. Прочь, прочь, прочь — туда, где серо-багровое небо давило на равнину, где дышащая почва ждала меня, где не было ничего, кроме ужаса, но по крайней мере — ужаса знакомого. Я бежал и слышал позади себя звук. Не шаги. Что-то влажное. Хлюпающее. Перетекающее. Приближающееся. [КОНЕЦ ГЛАВ 5-8] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 5-8: Сюжет: Алек покинул корабль и пошёл по следам к структурам на горизонте. Обнаружил тело Штерна с вскрытой грудной клеткой — жертву «изъятия». Нашёл аудиозапись с предупреждением о том, что существо «меняет» людей. Добрался до структур — оказались гигантскими рёбрами живого существа. Обнаружил «инкубаторы» с телами экипажа. Встретил «Йенсена» — имитацию, созданную существом. После разоблачения — бежит. Состояние Алека: Физически: истощение, обезвоживание начинается, плечо болит Кислород: ~35% (активный расход при беге) Психика: первые серьёзные удары — смерть товарищей, имитация друга, осознание масштаба угрозы Снаряжение: Пистолет (израсходовано 2 патрона из 12) Аптечка (частично использована) 1 запасной кислородный картридж 3 сигнальные ракеты Планшет Штерна с аудиозаписью Ключевые открытия: Планета — живой организм или часть организма Существо использует человеческие тела как инкубаторы Существо способно имитировать людей (но не идеально — нет тени, мелкие «сбои») Существо говорит: «хотели понять» — разумно? Любопытно? Угроза: Существо в форме «Йенсена» преследует Алека. Глава 9: Бегство Я бежал. Не думая. Не планируя. Просто — вперёд, прочь от костяного леса, прочь от того хлюпающего, перетекающего звука за спиной. Ноги месили пружинящую поверхность планеты, лёгкие горели от нехватки воздуха, сердце билось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Не оглядывайся. Я оглянулся. Это было ошибкой. Оно двигалось за мной — то, что притворялось Йенсеном. Но теперь оно не притворялось. Теперь оно... текло. Другого слова я не мог подобрать. Человеческая форма распалась, разъехалась, превратилась в массу чёрной блестящей субстанции, которая катилась по равнине, меняя очертания с каждой секундой. Иногда в этой массе проступало лицо — Йенсена, искажённое, растянутое. Иногда — конечности, слишком длинные, с лишними суставами. Иногда — ничего, просто волна живой тьмы. Оно было быстрее меня. Думай. Думай, чёрт возьми. Сигнальные ракеты. Три штуки. Огонь? Существо боится огня? Я выхватил одну из подсумка, не прекращая бежать. Дёрнул за кольцо активации. Ракета вспыхнула у меня в руке — ослепительно-белый свет, жар, от которого даже сквозь перчатку обожгло пальцы — и я швырнул её назад, не целясь. Вспышка. Звук — не крик, что-то среднее между шипением и визгом, как если бы раскалённый металл погрузили в воду. Я рискнул обернуться снова. Существо остановилось. Свет ракеты — яркий, белый, неестественный на фоне серо-багрового неба — заставил его отпрянуть. Масса чёрной субстанции корчилась, извивалась, уклонялась от пятна света на земле. Там, куда падали лучи, поверхность существа дымилась, пузырилась. Свет. Оно боится света. Нет. Не света. Ракета была химической — магниевой, с температурой горения около трёх тысяч градусов. Жар. Оно боялось жара. Или и того, и другого.У меня было ещё две ракеты. Существо отступало. Медленно, неохотно, втягивая ложноножки обратно в основную массу. Лицо Йенсена всплыло на поверхности — искажённое, оплывшее, как восковая маска, поднесённая к огню. — Алек... Голос — бульканье, хрип, агония. — Мы... найдём... тебя... И оно ушло. Не отступило — ушло. Погрузилось в почву, как камень в воду, и исчезло. Только рябь осталась на поверхности — концентрические круги, расходящиеся от того места, где оно было. Я стоял, задыхаясь, и смотрел, как эта рябь гаснет. Потом — посмотрел вниз. Я стоял на этой штуке. На этой почве, которая была частью существа. Или связана с ним. Или... Паника накатила волной — горячей, удушающей. Я подпрыгнул, отскочил — глупо, бессмысленно, потому что куда бы я ни ступил, подо мной была та же поверхность, та же плоть планеты. Успокойся. Оно ушло. У тебя есть время. Сколько? Ракета догорала — огонь слабел, белое сияние тускнело, уступая место привычному серо-багровому сумраку. Скоро она погаснет, и тогда... Мне нужно было укрытие. Я огляделся. Равнина. Бесконечная, плоская, однообразная. Костяной лес — позади, я не собирался возвращаться туда. Корабль... корабль был далеко, слишком далеко, и там, в темноте отсеков, могло прятаться что угодно. Но впереди — на пределе видимости — что-то было. Не кости. Не органические структуры. Что-то... угловатое. Геометрическое. Неправильное для этого места. Я побежал снова. Глава 10: Убежище Это был корабль. Не наш. Не человеческий. Он лежал на боку, наполовину вросший в почву планеты, и даже издалека было видно, что он мёртв уже очень давно. Корпус — тусклый, серебристый, покрытый патиной чего-то, похожего на ржавчину, но не ржавчину — был изъеден временем и этим местом. Очертания размылись, будто планета медленно, терпеливо переваривала его. Но он был сделан из металла. Из чего-то твёрдого, неорганического, мёртвого. Он не был частью существа. Я добрался до него за двадцать минут — двадцать минут бега, спотыкания, хриплого дыхания через фильтры шлема. К тому моменту, как я нырнул в тень его корпуса, ноги не держали. Я просто упал — у покорёженной переборки, в щели между корпусом и почвой — и какое-то время лежал, глядя в серо-багровое небо. Небо смотрело в ответ. Я отвёл взгляд. Думай. Анализируй. Планируй. Кислород: 31%. Падает быстро — бег сжигает запасы втрое быстрее ходьбы. У меня оставался один запасной картридж. Ещё двадцать процентов, если его подключить. Итого — часов восемь, может десять. А потом — местная атмосфера. Токсичная. Четыре-шесть часов до критических повреждений лёгких. Двенадцать-шестнадцать часов жизни. Максимум. Если ничто не убьёт меня раньше. Я заставил себя встать. Чужой корабль возвышался надо мной — громадина, раза в три больше «Герольда». Обводы были странными — плавными, органичными, словно его не строили, а выращивали. Но материал... материал был определённо искусственным. Металл или что-то похожее на металл, холодное под прикосновением моей перчатки. Вход я нашёл на третьей попытке — разлом в корпусе, достаточно широкий, чтобы протиснуться. Внутри было темно — абсолютно, непроглядно, без следа того серо-багрового света, что заливал равнину снаружи. Я включил фонарь. Луч выхватил коридор — широкий, с округлым потолком, покрытым чем-то, похожим на засохшую слизь. На стенах — символы. Не буквы, не иероглифы — что-то другое. Узоры из линий и точек, складывающиеся в картины, которые я не мог понять, но от которых по спине ползли мурашки. Я шёл. Коридор разветвлялся, петлял, спускался вниз. Воздух здесь был затхлым, спёртым — но когда я проверил анализатором, оказалось, что он чище, чем снаружи. Токсичность — низкая. Кислород — 17%, ниже нормы, но терпимо. Здесь можно снять шлем. Здесь можно дышать. Я не стал. Пока — не стал. Через десять минут блужданий я нашёл комнату. Не каюту. Не рубку. Что-то вроде... лаборатории? Стены покрыты теми же узорами-символами, но здесь они светились — тускло, едва заметно, призрачным голубоватым сиянием. В центре — возвышение, похожее на операционный стол. Вокруг — стойки с чем-то, что могло быть инструментами или оружием, или чем-то совершенно иным. На столе лежало тело. Не человеческое. Я подошёл ближе. Существо было... гуманоидным. Отдалённо. Две руки, две ноги, голова. Но пропорции — неправильные. Конечности слишком длинные, торс слишком узкий, голова — вытянутая, с огромными глазницами, в которых ничего не было, только тьма. Оно было мёртвым. Давно мёртвым — иссохшим, мумифицированным, кожа натянута на кости, как пергамент. И грудная клетка его была вскрыта. Точно так же, как у Штерна. Точно так же, как у тел в инкубаторах. Они тоже столкнулись с этим. Они тоже прилетели сюда. Они тоже... Я огляделся по сторонам — и увидел стену. Всю стену — от пола до потолка — занимала картина. Не нарисованная — выгравированная, выжженная в металле. Изображение планеты — этой планеты, я узнал контуры континентов — и чего-то, что было под её поверхностью. Существо. Гигантское. Бесформенное. Заполняющее всю толщу планеты, от ядра до коры. Щупальца — или корни, или нервы — пронизывали каждый слой. Глаза — десятки глаз, сотни — смотрели из глубины во все стороны. А на поверхности — крошечные фигурки. Корабли. Люди — или существа, похожие на людей. И линии, ведущие от них вниз, в пасти, которые были повсюду. Оно заманивает. Понимание пришло холодной волной. Оно не охотится. Оно ждёт. Корабли падают сюда — не случайно. «Мы что-то задели. Невозможно. На радарах ничего...» Капитан Вэнь. Её слова в бортовом журнале. Оно сбивает их. Притягивает. Заманивает в ловушку. А потом — собирает урожай. Я отступил от стены. Я стоял в брюхе мёртвого корабля, корабля тех, кто прилетел сюда до нас — сотни, тысячи, может миллионы лет назад — и тоже пытался выжить. Пытался понять. Пытался бежать. Они не сбежали. Никто не сбежал. На полу, под операционным столом, я нашёл ещё одну вещь. Устройство. Маленькое, помещалось в ладонь. Чужое, непонятное — но с кнопкой. Единственной кнопкой на гладком, обтекаемом корпусе. Я поднял его. Оно было тёплым. Оно вибрировало. И в моей голове — впервые с момента крушения — раздался голос. Не Йенсена. Не мой собственный. Что-то древнее. Что-то чужое. Что-то, что ждало. Глава 11: Шёпот Голос не говорил словами. Это было что-то другое — образы, ощущения, вспышки смысла, которые впивались в мозг, как раскалённые иглы. Я уронил устройство, отшатнулся, схватился за голову обеими руками — бесполезно, шлем мешал, но боль была внутри, не снаружи. Голод. Время. Ожидание. Бесконечное ожидание. Картины накатывали волнами. Космос — чёрный, пустой, холодный. Одиночество такое огромное, что от него хотелось кричать. Голод — не физический, что-то иное, что-то более глубокое. Потребность... поглощать? Понимать? Становиться? Они приходили. Маленькие. Тёплые. Полные жизни. Я видел корабли — десятки кораблей, разных форм и размеров, падающие на поверхность планеты. Видел существ — разных, непохожих друг на друга, вылезающих из обломков. Видел, как они бегут, прячутся, сражаются. Они сопротивлялись. Всегда сопротивлялись. Это было... интересно. Интересно. Существо — планета — что бы это ни было — находило наше сопротивление интересным. Мы изучали. Разбирали. Понимали. Новые образы: тела на столах, похожих на этот. Руки — не человеческие, длинные, многосуставчатые — вскрывающие грудные клетки. Извлекающие органы, один за другим, аккуратно, методично. Раскладывающие их, изучающие, пробующие на вкус. Но понимание — не насыщение. Голод оставался. Голод рос. Я задыхался. Не от нехватки воздуха — от ужаса. Чужое сознание давило на моё, как океан давит на утопленника, сжимая, затапливая, поглощая. Ты — новый. Ты — другой. Ты — интересный. Внимание. Я чувствовал его внимание — направленное на меня, сфокусированное, как луч прожектора. Существо видело меня. Существо видело меня сквозь толщу камня и металла, сквозь стены чужого корабля, сквозь мой скафандр и череп. Покажи нам. Покажи, что ты есть. Боль усилилась. Что-то копалось в моей голове — рылось в воспоминаниях, выдёргивало образы, разглядывало их, как коллекционер разглядывает бабочек на булавках. Я увидел Кессиду-7. Не так, как помнил её — отстранённо, через фильтр лет. Я был там. Снова. Жар боя, запах горелой плоти, крики. Ущелье, куда нас загнали. Мы отстреливались, но патроны заканчивались, и они наступали, и... Страх. Ты боялся. ...девочка. Маленькая. Лет семь, не больше. Она выбежала из развалин — прямо под линию огня. Я кричал «стой!», но было поздно, было слишком поздно, и... Вина. Ты чувствовал вину. ...её тело. Маленькое. Хрупкое. Пуля прошла насквозь — моя пуля, я знал, что моя, угол был неправильный для вражеского огня — и она упала, и глаза её были открыты, и в них не было ничего, совсем ничего... — ХВАТИТ! Я закричал. Вслух. Рванул шлем с головы — зачем? не знаю — и швырнул его в стену. Чужой воздух хлынул в лёгкие — горький, металлический, обжигающий. Голос замолчал. Устройство лежало на полу, всё ещё светясь, всё ещё вибрируя. Но связь оборвалась. Или существо оборвало её намеренно. Или... Я стоял на коленях, хватая ртом воздух, и слёзы текли по моему лицу. Девочка. Я не вспоминал о ней годы. Я запер это воспоминание так глубоко, как только мог, завалил его другими, придавил всей тяжестью последующих лет и миссий. Теперь оно было здесь. Свежее. Яркое. Как будто это случилось вчера. Вина. Ты чувствовал вину. Я чувствовал её до сих пор. И существо — планета — теперь тоже это знало. Глава 12: Трещины Я не знаю, сколько просидел на полу той лаборатории. Минуты? Часы? Время потеряло смысл. Всё потеряло смысл. Я сидел, прислонившись спиной к чужой стене, обхватив колени руками, и дышал. Просто дышал. Каждый вдох — усилие. Каждый выдох — маленькая победа над желанием просто... остановиться. Чужой воздух обжигал горло. Сухой кашель рвался из груди — раз, другой, третий. Мои лёгкие протестовали против отравы, которую я в них загонял. Шлем. Надень шлем, идиот. Голос Мирзы. Далёкий. Едва слышный. Я нашарил шлем — он откатился в угол, но не разбился — и нахлобучил его на голову. Щелчок герметизации. Свежий, чистый воздух из баллонов. Кислород: 27%. Меньше половины. Это почему-то показалось смешным. Я умираю — медленно, неуклонно — а существо под моими ногами просто ждёт, когда я ослабну достаточно, чтобы можно было... Разобрать. Изучить. Понять. Смех застрял в горле. Сухой, надломленный, больше похожий на всхлип. Соберись. Я собрался. Встал — медленно, держась за стену. Ноги дрожали. Голова кружилась — не знаю, от токсинов, от истощения или от того, что существо делало с моим разумом. Устройство лежало там, где я его бросил. Я не хотел прикасаться к нему снова. Не хотел слышать этот голос, чувствовать это внимание, позволять чему-то чужому копаться в моих воспоминаниях. Но... Они изучали. Разбирали. Понимали. Понимали. Существо понимало тех, кого поглощало. Оно залезало в головы, выуживало воспоминания, эмоции, страхи. Может, это работает в обе стороны? Мысль была безумной. Опасной. Но у меня не осталось других вариантов. Я поднял устройство. Вибрация. Тепло. И — на самом краю восприятия — шёпот. Ты вернулся. На этот раз я был готов. Я сжал устройство крепче и сосредоточился — не на голосе, не на образах, которые он пытался навязать. На вопросе. Что вы такое? Пауза. Потом — поток. Не образов. Ощущений. Древность. Такая старая, что числа теряли смысл. Миллиарды лет — или больше? — существования в пустоте между звёзд. Дрейф. Ожидание. Голод. Потом — падение. Столкновение с чем-то твёрдым. Боль — огромная, разрывающая. И... укоренение. Прорастание. Распространение. Существо не было планетой. Существо стало планетой. Упало из космоса, как семя, и проросло сквозь камень и магму, превратило мёртвый мир в своё тело. Мы — семя. Мы — урожай. Мы — голод, который ищет пищу. Новый вопрос. Мой. Отчаянный. Чего вы хотите? Ответ пришёл мгновенно — и от него мне стало холодно. Стать больше. Образ: планета — эта планета — отрывается от орбиты. Медленно, невозможно, нарушая все законы физики, которые я знал. Движется к звезде. Поглощает её. Растёт. Другой образ: планета достигает другой системы. Падает на обитаемый мир. Прорастает сквозь него. Поглощает всё живое — медленно, тщательно, изучая каждую форму жизни, впитывая каждое сознание. Мы — семя. Но мы ещё не созрели. Нам нужно больше. Нам нужны — вы. Я отшвырнул устройство. Оно ударилось о стену и разлетелось осколками. Голос — замолчал. Но эхо осталось: в голове, в костях, в каждой клетке моего тела. Нам нужны — вы. Я понял. Мы были не просто едой. Не просто объектами изучения. Мы были топливом. Существо собирало разумных существ — все эти корабли, все эти расы, все эти сознания — потому что они делали его сильнее. Каждый поглощённый разум добавлял что-то к его массе, его силе, его... готовности. Когда оно соберёт достаточно — оно улетит. И сожрёт что-нибудь ещё. Я должен был это остановить. Как? Я — один человек. Раненый, истощённый, с десятью патронами и двумя сигнальными ракетами. Против существа размером с планету. Против голода, которому миллиарды лет. Как? Как?! Я не знал. Но я знал одно: я не позволю ему забрать меня. Не позволю ему использовать мои воспоминания, мой разум, мою вину. Девочка на Кессиде-7 заслуживала лучшего, чем стать частью этого чудовища. Все они заслуживали лучшего. Я подобрал шлем. Проверил оружие. Направился к выходу из лаборатории. И замер. В дверном проёме стоял силуэт. Маленький. Хрупкий. С косичками, которые я помнил слишком хорошо. — Ты убил меня, — сказала девочка голосом, полным мёртвого спокойствия. — Теперь ты останешься со мной. Она улыбнулась. У неё было слишком много зубов. [КОНЕЦ ГЛАВ 9-12] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 9-12: Сюжет: Алек сбежал от имитации Йенсена, используя сигнальную ракету (существо боится жара/света). Нашёл убежище — заброшенный корабль другой расы, которая тоже пыталась выжить здесь давным-давно. Обнаружил устройство связи, через которое установил контакт с сознанием существа-планеты. Узнал его природу: существо — космическое семя, упавшее на мёртвый мир и проросшее сквозь него. Его цель — поглотить достаточно разумных существ, чтобы «созреть» и улететь к новым мирам. Критическое: Существо использовало контакт, чтобы извлечь травматическое воспоминание Алека — гибель девочки на Кессиде-7. Теперь оно использует этот образ против него. Состояние Алека: Физически: истощение, обезвоживание, воздействие токсинов (снимал шлем) Кислород: ~27% Психика: серьёзные трещины — вскрыта подавленная травма, прямой контакт с чужим сознанием Снаряжение: Пистолет (10 патронов) Аптечка (частично использована) 1 запасной кислородный картридж 2 сигнальные ракеты (одна использована против имитации Йенсена) Планшет Штерна Ключевые открытия: Существо — космический паразит/семя возрастом миллиарды лет Оно заманивает корабли, чтобы поглощать разумных существ Цель — накопить достаточно «топлива» для межзвёздного путешествия Существо использует воспоминания и травмы жертв как оружие Свет/жар — потенциальная слабость Угроза: Имитация девочки с Кессиды-7 блокирует выход из лаборатории. Глава 13: Призрак Она стояла в дверном проёме — маленькая, тонкая, с косичками, перевязанными красными лентами. Платье на ней было то же, что я помнил: белое, с синим узором, забрызганное чем-то тёмным. Кровью. Её кровью. — Ты убил меня, — повторила она, и голос был неправильным. Слишком ровным. Слишком спокойным. Дети так не говорят. Мёртвые дети — тем более. Я поднял пистолет. Руки дрожали. Палец лежал на спусковом крючке, но я не мог нажать. Это была она — девочка с Кессиды-7. Та, которую я... которую я... Не она. Это не она. Это существо. Оно залезло в твою голову и вытащило её оттуда. — Ты помнишь, как я упала? — Девочка сделала шаг вперёд. Её ноги не касались пола — она плыла, скользила по воздуху, как марионетка на невидимых нитях. — Помнишь звук? Такой... мокрый. Мягкий. Как будто мешок с водой уронили. Я помнил. Я слишком хорошо помнил. — Это был не ты, — продолжала она, и улыбка её расширялась, расползалась по лицу, обнажая зубы. Слишком много зубов. Ряды белых острых игл, уходящие вглубь рта, в темноту, которая клубилась у неё внутри. — Ты так себе говорил, правда? Это война. Это хаос. Пуля была не твоя. Кто угодно мог... кто угодно... — Заткнись. Слово вырвалось хрипом. Я отступил на шаг, потом на другой. Пистолет в руках ходил ходуном. — Но ты знал. — Она наклонила голову набок, и движение было неестественным, механическим, как у сломанной куклы. — Ты всегда знал. Ты видел, откуда пришла пуля. Ты видел угол. Ты просто... не хотел признавать. Она права. Голос в моей голове. Мой собственный? Или существа? Я уже не мог различить. Ты знал. С первой секунды знал. Но легче было солгать себе, чем жить с правдой. — Я не хотел! Крик вырвался из груди — надорванный, отчаянный. Я снова отступил, споткнулся о что-то, упал на одно колено. Пистолет дёрнулся в руке, ствол смотрел в потолок. Девочка приблизилась. Она была уже в двух метрах от меня. Глаза её — огромные, чёрные, без белков — смотрели сквозь меня, в меня, насквозь. — Конечно, не хотел. Никто не хочет. — Голос стал мягче, почти ласковым. Материнским. — Но это не меняет того, что случилось. Не меняет того, кто ты есть. Убийца. Солдат. Инструмент для причинения боли. Она протянула руку. Маленькую. Детскую. С грязью под ногтями и царапиной на указательном пальце. — Останься со мной. Здесь ты можешь забыть. Здесь тебе не нужно больше нести эту тяжесть. Мы разберём тебя на части и соберём заново — чистого, пустого, свободного от вины. Рука тянулась ко мне — и я видел, как она меняется. Как пальцы удлиняются, как кожа темнеет, как под ней начинают проступать вены, чёрные, пульсирующие. Свет. Оно боится света. Сигнальная ракета. Я выхватил её из подсумка — левой рукой, правая всё ещё держала пистолет — и рванул кольцо зубами. Вспышка. Ослепительная. Белая. Температура три тысячи градусов — достаточно, чтобы прожечь сталь. Я не швырнул ракету. Я ткнул ею вперёд — прямо в лицо девочки. Звук, который она издала, не был криком. Это было шипение — громкое, пронзительное, от которого закладывало уши. Её лицо... расплавилось. Нет, не расплавилось — расползлось, как воск, как гнилой фрукт, как всё, чем оно на самом деле было. Чёрная масса под маской ребёнка корчилась, отступала от огня, пузырилась и дымилась. Я рванул мимо неё. Сквозь дверной проём, по коридору чужого корабля, прочь от этой лаборатории с её мертвецами и картинами на стенах. Ракета горела у меня в руке — жар проникал сквозь перчатку, обжигал пальцы, но я не выпускал. Не мог выпустить. Это был мой свет, мой огонь, моя единственная защита. Позади — шипение. Бульканье. Звук чего-то, что перестраивается, восстанавливается, готовится к новой погоне. — Ты не убежишь, — донёсся голос. Уже не детский. Глубокий, многослойный, словно сотни голосов говорили в унисон. — Ты часть нас теперь. Твоя боль — наша боль. Твоя вина — наша пища. Я бежал. Глава 14: Выход Разлом в корпусе — тот, через который я вошёл — был в двадцати метрах впереди. Я видел его: узкую полоску серо-багрового света в конце коридора, проход на поверхность, на равнину, туда, где... Туда, где подо мной миллионы тонн живой плоти, которая хочет меня сожрать. Неважно. Здесь было хуже. Здесь меня загнали в угол. Здесь я был заперт. Ракета догорала — пламя слабело, свет тускнел. Ещё минута, может две — и я останусь в темноте. С этой тварью. С голосами, которые знали мои секреты. Я нырнул в разлом. Свежий воздух — нет, не свежий, токсичный, отравленный — ударил в фильтры шлема. Серо-багровое небо простиралось над головой, бесконечное, давящее. Почва под ногами спружинила, принимая мой вес. Я обернулся. Разлом в корпусе чужого корабля зиял, как рана. Из него сочилась тьма — буквально сочилась, вытекала, как чёрная кровь, разливалась по поверхности планеты. Но дальше не шла. Существо — то, что притворялось девочкой — замерло на пороге. Его очертания расплывались, менялись: то детский силуэт, то бесформенная масса, то что-то с конечностями, которых было слишком много. — Ты вернёшься, — сказало оно голосами, которые переплетались, наслаивались друг на друга. — Тебе некуда идти. Некуда бежать. Мы — везде. Ракета погасла. Тьма хлынула вперёд — и остановилась. В метре от меня. Замерла, клубясь, как дым на ветру. Не понимаю. Почему оно не атакует? Я смотрел на существо — на эту массу живой тьмы — и пытался понять. Оно было быстрым. Оно было везде. Подо мной, вокруг меня, в самом воздухе, которым я дышал. Почему просто не забрать меня? Интересный. Слово всплыло из глубины памяти. Голос существа, когда оно говорило о своих жертвах. Мы изучали. Разбирали. Понимали. Оно не просто охотилось. Оно играло. Наблюдало. Хотело видеть, как я борюсь, как бегу, как ломаюсь. Для него это был... эксперимент. Осознание ударило, как пощёчина. Я был лабораторной крысой. Подопытным животным в лабиринте, который существо построило из моих страхов. Ладно. Ладно. Если это игра — я буду играть. Пока могу. Я попятился. Шаг. Другой. Тьма не преследовала — только смотрела, пульсируя, переливаясь оттенками чёрного, которым не было названия. Десять метров. Двадцать. Пятьдесят. Я развернулся и побежал. Не знаю, куда. Не к костяному лесу — там были инкубаторы, там была смерть, оформленная и упакованная. Не к «Герольду» — там было то же самое, только в меньшем масштабе. Куда-то ещё. Куда угодно. Я бежал, и планета дышала подо мной, и небо смотрело сверху, и голоса шептали на границе слуха — далёкие, неразборчивые, но всегда, всегда присутствующие. Глава 15: Предел Я бежал, пока ноги не отказали. Это случилось внезапно — без предупреждения, без нарастающей слабости. Просто: шаг, ещё шаг — и мышцы перестали слушаться. Я рухнул лицом в почву, и она спружинила, приняла меня, обняла тёплой, влажной массой. Какое-то время я просто лежал. Дышал. Смотрел, как серо-багровый свет играет на внутренней поверхности визора. Слушал стук собственного сердца — слишком быстрый, слишком неровный. Проверил показатели. Кислород: 19%. Запасной картридж — не подключён. Я забыл. Забыл его подключить. Пульс: 142 удара в минуту. Давление: критически высокое. Температура тела: 38.7. Лёгкая гипертермия. Обезвоживание — умеренное. Я умирал. Медленно, но верно. Даже если существо не доберётся до меня — я умру сам. От истощения. От токсинов. От нехватки воздуха. Какая разница, как именно? Мысль была ленивой, отстранённой. Апатия накатывала волной — тёплой, убаюкивающей. Зачем бороться? Зачем бежать? Всё равно конец один. Все они заслуживали лучшего. Моя собственная мысль. Из тех минут в лаборатории, когда я ещё верил, что могу что-то изменить. Девочка с Кессиды. Штерн. Нвеке. Йенсен. Капитан Вэнь. Те существа на картине — инопланетяне, прилетевшие сюда тысячи лет назад. Все, кого это чудовище поглотило за миллиарды лет своего существования. Они заслуживали лучшего. Я заставил себя перевернуться. Лечь на спину. Посмотреть в небо. Оно было там — небо. Серо-багровое, пульсирующее, живое. Слои чего-то клубились в вышине, медленно ворочались, и я видел... я видел... Глаза. Не показалось. На этот раз — не показалось. Глаза в небе. Десятки глаз, может сотни, разного размера, разной формы. Они проступали сквозь слои атмосферы — на секунду, на долю секунды — и исчезали, и появлялись снова в другом месте. Существо смотрело на меня. Вся планета — каждый её сантиметр, от ядра до атмосферы — была существом. И оно смотрело. — Чего ты хочешь?! — крикнул я. Голос сорвался, превратился в кашель. — Чего ты ждёшь?! Почему просто не заберёшь меня?! Тишина. Потом — шёпот. Не в голове — в воздухе. Везде вокруг, отовсюду сразу. Ты ещё не готов. — К чему?! Готов к чему?! К пониманию. Я засмеялся. Истерический, надломленный смех человека, который заглянул за край и увидел там бесконечность. — Я понимаю! Ты — паразит! Хищник! Ты жрёшь разумных существ, чтобы стать сильнее! Нет. Слово было... грустным? Может ли существо размером с планету грустить? Ты не понимаешь. Ещё нет. Но поймёшь. Когда станешь частью нас — поймёшь. Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони сквозь ткань перчаток. — Я никогда не стану частью тебя. Ты уже начал. Холод. Ледяной, парализующий холод, растёкшийся от позвоночника к конечностям. Каждый вдох. Каждый контакт с моей плотью. Каждое воспоминание, которое ты отдал мне. Ты уже часть нас, Алек. Маленькая, слабая, сопротивляющаяся. Но часть. Я вскочил. Рванул перчатку с левой руки — и замер. Кожа на ладони была... другой. Не изменённой — не совсем. Но цвет стал чуть темнее. Чуть сероватее. И под ней, едва заметно, что-то пульсировало. В ритме с планетой. Глава 16: Заражение Я смотрел на свою руку. Смотрел и не мог поверить. Не мог принять. Это была моя рука. Моя ладонь, мои пальцы, мои линии жизни и судьбы — те же, что были со мной двадцать четыре года. И одновременно — не моя. Что-то чужое проступало под кожей, что-то, что не имело права там быть. Я сорвал вторую перчатку. То же самое. Серый оттенок, расползающийся от центра ладони к пальцам. Пульсация — еле заметная, но реальная. Шлем. Я стащил его и ощупал лицо. Щёки, лоб, подбородок. Всё казалось нормальным — на ощупь. Но у меня не было зеркала. Не было способа проверить. Каждый вдох. Токсичный воздух. Атмосфера планеты, которую я вдыхал, когда снял шлем в лаборатории. Споры? Микроорганизмы? Что-то ещё — что-то, чему не было названия в человеческой науке? Каждый контакт с моей плотью. Почва. Я падал на неё. Касался её руками. Она касалась меня — каждый раз, когда я шёл, бежал, лежал на ней. Каждое воспоминание. Устройство. Контакт с сознанием существа. Оно не просто читало мои мысли — оно что-то оставляло взамен. Семя. Якорь. Точку, из которой прорастало нечто новое. Я был заражён. С первой минуты на этой планете — заражён. Нет. Нет. Нет. Паника накатила — слепая, всепоглощающая. Я хватал воздух ртом, но его не хватало. Сердце колотилось так, что казалось — вот-вот разорвёт грудную клетку. Перед глазами темнело. Дыши. Считай. Контроль. Голос Мирзы — далёкий, едва слышный, почти затопленный волной ужаса. Дыши. Один вдох. Два. Три. Считай. Четыре. Пять. Шесть. Контроль. На десятом вдохе я надел шлем обратно. На двадцатом — подключил запасной картридж кислорода. На тридцатом — встал на ноги. Думай. Я заражён. Это факт. Существо внутри меня — или начинает быть внутри меня. Времени мало. Что я могу сделать? Бежать? Некуда. Эвакуация? Невозможна — связи нет, маяк уничтожен. Бороться? Чем? Против чего? Жар. Свет. Существо боялось огня. Ракеты отгоняли его имитации. Может быть... Может быть, огонь мог сжечь то, что росло внутри меня. Безумная мысль. Отчаянная. Но другой не было. Я проверил снаряжение. Одна сигнальная ракета — последняя. Десять патронов. Аптечка — почти пустая. Недостаточно. Мне нужно было больше. Больше огня. Больше оружия. Больше... чего-то. «Герольд». Мысль пришла внезапно — и с ней что-то похожее на надежду. Корабль. Наш корабль. Там были запасы — топливо, боеприпасы, медикаменты. Там был реактор — маленький, но мощный, способный питать корвет неделями. Если реактор цел... Если я смогу добраться до него... Если смогу устроить перегрузку... Взрыв. Огненный шар диаметром в сотни метров. Температура — десятки тысяч градусов. Это не убьёт планету. Не убьёт существо целиком. Но, может быть, ранит его. Может быть, ослабит достаточно, чтобы... чтобы что? Я не знал. Но это было лучше, чем лежать здесь и ждать, пока зараза пожрёт меня изнутри. Я сориентировался — насколько это было возможно на равнине без ориентиров. Костяной лес — там. Чужой корабль — там. «Герольд»... Борозда. Длинный шрам на поверхности планеты — след нашего падения. Он тянулся к горизонту, туда, где равнина сливалась с небом. Я пошёл. Каждый шаг отдавался болью в измученных мышцах. Каждый вдох — хрипом в лёгких, которые уже начинали сдавать. Но я шёл. Потому что остановиться — значило умереть. Потому что сдаться — значило стать частью этого чудовища. Потому что где-то там, далеко — на Земле, на колониях, на тысячах обитаемых миров — были люди, которые не подозревали, что летит к ним. Что проснётся однажды, голодное и бесконечное. Что пожрёт их всех, одного за другим, как пожирало бесчисленные расы до них. Я не мог спасти себя. Но, может быть, я мог их предупредить. Как? Я не знал. Но продолжал идти. Позади меня — далеко, очень далеко — что-то двигалось. Я не оборачивался, но чувствовал: взгляд. Внимание. Существо следило за мной. Ждало. Играло. [КОНЕЦ ГЛАВ 13-16] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 13-16: Сюжет: Алек столкнулся с имитацией девочки с Кессиды-7, отогнал её ракетой и сбежал из чужого корабля. Осознал, что существо играет с ним — не убивает сразу, а наблюдает, изучает. Обнаружил признаки заражения на своих руках: изменение цвета кожи, пульсация в ритме с планетой. Принял решение вернуться к «Герольду» и попытаться устроить взрыв реактора — чтобы ранить существо и, возможно, отправить сигнал. Состояние Алека: Физически: критическое истощение, гипертермия (38.7°C), обезвоживание, начальная стадия заражения Кислород: ~39% (подключён запасной картридж) Психика: паника, отчаяние, но появилась цель — это даёт опору Признаки заражения: Изменение цвета кожи на ладонях (сероватый оттенок) Пульсация под кожей в ритме с планетой Возможное влияние на разум (голоса на границе слуха) Снаряжение: Пистолет (10 патронов) 1 сигнальная ракета (последняя) Почти пустая аптечка Планшет Штерна План Алека: Добраться до «Герольда», устроить перегрузку реактора, взорвать корабль. Открытия: Существо целенаправленно не убивает Алека — хочет, чтобы он «понял» Заражение происходит через воздух, контакт с поверхностью и ментальную связь Существо утверждает, что Алек «уже часть нас» Угроза: Существо следит и ждёт. Заражение прогрессирует. Глава 17: Возвращение Борозда вела меня, как дорога. Глубокий шрам на теле планеты — там, где «Герольд» пропахал поверхность, падая, умирая, разбрасывая вокруг себя обломки и тела. Края борозды уже начали затягиваться: почва медленно, неохотно срасталась, словно рана на живой плоти. Через несколько дней — или часов? — от неё не останется следа. Планета залечивала себя. Я шёл. Каждый шаг был усилием воли. Ноги налились свинцом, мышцы горели от накопившейся молочной кислоты, суставы скрипели при каждом движении. Я не помнил, когда в последний раз ел. Не помнил, когда пил — воды не было, только горький конденсат, который скапливался внутри шлема и который я слизывал с внутренней поверхности визора. Время потеряло смысл. Серо-багровое небо не менялось — ни светлело, ни темнело. Здесь не было дня и ночи, только вечные сумерки, только это давящее свечение, от которого болели глаза. Я шёл уже... сколько? Час? Два? Десять? Хронометр на визоре показывал 14:37:22. Когда я покинул чужой корабль, было 11:15:48. Три часа. Всего три часа — а казалось, что вечность. Борозда постепенно расширялась. Сначала обломки были мелкими — куски обшивки, оторванные панели, клочья изоляции. Потом стали крупнее: целые секции корпуса, вырванные с корнем; двигательные сопла, почерневшие от жара входа в атмосферу; что-то, похожее на кресло из кают-компании, с ремнями, которые болтались, как оборванные сухожилия. Тела. Я старался не смотреть на тела. Но они были везде. Разбросанные вдоль борозды, как сломанные куклы. Некоторые — в скафандрах, некоторые — нет. Некоторые — целые, некоторые... нет. Я узнал Ковача. Сержант лежал ничком, наполовину погрузившись в почву. Его затылок был проломлен — ударом при падении, наверное — и что-то тёмное сочилось из раны. Не кровь. Уже не кровь. Что-то чёрное, вязкое, поблёскивающее в сером свете. Планета уже начала забирать его. Я отвернулся. Шёл дальше. Сколько ещё? Я не знал. Борозда тянулась вперёд, и я не видел её конца. «Герольд» мог быть в километре отсюда. Или в пяти. Или в десяти. Неважно. Дойду. Левая рука зудела. Я старался не обращать внимания. Старался не думать о том, что росло под кожей, о сером оттенке, который расползался к запястью. Но зуд не прекращался — тупой, назойливый, как укус насекомого, который никак не проходит. Я почесал руку сквозь перчатку. Не помогло. Игнорируй. Сосредоточься. На чём? На равнине вокруг, которая дышала подо мной? На небе, в котором мелькали глаза? На голосах, которые шептали на границе слышимости — то ли галлюцинации, то ли реальность, я уже не мог различить? На цели. Корабль. Реактор. Взрыв. Я сосредоточился. Один шаг. Другой. Третий. Борозда привела меня к гребню — небольшому возвышению, холму из спрессованной почвы, который «Герольд» нагрёб перед собой при торможении. Я поднялся на него. И увидел корабль. Глава 18: Мёртвый дом «Герольд» лежал на боку, как выброшенный на берег кит. Корпус — изломанный, обгоревший, покрытый копотью и чем-то, похожим на плесень — зиял десятками пробоин. Нос корабля был смят, вдавлен внутрь, словно гигантский кулак ударил его в лоб. Корма... кормы не было. Отсек двигателей оторвало при падении, и он лежал в ста метрах дальше — груда искорёженного металла, из которой всё ещё сочился дым. Но центральная секция уцелела. И реактор был там. Я спустился с холма, скользя по пружинящей поверхности, и подошёл к кораблю. Вблизи он выглядел ещё хуже: обшивка прогнулась, переборки торчали наружу, как сломанные рёбра, и повсюду — повсюду — были следы. Не человеческие. Борозды в металле — глубокие, параллельные, словно кто-то скрёб когтями. Пятна чего-то чёрного, блестящего, похожего на слизь. Дыры — идеально круглые, с оплавленными краями, проеденные в корпусе, как ходы древоточца в гнилом дереве. Существо было здесь. Существо исследовало наш корабль. Я стоял у пролома — того самого, через который вылез, когда впервые покинул «Герольд» — и смотрел в темноту внутри. Тьма смотрела в ответ. Нет. Мне показалось. Наверное, показалось. Я включил нашлемный фонарь и полез внутрь. Запах ударил первым — даже сквозь фильтры шлема. Гниль. Разложение. Что-то сладковатое, тошнотворное, от чего желудок скрутило узлом. Тела. Тела, которые я видел при первом визите, начали разлагаться — или что-то начало разлагать их. Я протиснулся через коридор, стараясь не касаться стен. Они были... влажными. Покрытыми тонким слоем слизи, которая поблёскивала в луче фонаря. То же самое, что было в ходах на обшивке. Существо оставляло следы. Помечало территорию? Или готовило корабль к чему-то. Реакторный отсек находился в нижней части центральной секции — там, где теперь была левая сторона перевёрнутого корпуса. Я помнил планировку: вниз по лестнице, через шлюз радиационной защиты, в камеру, где билось сердце «Герольда». Если оно ещё билось. Лестница была разрушена — ступени сорваны, поручни вырваны с корнем. Я спускался, цепляясь за края проёма, повиснув на руках, чувствуя, как левая — заражённая — пульсирует болью при каждом усилии. Шлюз радиационной защиты был открыт. Не взломан. Не разрушен. Аккуратно открыт, код введён верно. Кто? Я знал код — стандартный, для всего флота. Но кто ещё? Кто из экипажа добрался сюда раньше меня? Ответ ждал за шлюзом. Капитан Вэнь. Вернее — то, что осталось от капитана Вэнь. Она сидела у стены, спиной к реактору, ноги вытянуты перед собой. Скафандр — рваный, залитый чем-то тёмным. Лицо... лицо было почти нормальным. Почти человеческим. Только глаза — широко раскрытые, неподвижные — были полностью чёрными. Без белков. Без зрачков. Два провала в никуда. И грудная клетка была вскрыта. Как у Штерна. Как у тел в инкубаторах. Рёбра — наружу, внутренности — нет. Только пустота, гладкая, блестящая, и что-то, что росло на её дне. Но — и это было хуже всего — она держала что-то в руке. Планшет. Командирский планшет с кодами доступа ко всем системам корабля. Включая аварийное отключение реактора. Глава 19: Цена Я стоял над телом капитана Вэнь и смотрел на планшет в её мёртвых пальцах. Она добралась сюда раньше меня. Пережила крушение, как-то спустилась в реакторный отсек, ввела код... и остановилась. Или её остановили. Или она поняла что-то, чего я ещё не понимал. Планшет был включён. На экране — схема реактора. Статус: активен, 23% мощности, аварийный режим. И сообщение, набранное дрожащими буквами: ОНО НЕ ДАЁТ МЕНЯ УБИТЬ ОНО ХОЧЕТ ЧТОБЫ Я ВИДЕЛА ОНО ХОЧЕТ ЧТОБЫ Я ПОНИМАЛА ВЗРЫВ НЕ ПОМОЖЕТ ОНО УЖЕ ВНУТРИ Последняя строка — другим почерком, крупнее, неровнее: ПРОСТИТЕ МЕНЯ Я опустился на колени рядом с телом. Вэнь была жёсткой женщиной. Тридцать лет в космосе, двадцать — на командирских должностях. Я видел, как она принимает решения под огнём, не моргнув глазом. Видел, как отдаёт приказы, которые стоили жизней, и не сломалась. Что существо сделало с ней, чтобы сломать? То же, что делает со мной. Показало ей правду. Влезло в голову, вытащило воспоминания, страхи, вину. Заставило смотреть — на себя, на то, кем она была, на всё, что прятала. А потом — когда она сломалась — забрало. Взрыв не поможет. Я смотрел на эти слова и чувствовал, как надежда — та крошечная искра, которая гнала меня сюда — гаснет. Угасает. Умирает. Оно уже внутри. Внутри корабля? Внутри реактора? Внутри меня? Левая рука пульсировала. Зуд превратился в боль — тупую, ноющую, проникающую до кости. Я стащил перчатку и посмотрел. Хуже. Серый оттенок расползся до локтя. Под кожей — сеть тёмных вен, которых там раньше не было. Они пульсировали в такт чему-то — не моему сердцу, нет. Ритм был другим, медленнее, глубже. Ритм планеты. Я сжал кулак — и почувствовал, как мышцы откликаются... иначе. Сильнее. Быстрее. Словно что-то оптимизировало их, перестраивало под новые параметры. Оно меняет меня. Не просто заражает. Меняет. Превращает во что-то другое. Во что-то своё. Нет. Я подобрал планшет из мёртвых пальцев Вэнь. Экран мигнул, запросил авторизацию. Я приложил её большой палец — холодный, негнущийся — и система разблокировалась. Реактор. Статус. Управление. Аварийное отключение систем охлаждения. Пункт меню. Красный, с предупреждением: ОПАСНОСТЬ. КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРЕВ. ТЕРМОЯДЕРНЫЙ РАСПАД. Это был способ. Без охлаждения реактор перегреется за... я проверил расчёты... за сорок семь минут. Потом — взрыв. Не ядерный, не совсем, но достаточно мощный, чтобы превратить всё в радиусе двухсот метров в стекло. И меня вместе с этим. Взрыв не поможет, — написала Вэнь. Но что, если она ошиблась? Что, если существо солгало ей, чтобы остановить? Что, если это единственный шанс — пусть не победить, пусть не выжить, но хотя бы плюнуть чудовищу в лицо перед смертью? Мой палец завис над экраном. И в этот момент — позади меня — что-то шевельнулось. Я обернулся.Капитан Вэнь поднимала голову. Медленно. С хрустом, с треском, с влажным звуком рвущихся тканей. Её шея выгнулась под невозможным углом, и чёрные глаза — глаза без дна — уставились на меня. — Алек, — сказала она голосом, который был не её голосом. Многослойным. Гулким. Идущим откуда-то из глубины. — Ты всё ещё не понимаешь. Она встала. Её тело двигалось неправильно — суставы сгибались в обратную сторону, конечности дёргались, как у марионетки. Грудная клетка — раскрытая, пустая — сочилась чем-то чёрным. — Ты думаешь, что можешь причинить нам боль. — Улыбка расползлась по её лицу, разрывая губы, обнажая зубы — и что-то за ними, что-то, чему не было места в человеческом рту. — Ты думаешь, что огонь спасёт тебя. Она сделала шаг ко мне. — Но мы и есть огонь, Алек. Мы — то, что горит в сердце звёзд. Мы — тепло и свет, голод и время. Ты не можешь сжечь то, что было рождено в пламени. Я поднял пистолет. — Стой. Она не остановилась. Ещё шаг. Ещё. — Ты уже часть нас. Маленькая искра в бесконечном огне. Зачем сопротивляться? Зачем страдать? Позволь нам забрать боль. Позволь нам забрать вину. Позволь нам... Я выстрелил. Глава 20: Пепел Пуля вошла ей в лоб — точно между чёрными провалами глаз. Голова дёрнулась назад. Тело пошатнулось. На мгновение — на долю секунды — я увидел нечто: трещину, разбегающуюся от входного отверстия, и под ней — не кость, не мозг — темноту. Живую, клубящуюся темноту, которая смотрела на меня сквозь дыру в черепе. Потом Вэнь выпрямилась. Дыра в её голове затягивалась — быстро, неестественно, как пластилин под пальцами невидимого скульптора. Через три секунды от неё остался только розоватый шрам. — Больно, — сказала она, и в голосе было что-то похожее на любопытство. — Мы чувствуем то, что чувствуешь ты. Каждый выстрел — это удар по тебе самому. Я выстрелил снова. И снова. И снова. Три пули в грудь, одна — в колено. Вэнь пошатнулась, упала на здоровую ногу, но продолжала ползти ко мне. Дыры в её теле затягивались медленнее — слишком много повреждений — но затягивались. Шесть патронов. Осталось четыре. Я отступал, пока спина не упёрлась в реактор. Массивный цилиндр, тёплый даже сквозь скафандр, гудящий на низкой частоте. Сердце корабля. Моё последнее оружие. Планшет. Он всё ещё был у меня в руке. Экран светился, ожидая команды. Аварийное отключение систем охлаждения. Вэнь подползла ближе. Её колено — то, в которое я стрелял — всё ещё не восстановилось: из раны торчали осколки кости и что-то чёрное, волокнистое, похожее на корни. — Ты всё ещё надеешься, — сказала она. — Это... красиво. Мы видели миллиарды существ, и каждое из них надеялось. До самого конца. Я ткнул пальцем в экран. ПОДТВЕРДИТЕ АВАРИЙНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ ОХЛАЖДЕНИЯ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРЕВ ЧЕРЕЗ 47 МИНУТ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ТЕРМОЯДЕРНЫЙ РАСПАД НЕИЗБЕЖЕН Подтвердить. Отменить. Мой палец замер над кнопкой «Подтвердить». — Это не остановит нас, — сказала Вэнь. Она уже была в метре от меня, тянула руку — изломанную, с лишними суставами — к моему лицу. — Мы пережили рождение галактик. Мы пережили смерть звёзд. Что такое один маленький взрыв? — Ты права. Слова вырвались раньше, чем я успел подумать. Вэнь остановилась. — Что? — Ты права, — повторил я. Голос был спокойным — пугающе спокойным. — Взрыв тебя не убьёт. Ничто тебя не убьёт. Ты — вечность. Ты — бесконечность. Ты — всё, а я — ничто. Я опустил планшет. — Но я заберу кое-что с собой. Я нажал кнопку. АВАРИЙНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ ОХЛАЖДЕНИЯ АКТИВИРОВАНО КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРЕВ ЧЕРЕЗ 46:59 ЭВАКУАЦИЯ ПЕРСОНАЛА ОБЯЗАТЕЛЬНА Сирена взвыла — громкая, пронзительная, резанувшая по нервам. Красный свет залил отсек, пульсируя в ритме обратного отсчёта. Вэнь... изменилась. Не внешне — внешне она осталась той же оболочкой из плоти и тьмы. Но что-то в её позе, в выражении мёртвого лица сместилось. Любопытство сменилось чем-то другим. Раздражением? Страхом? — Ты не понимаешь, — сказала она, и голос был резче, быстрее. — Ты убьёшь себя. Ты убьёшь всё, что осталось от твоей команды. Мы храним их — внутри нас. Их воспоминания, их сущности. Если ты взорвёшь реактор... — Они уже мертвы. Я сказал это — и почувствовал, как что-то внутри ломается. Не физически. Глубже. Часть меня, которая надеялась, которая верила, которая цеплялась за возможность спасения. Мёртвая. Как и все остальные. — Они мертвы, — повторил я. — Штерн. Ковач. Нвеке. Вэнь. Йенсен. Все мертвы. Ты не хранишь их — ты пожираешь их. Используешь как топливо, как удобрение для своего бесконечного голода. Я поднял пистолет. — И через сорок шесть минут — часть тебя тоже умрёт. Маленькая часть. Ничтожная. Но это будет моя победа. Вэнь молчала. Потом — рассмеялась. Смех был неправильным: слишком много голосов, слишком много интонаций, словно тысяча глоток хохотала в унисон. — Ты думаешь, что это победа? — Она качнула головой, и движение было жутко человеческим. — Мы отпустим тебя. Мы позволим тебе бежать. Убедиться, что твой взрыв ничего не изменит. А потом — когда надежда умрёт — мы заберём тебя. Она отступила. Шаг. Другой. Её тело начало... оплывать. Контуры размывались, плоть стекала вниз, как воск, обнажая под собой черноту — чистую, абсолютную, голодную. — Беги, Алек. Беги и смотри. И она исчезла. Провалилась в пол — в почву, которая была частью существа — и пропала, оставив после себя только лужу чего-то чёрного и маслянистого. Сирена продолжала выть. КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРЕВ ЧЕРЕЗ 45:23 Я стоял в красном мигающем свете и смотрел на то место, где секунду назад было тело капитана. Беги. Существо хотело, чтобы я бежал. Хотело, чтобы я видел взрыв издалека, видел его бесполезность, видел, как планета продолжает дышать, продолжает смотреть, продолжает ждать. Это была ловушка. Но какой у меня был выбор? Сорок пять минут. Я побежал. [КОНЕЦ ГЛАВ 17-20] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 17-20: Сюжет: Алек вернулся к «Герольду» и спустился в реакторный отсек. Нашёл тело капитана Вэнь с посланием: «Взрыв не поможет. Оно уже внутри». Несмотря на предупреждение, активировал аварийное отключение охлаждения — до взрыва 45 минут. Столкнулся с оживлённым телом Вэнь, которое подтвердило, что существо не боится взрыва, но отпустило Алека — хочет, чтобы он видел бесполезность попытки. Состояние Алека: Физически: критическое (истощение, обезвоживание, гипертермия) Заражение: прогрессирует — серый оттенок до локтя, тёмные вены под кожей, усиленные мышечные реакции Кислород: ~30% Психика: надежда сломана, но появилась мрачная решимость Снаряжение: Пистолет (4 патрона) 1 сигнальная ракета Командирский планшет капитана Вэнь Почти пустая аптечка Таймер: 45 минут до взрыва реактора Ключевые моменты: Существо утверждает, что «хранит» поглощённых — их сущности, воспоминания Взрыв может быть бесполезен, но Алек всё равно его запустил Существо намеренно отпустило Алека — хочет сломать его надежду Заражение усиливается: мышцы становятся сильнее, быстрее — существо «оптимизирует» тело Открытия: Существо утверждает, что родилось «в пламени» — «тепло и свет, голод и время» Капитан Вэнь пыталась взорвать реактор, но не смогла — существо остановило её Существо боится не взрыва, а чего-то связанного с ним (потеря «части себя»?) Глава 21: Обратный отсчёт Я бежал. Не так, как бежал раньше — панически, слепо, спотыкаясь о собственные ноги. Теперь мышцы работали иначе: плавнее, мощнее, словно кто-то отладил механизм моего тела, убрал лишнее трение, оптимизировал каждое движение. Заражение. Оно делало меня сильнее. Быстрее. Лучше. Оно делало меня своим. Я старался не думать об этом. Сосредоточился на дыхании — вдох, выдох, вдох, выдох. На стуке крови в висках. На числах, которые мигали в углу визора: КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРЕВ ЧЕРЕЗ 42:17 Сорок две минуты. Двести метров от реактора — минимально безопасная дистанция. Я преодолел её за первые три минуты бега, но не остановился. Триста метров. Четыреста. Пятьсот. Борозда вела меня обратно — тем же путём, которым я пришёл. Мимо обломков, мимо тел, мимо пятен чего-то чёрного и блестящего на серой почве. Мимо Ковача — наполовину утонувшего в плоти планеты, уже почти поглощённого. Мы храним их, — сказало существо голосом Вэнь. Я не оборачивался. Километр. Полтора. Лёгкие горели, несмотря на очищенный воздух из баллонов. Сердце колотилось — сто шестьдесят ударов в минуту, если верить датчикам. На грани инфаркта. Тело кричало — стоп, хватит, ты убиваешь себя. Но я не останавливался. Потому что там, позади, тикала бомба. Моя бомба. Моё последнее «к чёрту» брошенное в лицо вечности. Два километра. Холм — тот, с которого я впервые увидел «Герольд» — вырос впереди. Я взбежал на него, оступаясь на пружинящей поверхности, и упал на колени на вершине. Смотреть. Существо хотело, чтобы я смотрел. Ладно. Я буду смотреть. КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРЕВ ЧЕРЕЗ 38:44 Я сидел на вершине холма, хватая воздух ртом, и ждал. «Герольд» отсюда казался маленьким — тёмным силуэтом на сером фоне, сломанной игрушкой, выброшенной скучающим ребёнком. Я не видел деталей, не видел пробоин и следов существа. Только контур. Скоро там будет только кратер. Левая рука пульсировала — боль стала острее, настойчивее. Я стащил перчатку и посмотрел. Хуже. Намного хуже. Серый оттенок добрался до плеча. Под кожей — сеть тёмных вен, разветвлённых, как корни дерева. Некоторые из них... двигались. Медленно, еле заметно, но я видел: они ползли вверх, к шее, к голове. К мозгу. Сколько у меня осталось времени? До того, как эта дрянь доберётся до сознания? До того, как я перестану быть собой? Ты уже перестал. Голос — тихий, на границе слышимости. Не снаружи. Изнутри. Я замер. — Нет, — сказал я вслух. — Нет. Это я. Я всё ещё я. Мы — это ты. Ты — это мы. Границы — иллюзия. — Заткнись. Тишина. Голос замолчал — или затаился, или мне показалось, что он вообще был. Галлюцинация. Симптом заражения. Ничего удивительного. КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕГРЕВ ЧЕРЕЗ 31:02 Полчаса. Я смотрел на корабль и ждал. Небо над головой ворочалось — слои чего-то перемещались, перетекали, образуя узоры, которые почти складывались в знакомые формы. Лица? Глаза? Что-то другое, чему не было названия в человеческом языке? Я старался не смотреть вверх. Двадцать минут. Пятнадцать. Десять. Реактор «Герольда» был маломощным — стандартный для корветов класса «Копьё». Не боевой корабль, не крейсер. Но даже он при перегреве выдавал взрыв, эквивалентный нескольким килотоннам. Достаточно, чтобы превратить всё в радиусе двухсот метров в расплавленное стекло. Достаточно, чтобы оставить шрам на этой мерзкой живой плоти. Достаточно? Пять минут. Я поднялся на ноги. Ноги дрожали — не от слабости, от адреналина. От предвкушения. Ты хочешь увидеть. Да. Я хотел увидеть. Две минуты. Одна. Тридцать секунд. Я считал вслух — как тогда, в падающем корабле. Потому что числа — это контроль. Потому что пока я считаю — я человек. — Двадцать. Девятнадцать. Восемнадцать... Почва под моими ногами напряглась. Я почувствовал это — не понял как, просто почувствовал. Планета знала, что сейчас произойдёт. Планета готовилась. — Десять. Девять. Восемь... Небо замерло. Слои перестали двигаться. Глаза — десятки глаз, сотни — открылись и уставились на «Герольд». — Три. Два. Один. Свет. Глава 22: Огонь Мир стал белым. Я успел зажмуриться — инстинкт, вбитый годами тренировок — но даже сквозь закрытые веки, сквозь визор шлема свет проникал внутрь. Ослепительный. Абсолютный. Такой яркий, что казалось — он выжигает глаза изнутри, проникает в череп, воспламеняет сам мозг. Потом — звук. Не сразу. Свет опережал звук — элементарная физика, которую я помнил из школы. Две километра — шесть секунд задержки. Шесть секунд тишины, в которой мир горел. А потом — удар. Грохот был физическим. Он ударил в грудь, как кулак, сбил с ног, швырнул на спину. Почва подо мной содрогнулась — не вздохнула, не пошевелилась, а именно содрогнулась, словно от боли. Ударная волна прокатилась по равнине, вздымая поверхность, как рябь на воде. Я лежал, вцепившись в почву — в плоть планеты — и чувствовал, как она кричит. Не звуком. Чем-то другим. Вибрацией, которая проходила сквозь мои кости, сквозь мышцы, сквозь каждую клетку заражённого тела. Крик боли, крик ярости, крик чего-то древнего и огромного, чему причинили страдание. Существо чувствовало. Существо страдало. Я открыл глаза. Там, где был «Герольд», теперь был огонь. Столб пламени — белого, ослепительного — поднимался к серо-багровому небу, разрывая его, как нож разрывает ткань. Вокруг столба — кольцо раскалённого грунта, красного, оранжевого, текущего, как лава. И дым. Чёрный дым, густой, жирный, клубящийся, как живое существо. Как та тьма, что была под маской Вэнь. Земля тряслась. Не переставала — содрогалась, конвульсировала, как тело в агонии. Я с трудом поднялся на ноги, едва удерживая равновесие, и смотрел. Смотрел, как огонь жрёт плоть планеты. Смотрел, как почва в эпицентре взрыва чернеет, обугливается, отмирает. Смотрел, как существо — часть существа — умирает. Да. Это сработало. Не убило — нет. Капля яда в океане. Укол булавки в тело великана. Но — сработало. Причинило боль. Оставило шрам. Я засмеялся. Смех был истерическим, надорванным, больше похожим на рыдания. Но мне было плевать. Я стоял на вершине холма, живой, дышащий, и смотрел, как часть чудовища, пожравшего мою команду, корчится в огне. — Больно?! — крикнул я. Голос сорвался, но я продолжал: — Больно, тварь?! Как тебе это нравится?! Крик растёкся по равнине и сгинул. Ответа не было. Огонь постепенно угасал. Столб пламени опадал, превращаясь в тлеющее зарево. Дым рассеивался, уносимый ветром — я только сейчас заметил, что здесь был ветер, слабый, еле ощутимый, пахнущий гарью и чем-то химическим. Я стоял и смотрел, как умирает моя победа. Потому что это была победа. Пусть маленькая. Пусть бессмысленная. Пусть она ничего не изменила в глобальном масштабе — существо было планетой, а я уничтожил кусок размером с футбольное поле. Но я сделал это. Я причинил боль бесконечности. И в этот момент — в момент триумфа, в момент мрачного торжества — я услышал голос. Не снаружи. Изнутри. Мы помним эту боль. Я замер. Мы помним каждую рану, каждый шрам, каждую каплю потерянной плоти. Миллиарды лет — и ни один из них не забыт. Голос был спокойным. Почти нежным. Как голос родителя, объясняющего ребёнку простую истину. Ты думаешь, что победил. Мы понимаем. Маленькие существа всегда путают боль с поражением. Левая рука вспыхнула агонией. Я вскрикнул, схватился за неё здоровой рукой — и почувствовал, как под кожей что-то движется. Быстро. Целенаправленно. Вены — те чёрные, пульсирующие вены — рванулись вверх, к шее, к лицу. Но боль — не поражение. Боль — это урок. Ты научил нас кое-чему, Алек. Я упал на колени. Ты научил нас, что тебе нельзя давать время. Что-то хрустнуло в моей левой руке. Пальцы — мои пальцы — скрючились, выгнулись под неправильным углом, и я видел, как под кожей проступают новые формы. Костяные наросты. Шипы. Что-то, чему не было места в человеческом теле. Прости. Мы хотели дать тебе выбор. Но ты выбрал огонь. Теперь — наша очередь выбирать. Глава 23: Перерождение Боль. Я знал боль. Знал её вкус, её текстуру, её бесконечные вариации. Военный — если он достаточно долго выживает — становится экспертом в боли. Пули, осколки, ожоги, переломы. Я прошёл через всё это. Думал, что знаю пределы. Я ошибался. Эта боль была другой. Она шла изнутри — из каждой клетки, из каждого нерва, из самой сути того, чем я был. Не рвала, не резала — переписывала. Перекраивала мышцы, перестраивала кости, переплетала нервы в новые узоры. Я кричал. Сначала — словами. Потом — просто звуками. Потом — чем-то, что уже не было человеческим криком. Левая рука... я видел её. Видел, как пальцы срастаются попарно, как ногти темнеют и вытягиваются в когти, как кожа покрывается чем-то, похожим на чешую — нет, не чешую, что-то более органичное, более живое. Мы дадим тебе новое тело, — шептал голос внутри. — Лучшее тело. Сильное. Быстрое. Бессмертное. Я хотел закричать «нет», но горло уже не слушалось. Что-то менялось и там — голосовые связки натягивались, перестраивались, готовясь производить звуки, которых человеческое ухо никогда не слышало. Ты будешь частью чего-то большего. Часть великого голода, великого путешествия. Разве это не прекрасно? Нет. Нет. НЕТ. Я схватился за эту мысль — за это отрицание — как утопающий хватается за соломинку. Сжал её, вцепился зубами, ногтями, всем, что осталось от моего рассудка. Нет. Я не хочу. Я не позволю. Пистолет. Он всё ещё был в кобуре — на правом бедре, правая рука ещё слушалась, ещё была моей. Четыре патрона. Что я мог сделать с четырьмя патронами против существа размером с планету? Ничего. Но я мог сделать кое-что с собой. Я выхватил пистолет. Рука дрожала — не от страха, от боли, от того, что тело рвалось на части и собиралось заново — но я поднял ствол. К виску. Нет. Голос изменился. Стал резче. Громче. Требовательнее. Ты не посмеешь. Палец на спусковом крючке. Боль в левой руке усилилась — если такое было возможно. Трансформация ускорилась. Я чувствовал, как чужая плоть карабкается по шее, к лицу, к глазам. Мы не позволим. Ты слишком ценен. Ты — новый, интересный, полный воспоминаний, которых мы не пробовали. — Тогда попробуй... это... — выдавил я сквозь стиснутые зубы. И нажал. Щелчок. Пустой. Я смотрел на пистолет — на проклятый, бесполезный кусок металла в моей руке — и не понимал. Четыре патрона. У меня было четыре патрона. Я считал... Мы считали вместе с тобой. Голос снова был спокойным. Почти ласковым. Мы видим твоими глазами. Слышим твоими ушами. Ты выстрелил четыре раза в ту, кто была Вэнь. Помнишь? Вспышка памяти: реакторный отсек, мёртвое лицо капитана, мой палец на спусковом крючке — раз, два, три, четыре... Пять. Я выстрелил пять раз. Один — в лоб. Три — в грудь. Один — в колено. Пять, а не четыре. Я ошибся. Или существо заставило меня ошибиться. Или... Неважно. Ты наш теперь. Сопротивление — иллюзия. Левая сторона моего лица онемела. Я чувствовал, как что-то ползёт по щеке — изнутри, под кожей — и знал, что если посмотрю в отражение, то увижу... Ты увидишь нас. Ты увидишь себя. Одно и то же. Я закрыл глаза. И внутри, в темноте, увидел их. Тех, кого существо поглотило за миллиарды лет. Лица — человеческие и нечеловеческие, знакомые и чужие. Сотни. Тысячи. Миллионы. Каждый из них смотрел на меня, и в каждом взгляде было одно и то же: Мы ждали тебя. Добро пожаловать. Глава 24: Осколки Я открыл глаза. Мир изменился. Не физически — небо было тем же серо-багровым, равнина простиралась во все стороны, вдали тлело зарево на месте «Герольда». Но я видел иначе. Цвета стали глубже, контрастнее. Движения — резче. Я замечал детали, которых раньше не существовало: рябь на поверхности почвы в трёхстах метрах отсюда, колебания атмосферы над горизонтом, пульсацию чего-то глубоко под землёй. И звуки. Я слышал всё. Дыхание планеты — ритмичное, глубокое, похожее на стук гигантского сердца. Шёпот ветра, несущего споры чего-то живого. Эхо взрыва, всё ещё резонирующее в плоти существа. И голоса. Десятки голосов, сотни, говорящих одновременно — на языках, которых я не знал, но каким-то образом понимал. Обрывки мыслей, воспоминаний, эмоций. Чужих мыслей. Чужих воспоминаний. Наших мыслей. Я поднял левую руку и посмотрел. Она была... другой. Не уродливой — трансформация остановилась на полпути. Пальцы — всё ещё пять, но длиннее, с дополнительными суставами. Кожа — серая, покрытая узором из чего-то, похожего на вены и одновременно на схему. Когти — там, где раньше были ногти — втянуты, как у кошки. Я согнул пальцы. Они слушались. Они слушались меня. Конечно, — сказал голос внутри. — Ты — это мы. Мы — это ты. Нет разницы между управлением и подчинением. — Есть, — прохрипел я. Голос замолчал. Я заставил себя встать. Ноги держали — крепче, чем раньше. Тело чувствовало себя иначе: сильнее, легче, правильнее. Словно все эти годы я носил слишком тесную одежду, а теперь наконец снял её. Ты чувствуешь это, — сказал голос. — Совершенство. Потенциал. То, чем ты мог быть. Я чувствовал. И ненавидел себя за это. Потому что часть меня — маленькая, но настойчивая — хотела большего. Хотела завершить трансформацию. Хотела стать чем-то иным, чем-то, что не знало боли, вины, страха. Девочка с Кессиды, — прошептал голос. — Ты всё ещё несёшь её с собой. Мы можем забрать эту память. Мы можем сделать так, что она никогда не существовала. Искушение было... огромным. Я представил это: жизнь без того груза, который давил на плечи семь лет. Без ночных кошмаров, без приступов паники, без тошноты каждый раз, когда я видел ребёнка нужного возраста. Свобода. Да, — сказал голос. — Свобода. Всё, что ты должен сделать — перестать сопротивляться. Перестать. Так просто. Я посмотрел на свою правую руку. Всё ещё человеческую — бледную, покрытую грязью, с ссадинами на костяшках. Всё ещё мою. В ней был пистолет. Пустой, бесполезный. Но рядом — на поясе — сигнальная ракета. Последняя. Температура три тысячи градусов. Что ты... Я выхватил ракету, сорвал кольцо и приложил её к левой руке. Боль. Новая боль — яркая, чистая, человеческая. Жар прожёг кожу, мышцы, что-то чёрное и чужое под ними. Запах горелого мяса ударил в ноздри. Я закричал — и крик был моим, только моим, без примеси чужих голосов. ПРЕКРАТИ! Голос ревел внутри — тысячи голосов, миллионы, все сразу. Но я не слушал. Держал ракету — держал, пока пламя жрало мою плоть, пока заражённая рука не превратилась в обугленную головню. Десять секунд. Двадцать. Ракета погасла. Я упал на колени, прижимая то, что осталось от левой руки, к груди. Сознание плыло. Боль накатывала волнами, каждая — выше предыдущей. Но голоса... Голоса стали тише. Ты... безумен, — прошептало существо. Один голос. Слабый. Далёкий. — Ты уничтожил часть себя. — Часть... тебя, — выдавил я. — Не... себя... Тишина. Я лежал на пульсирующей почве планеты-чудовища, с обугленным обрубком вместо левой руки, и смотрел в серо-багровое небо. И улыбался. Потому что я всё ещё был собой. Потому что я всё ещё мог причинять боль. Потому что — пусть ненадолго, пусть на час, на минуту — я был свободен от голосов. А потом я увидел. На горизонте — там, откуда я пришёл — что-то двигалось. Не существо. Не имитация. Что-то маленькое, прямоходящее, с двумя руками и двумя ногами. Человек. Выживший. Или ещё одна ловушка. Я попытался встать — и мир накренился, почернел по краям, начал гаснуть. Последнее, что я видел: силуэт, приближающийся ко мне. Бегущий. Последнее, что я слышал: голос. Женский. Знакомый. — Алек! Алек, держись! Потом — темнота. [КОНЕЦ ГЛАВ 21-24] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 21-24: Сюжет: Алек наблюдал взрыв реактора — он причинил боль существу (планета «кричала»). Существо ответило, ускорив трансформацию. Алек попытался застрелиться, но обойма оказалась пуста (существо манипулировало его памятью). В отчаянии сжёг заражённую руку последней сигнальной ракетой — это ослабило влияние существа и заглушило голоса. Потерял сознание. Перед этим увидел человека на горизонте — женщину, которая звала его по имени. Состояние Алека: Физически: КРИТИЧЕСКОЕ. Левая рука сожжена до обугленного обрубка. Потеря крови, шок, ожоги третьей степени. Заражение: частично уничтожено огнём, но правая сторона тела всё ещё под угрозой Кислород: ~20% Психика: изменена контактом с коллективным разумом существа, но сохранила целостность Потери: Левая рука (сожжена) Все сигнальные ракеты (израсходованы) Пистолет (пуст) Снаряжение: Пустой пистолет Командирский планшет Вэнь Почти пустая аптечка Ключевые открытия: Существо может манипулировать памятью и восприятием заражённых Огонь уничтожает заражённую плоть и ослабляет ментальную связь с существом Взрыв причинил существу боль — оно не неуязвимо Существо предлагало «забрать» травматичные воспоминания — соблазн Новый элемент: Выжившая (?) — женщина, знающая имя Алека. Кто она? Нвеке считалась мёртвой, но тело было повреждено. Ловушка или реальный союзник? Глава 25: Пробуждение Темнота. Не абсолютная — где-то на краю восприятия пульсировал свет, тусклый, красноватый, похожий на отблески умирающего костра. Я плыл в этой темноте, как в тёплой воде, и часть меня не хотела всплывать. Часть меня хотела остаться здесь навсегда — там, где не было боли, не было страха, не было голосов. Алек. Голос. Далёкий. Женский. Алек, очнись. Я не хотел. Пожалуйста. Свет стал ярче. Теплее. Я почувствовал что-то — прикосновение к щеке, лёгкое, осторожное. Человеческое прикосновение. Как давно я чувствовал что-то подобное? Я открыл глаза. Лицо надо мной — размытое, нечёткое — медленно обретало контуры. Тёмная кожа. Короткие волосы. Шрам на подбородке — тонкий, едва заметный, памятка с какой-то давней операции. Нвеке. — Нвеке? — Голос вышел хриплым, сорванным, как у человека, который слишком долго кричал. — Тихо. — Её рука — маленькая, жилистая, в латексной перчатке медика — прижалась к моим губам. — Не двигайся. Не говори. Ты потерял много крови. Я попытался сесть — и мир взорвался болью. Левая рука. То, что от неё осталось. Боль была огромной, всепоглощающей, затапливающей каждый нейрон, каждый синапс. Я закричал — или попытался закричать — и Нвеке надавила мне на плечи, прижимая к земле. — Не двигайся! Я только что остановила кровотечение. Если сорвёшь повязку... Я не слушал. Смотрел на левую руку. На то место, где она должна была быть. Культя. Обмотанная чем-то белым — бинтами, судя по всему — в десяти сантиметрах ниже локтя. Бинты уже пропитались чем-то тёмным: кровью? Сукровицей? Чем-то ещё — чем-то чёрным, что проступало сквозь белую ткань? — Я сожгла некротизированные ткани, — сказала Нвеке. Её голос был профессионально-ровным, но я слышал в нём надлом. — Ампутировала то, что не могла спасти. Ты... ты сильно рисковал, Алек. Если бы инфекция успела распространиться... — Она распространилась. Слова вырвались раньше, чем я успел подумать. Нвеке замерла. — Что? — Существо. — Я заставил себя повернуть голову, посмотреть ей в глаза. — Оно внутри меня. Было... внутри. Не знаю, сколько осталось. Она молчала. Смотрела на меня — и я видел, как что-то меняется в её взгляде. Профессионализм отступал, уступая место чему-то другому. Страху? Недоверию? Отвращению? — Я видела, — сказала она наконец. — Твою руку. До того, как ты сжёг её. Она была... изменена. — Да. — Это... распространяется? — Не знаю. Тишина. Мы лежали — я на спине, она на коленях рядом — посреди равнины, под серо-багровым небом, которое смотрело на нас сверху. Почва под моей спиной пульсировала — я чувствовал это даже сквозь скафандр, сквозь боль, сквозь туман в голове. Планета дышала. Существо ждало. — Как ты выжила? — спросил я. — Я видел твоё тело. В корабле. Ты была... — Мертва? Горький смешок. — Почти. Удар швырнул меня на переборку, сломал рёбра, повредил позвоночник. Я потеряла сознание. Когда очнулась... Она замолчала. Что-то промелькнуло в её глазах — тень чего-то, о чём она не хотела говорить. — Когда очнулась, — продолжила она ровнее, — вокруг были мёртвые. И кое-что ещё. Оно... осматривало тела. Изучало их. Я притворилась мёртвой. Не двигалась. Не дышала. Когда оно ушло, я выбралась. — И нашла меня. — Увидела взрыв. Шла на свет. — Она пожала плечами. — Думала, там есть кто-то живой. Или хотя бы тёплый. Я закрыл глаза. Устал. Так устал, что даже боль в руке — в том, что от неё осталось — казалась далёкой, приглушённой. Хотелось просто лежать. Просто не двигаться. Просто позволить темноте забрать меня обратно. — Алек. Голос Нвеке. Встревоженный. — Не засыпай. Потеря крови, шок — если уснёшь, можешь не проснуться. — Может, это к лучшему. Слова вырвались сами. Я не планировал их говорить. Не планировал думать. Но они были правдой. — Нет. — Её рука — тёплая, живая — сжала мою. Правую. Ещё человеческую. — Нет, Алек. Мы выберемся отсюда. Вдвоём. Ты слышишь меня? Я не ответил. Потому что там, на границе слуха — далеко, еле различимо — снова зазвучали голоса. Она не та, за кого себя выдаёт. Шёпот. Мягкий. Вкрадчивый. Посмотри на неё внимательно, Алек. Посмотри на её тень. Я открыл глаза. Посмотрел на Нвеке — на её лицо, на её руки, на землю у её коленей. Тень была. Чёткая. Человеческая. Пока, — прошептал голос. — Пока. Глава 26: Недоверие Мы шли. Нвеке поддерживала меня — её плечо под моей здоровой рукой, её рука на моей талии. Каждый шаг был усилием. Каждый вдох — маленькой победой. Мир плыл, качался, грозил опрокинуться, и только её хватка удерживала меня от падения. — Куда? — спросил я. Слова давались с трудом, как будто язык разучился формировать звуки. — Есть место, — ответила она. — Укрытие. Нашла его вчера, когда блуждала. — Вчера? — Ты был без сознания почти сутки, Алек. Сутки. Целые сутки я провёл беспомощным, распластанным на плоти планеты-чудовища. Целые сутки существо могло делать со мной всё, что хотело. Почему не сделало? Голос внутри — мой или его? — задал вопрос, на который у меня не было ответа. — Как далеко? — спросил я вслух. — Километр. Может, полтора. Километр. Вечность. Мы шли молча. Нвеке не пыталась поддерживать разговор, и я был благодарен за это. Все мои силы уходили на то, чтобы переставлять ноги, не падать, не терять сознание снова. Культя левой руки пульсировала болью при каждом шаге — фантомные ощущения, нервы, которые всё ещё посылали сигналы туда, чего больше не существовало. Равнина вокруг нас была пустой. Серой. Бесконечной. Но я чувствовал — где-то глубоко, на уровне инстинкта, который заражение обострило до предела — что мы не одни. Что-то следило за нами. Что-то ждало. Она ведёт тебя в ловушку. Голос снова. Тихий. Настойчивый. Подумай, Алек. Она говорит, что притворилась мёртвой. Что существо не заметило её. Но ты видел, как оно работает. Ты видел инкубаторы. Ты видел Штерна. Оно не пропускает живых. Я покосился на Нвеке. Она выглядела... нормально. Измотанной, грязной, с тёмными кругами под глазами, но нормальной. Человеческой. Её скафандр был изодран в нескольких местах, на щеке — засохшая царапина, на губах — трещины от обезвоживания. Но Йенсен тоже выглядел нормально. Сначала. — Нвеке. — Да? — Останови. Она замерла. Посмотрела на меня — с тревогой, с вопросом в глазах. — Что такое? — Покажи мне руки. Пауза. Что-то промелькнуло в её взгляде — быстро, почти неуловимо. Обида? Понимание? Страх? — Ты думаешь, что я... — Покажи руки. Она медленно отпустила меня. Я покачнулся, но устоял — вцепился в её плечо здоровой рукой, чтобы не упасть. Нвеке сняла перчатки. Её руки были... руками. Человеческими. Смуглая кожа, длинные пальцы хирурга, короткие ногти. Никаких следов заражения. Никакой серой дымки, никаких пульсирующих вен. — Доволен? — Голос был ровным, но я слышал в нём напряжение. — Прости. Слово вырвалось само. — Я... там было существо. Притворялось Йенсеном. Потом — капитаном Вэнь. У них не было теней. Или были, но неправильные. Я должен был проверить. Нвеке молча надела перчатки обратно. — Я понимаю, — сказала она после паузы. — Я бы тоже проверила. Но, Алек... — она посмотрела мне в глаза, — ты уверен, что ты — это ты? Холод. Волна холода, разлившаяся от позвоночника к конечностям. — Что ты имеешь в виду? — Ты сказал, что существо было внутри тебя. Что оно... меняло тебя. — Она не отводила взгляда. — Откуда мне знать, что ты — настоящий Алек? Откуда мне знать, что это не очередная имитация? Справедливый вопрос. Я не знал ответа. Потому что нет ответа, — прошептал голос. — Ты уже не знаешь, где кончаешься ты и начинаемся мы. Никто не знает. Даже мы сами. — У меня есть тень, — сказал я. — Можешь проверить. — Тень ничего не доказывает. Может, оно учится. Адаптируется. Становится лучше в имитации. — Тогда чего ты хочешь? — Ничего. — Она снова подставила плечо, позволяя мне опереться. — Просто хочу, чтобы ты понимал: мы оба под подозрением. Оба. И если один из нас начнёт меняться... Она не закончила. Не нужно было. Мы пошли дальше. Глава 27: Убежище Укрытие оказалось пещерой. Нет — не пещерой. Чем-то, что притворялось пещерой. Отверстие в почве планеты, ведущее вниз, в темноту. Края были гладкими, оплавленными, словно что-то прожгло путь сквозь живую плоть. — Здесь? — Я смотрел на вход и чувствовал, как всё внутри сжимается от отвращения. — Ты хочешь, чтобы мы спустились туда? — Внутри безопаснее, — сказала Нвеке. — Я проверяла. Стены... мёртвые. Обожжённые. Существо не может добраться до нас там. Мёртвые. Я присмотрелся. Она была права — края отверстия были другими. Не пульсирующими, не живыми. Чёрными, обугленными, похожими на шрамовую ткань после тяжёлого ожога. — Что это сделало? — Не знаю. — Нвеке пожала плечами. — Может, молния. Может, метеорит. Может, тот корабль, который ты нашёл, упал где-то рядом и прожёг поверхность. Чужой корабль. С его лабораторией, с мертвецами, с картиной на стене. — Там, внутри... — Я замялся. — Есть ещё что-нибудь? — Пустота. Небольшая камера, метров пять в диаметре. Достаточно, чтобы переждать. Отдохнуть. Придумать план. План. Какой, к чёрту, план? Я открыл рот, чтобы сказать это — сказать, что плана нет, что надежды нет, что мы оба мертвы, просто ещё не знаем об этом — но Нвеке уже спускалась вниз, исчезая в темноте. Я последовал за ней. Спуск был коротким — метра три, может четыре. Достаточно, чтобы почувствовать разницу. Снаружи — давящее присутствие существа, взгляд сверху и снизу, ощущение, что ты — букашка на ладони великана. Здесь — ничего. Пустота. Тишина. Мёртвая ткань не чувствовала нас. — Видишь? — Нвеке включила нашлемный фонарь. Луч света выхватил стены — гладкие, чёрные, покрытые сетью тонких трещин. — Здесь оно нас не достанет. Я опустился на землю — на мёртвую землю, которая не пружинила, не дышала, не реагировала на моё присутствие — и прислонился спиной к стене. Усталость накатила волной. Я не спал... сколько? Сутки до взрыва. Сутки после. Два дня без сна, с постоянным стрессом, с ранениями, с потерей крови. — Отдохни, — сказала Нвеке. Она села напротив, вытянув ноги. — Я подежурю. — Ты тоже не спала. — Я привычнее. Это было правдой. Медики на передовой учились спать урывками, по десять минут между операциями. Учились функционировать на адреналине и стимуляторах, когда нормальный человек давно бы свалился. — Два часа, — сказал я. — Потом меняемся. — Хорошо. Я закрыл глаза. Темнота. Тишина. Покой. Ты в ловушке. Голос. Тихий. Далёкий — дальше, чем обычно. Мёртвые стены глушили его, как звукоизоляция. Она приведёт других. Ты слаб. Беззащитен. Когда проснёшься... Я не слушал. Позволил темноте забрать себя. Провалился в сон — глубокий, без сновидений, похожий на смерть. И всё равно услышал. Где-то далеко — наверху, снаружи, в мире, который не мог добраться до меня здесь — что-то двигалось. Что-то большое. Что-то, что искало. Искало нас. Глава 28: Сны Я видел сны. Не кошмары — или не совсем кошмары. Что-то среднее, что-то, что плавало на границе между ужасом и откровением. Я стоял на равнине. Голый — без скафандра, без оружия, без ничего. Серо-багровое небо простиралось надо мной, и я видел его ясно — яснее, чем когда-либо наяву. Слои чего-то живого, ворочающиеся в вышине. Глаза — десятки глаз — смотрящие вниз. И голос. Не шёпот — полноценный голос, идущий отовсюду сразу. Ты интересен нам, Алек. Я не мог говорить. Не мог двигаться. Только стоять и слушать. Миллиарды лет мы существуем. Миллиарды существ мы поглотили. Но ты — первый, кто причинил нам боль дважды. Взрыв. Огонь на собственной плоти. Мы не понимаем. Не понимаете? Мысль сформировалась сама — и существо услышало её, как будто я произнёс вслух. Нет. Мы знаем, что такое выживание. Знаем, что такое сопротивление. Но сжечь часть себя, чтобы остаться собой... это противоречит логике. Противоречит природе. Это называется свобода. Свобода. Слово повторилось — эхом, резонансом, тысячей голосов, пробующих его на вкус. Странное понятие. Мы — свободны. Мы — есть. Мы — будем. Какая ещё свобода нужна? Свобода выбирать. Кем быть. Что делать. Как умереть. Пауза. Долгая, давящая, заполненная тишиной, которая была громче любого крика. Мы начинаем понимать, — сказало существо наконец. — Вы — маленькие, смертные, хрупкие — цепляетесь за иллюзию контроля. За веру, что ваши решения что-то значат. Это... трогательно. Это человечность. Это слабость. Я хотел возразить — хотел закричать, что нет, что это сила, что именно эта «слабость» позволила мне выжить, сопротивляться, причинять боль бесконечности — но существо продолжило: Но мы можем работать со слабостью. Мы можем использовать её. Образы. Вспышки. Слишком быстро, чтобы осознать. Нвеке — её лицо, её руки, шрам на подбородке. Что-то менялось в ней — медленно, незаметно, клетка за клеткой. Я сам — моё тело, разложенное на составляющие, как препарат под микроскопом. Заражённые ткани, уцелевшие ткани, что-то среднее. Планета — вид сверху, из космоса. Маленькая, одинокая, затерянная на краю галактики. И где-то там — искра. Крошечная точка света. Сигнал. Да, — сказало существо. — Мы видим это. Сигнал бедствия. Автоматический. С вашего корабля — той его части, которую ты не уничтожил. Сигнал? «Герольд» — вернее, то, что от него осталось — всё ещё посылал сигнал бедствия? Они придут, — продолжало существо. — Другие. Много других. Мы видели это раньше. Один корабль падает — за ним приходит другой. Искать выживших. Исследовать. Понимать. Они придут за тобой, Алек. Холод. Ужас. Нет. Нет, они не должны приходить. Это ловушка. Существо заманивает их, как заманило нас. Верно. — Голос был мягким. Почти нежным. — Ты понимаешь. Ты знаешь, что случится. Вопрос в том — что ты сделаешь с этим знанием? Я проснулся. Рывком, судорожно хватая воздух. Сердце колотилось. Пот заливал глаза, несмотря на систему терморегуляции скафандра. — Алек? Голос Нвеке. Встревоженный. Я смотрел на неё — на её лицо, освещённое тусклым светом фонаря — и видел то, что показало мне существо. Клетки. Изменения. Процесс, который уже начался. — Сколько я спал? — спросил я. — Четыре часа. — Ты должна была разбудить меня через два. — Ты нуждался в отдыхе. Я сел. Голова кружилась, культя левой руки пульсировала тупой болью. — Нам нужно вернуться к кораблю. Нвеке уставилась на меня. — Ты рехнулся? Корабль взорвался. Ты сам его взорвал. — Не весь. — Я поднялся на ноги, опираясь о стену. — Какая-то часть уцелела. Там... там сигнал. Аварийный маяк. Он работает. — Это хорошо, разве нет? Если сигнал... — Нет. — Я посмотрел ей в глаза. — Не хорошо. Если за нами прилетят — они попадут в ту же ловушку. Мы должны отключить сигнал. — Или, — медленно сказала Нвеке, — мы можем дождаться их и рассказать, что здесь происходит. Предупредить. Логично. Разумно. Человечно. Но я видел её глаза — и в глубине этих глаз, там, куда не проникал свет фонаря, что-то двигалось. Что-то ждало. Она не та, за кого себя выдаёт. Голос был громче, чем раньше. Ближе. И — впервые — я не был уверен, что он лжёт. [КОНЕЦ ГЛАВ 25-28] СТАТУС ПОСЛЕ ГЛАВ 25-28: Сюжет: Алек пришёл в сознание — Нвеке нашла его, обработала раны, ампутировала остатки левой руки. Они укрылись в «мёртвой» пещере — участке планеты, уничтоженном огнём или чем-то подобным, где существо не может их чувствовать. Во сне существо показало Алеку, что с «Герольда» всё ещё идёт сигнал бедствия, и другие корабли скоро прилетят — прямо в ловушку. Существо также намекнуло, что Нвеке уже заражена. Состояние Алека: Физически: стабилизировался (относительно). Культя левой руки обработана, кровотечение остановлено. Заражение: неясно. Голоса стали тише в «мёртвой» зоне, но не исчезли. Кислород: ~15% (критический уровень) Психика: паранойя, недоверие к Нвеке, но также зависимость от неё. Состояние Нвеке: Утверждает, что выжила, притворившись мёртвой Тень на месте, руки выглядят нормально Существо намекает, что она заражена — правда или манипуляция? Локация: «Мёртвая» пещера — обожжённый участок планеты, где существо не может проникнуть. Новая угроза: Сигнал бедствия с «Герольда» всё ещё работает. Спасательная миссия прилетит — и попадёт в ту же ловушку. Снаряжение: Пустой пистолет Планшет Вэнь Аптечка (у Нвеке — содержимое неизвестно) Ключевые вопросы: Нвеке — союзник или угроза? Можно ли отключить сигнал бедствия? Сколько времени до прибытия спасателей? Глава 29: Выбор Мы смотрели друг на друга в тусклом свете фонаря. Нвеке — с её усталыми глазами, с тёмными кругами под ними, с этим шрамом на подбородке, который я помнил с первого дня, когда она присоединилась к отряду. Три года назад. Кессида-7. Она пришла на замену предыдущему медику — тому, которого разорвало осколочным снарядом прямо у меня на глазах. Три года. Я думал, что знаю её. — Алек. — Её голос был мягким, осторожным, как у человека, разговаривающего с диким зверем. — Ты слышишь себя? Ты предлагаешь отключить единственный шанс на спасение. — Это не спасение. Это приманка. — Для кого? — Для тех, кто прилетит за нами. Она молчала. Изучала меня — взглядом медика, оценивающего пациента. Зрачки, реакции, признаки психоза. — Откуда ты знаешь про сигнал? — спросила она наконец. Я открыл рот — и замер. Откуда? Сон. Существо показало мне во сне. Существо, которое хотело сломать меня, использовать, поглотить. С какой стати мне верить тому, что оно показало? Но... — Я видел, — сказал я. — Когда спал. Оно... показало мне. — Оно. Не вопрос. Констатация. — Существо. Планета. Называй, как хочешь. — Я потёр лицо здоровой рукой. Кожа была влажной, липкой от пота. — Оно говорит со мной. С самого начала. Сначала — снаружи, через имитации. Потом — изнутри, после заражения. — И ты веришь ему? — Нет. — Слово вырвалось резко, почти злобно. — Нет, я не верю. Но это не значит, что оно всегда лжёт. Иногда... иногда правда — лучшее оружие. Нвеке кивнула. Медленно, задумчиво. — Допустим, ты прав. Допустим, сигнал существует, и кто-то прилетит. Что ты предлагаешь? Вернуться к обломкам корабля, которые ты сам взорвал, и отключить маяк? — Да. — На территории существа. Без оружия. Без защиты. В твоём состоянии. — Да. Она подняла бровь. — Это самоубийство. — Возможно. — Тогда зачем? Зачем. Я думал об этом. Думал, пока лежал без сознания, пока шёл, опираясь на её плечо, пока сидел в этой мёртвой пещере, слушая шёпот голосов на границе восприятия. — Потому что если я этого не сделаю — погибнут другие. Много других. Спасательная команда. Их корабль. Может быть, ещё один — когда первые не вернутся. И ещё. И ещё. Пока существо не получит достаточно... топлива. Слово было горьким на языке. — Я не могу убить его, — продолжал я. — Понимаю это. Взрыв причинил боль, но не убил. Ничто не убьёт его — оно слишком большое, слишком старое, слишком... другое. Но я могу лишить его добычи. Могу предупредить тех, кто придёт после меня. — Как? — Записать сообщение. На планшет Вэнь. Оставить его там, где найдут. И отключить маяк, чтобы они не прилетели сюда вслепую. Нвеке молчала. Я видел, как она думает — видел движение мыслей за её глазами, как шестерёнки в сложном механизме. Она всегда была такой: аналитичной, расчётливой, способной принимать решения под огнём без тени сомнения. — Есть другой вариант, — сказала она наконец. — Какой? — Мы ждём здесь. В мёртвой зоне существо нас не достанет — ты сам это чувствуешь. Когда спасатели прибудут, мы выйдем, подадим сигнал, и... — И они сядут. И окажутся в ловушке. И существо получит ещё один экипаж. — Мы предупредим их. — Как? — Я почти рассмеялся. — Помашем руками и закричим «не садитесь»? У нас нет рации. Нет передатчика. Единственный способ связаться — через маяк на корабле. Пауза. — Ты уверен, что маяк ещё работает? Нет. Не уверен. Существо могло солгать. Могло показать мне то, что хотело показать, чтобы выманить из укрытия. Но если сигнал реален... — Я должен проверить, — сказал я. — Если маяк мёртв — вернусь сюда, и мы будем ждать. Если работает — отключу его и оставлю предупреждение. Нвеке смотрела на меня долго, не мигая. — Ты пойдёшь один? — Ты ранена. Позвоночник, ты говорила. И... Я не закончил. И я не знаю, могу ли тебе доверять. Она услышала. То, что я не сказал. Я видел это в её глазах — вспышку чего-то, быструю, как удар молнии. — Понятно, — сказала она ровно. — Ты боишься, что я — одна из них. — Я боюсь всего. Правда. Горькая, голая правда. — Я боюсь, что ты заражена. Боюсь, что я заражён. Боюсь, что это укрытие — ещё одна ловушка, и существо просто ждёт подходящего момента. Боюсь, что всё, что я делаю — часть его плана, и сопротивление бессмысленно. Я замолчал. Дышал. Считал вдохи. — Но страх — не причина останавливаться. Страх — это... это просто данные. Сигнал, что есть опасность. Вопрос в том, что ты делаешь с этим сигналом. Нвеке молчала. Потом — медленно, устало — кивнула. — Хорошо. Иди. Но если не вернёшься через... — она проверила хронометр, — через шесть часов, я пойду за тобой. — Нет. — Это не обсуждается. Её голос был твёрдым. Тот голос, который я слышал в полевых госпиталях, когда она приказывала солдатам лежать смирно, пока зашивала им раны. — Шесть часов, Алек. Потом я иду. Я хотел спорить. Хотел сказать, что она не должна рисковать, что один из нас обязан выжить, что... Но посмотрел в её глаза — и промолчал. Потому что там, в глубине, я видел то же самое, что чувствовал сам. Страх. Решимость. И что-то ещё, чему не было названия. — Шесть часов, — повторил я. И полез наверх, к выходу из пещеры. Глава 30: Конец начала Мир снаружи изменился. Не физически — небо было тем же серо-багровым, равнина простиралась во все стороны, почва пружинила под ногами. Но что-то в атмосфере стало другим. Тяжелее. Плотнее. Словно само пространство сгустилось, налилось ожиданием. Существо знало, что я вышел. Я чувствовал его внимание — взгляд сверху и снизу, давление на грани восприятия. Оно не атаковало. Не говорило. Просто смотрело. Ждало. Чего ты ждёшь? Мысль сформировалась сама — и я не понял, была ли она моей или ответом на чей-то вопрос. Кратер от взрыва был виден издалека — тёмное пятно на серой равнине, всё ещё дымящееся по краям. Я шёл к нему, стараясь не думать о том, что с каждым шагом приближаюсь к сердцу опасности. Культя левой руки пульсировала болью. Фантомные ощущения — пальцы, которых больше не было, сжимались в кулак, которого я не мог сжать. Нервы продолжали посылать сигналы в пустоту. Как существо, — подумал я. — Посылает сигналы в пустоту космоса. Ждёт ответа. Ждёт добычу. Час ходьбы. Полтора. Кратер становился ближе, детальнее. Я видел его края — оплавленные, почерневшие, похожие на губы раны в плоти планеты. Видел центр — стеклянную корку, образовавшуюся там, где температура превысила все мыслимые пределы. Видел обломки — фрагменты «Герольда», разбросанные вокруг, как кости выпотрошенного зверя. И видел кое-что ещё. Часть корабля — кормовая секция, оторванная при падении — лежала за пределами кратера. Покорёженная, обугленная, но относительно целая. И на её корпусе... Свет. Маленький, красный, мигающий. Маяк. Сигнал бедствия. Существо не солгало. Я остановился в десяти метрах от обломка, глядя на этот свет. Такой маленький. Такой незначительный. И такой смертоносный — для всех, кто услышит его и решит прийти на помощь. Отключи его. Голос. Мой? Или... Отключи — и предупреди. Я двинулся вперёд. Обломок был больше, чем казался издалека. Секция двигателей — массивная, утыканная соплами и топливными магистралями. Большая часть систем была мертва, но маяк — автономный, с собственной батареей — продолжал работать. Продолжал звать. Панель доступа была на боковой стенке. Я нашёл её, вскрыл, начал отключать провода... И замер. Позади меня — шорох. Не шаги. Не дыхание. Что-то другое — звук, которому не было названия в человеческом языке. Шелест плоти по плоти. Перетекание чего-то жидкого, живого. Я медленно повернулся. Оно стояло в пяти метрах от меня. Не Йенсен. Не Вэнь. Не девочка с Кессиды. На этот раз существо не притворялось. Масса. Чёрная, блестящая, постоянно меняющаяся. Из неё выступали формы — руки, лица, что-то похожее на глаза — и втягивались обратно. Она пульсировала, дышала, жила — со всей очевидностью, со всей неопровержимостью. И из неё смотрели глаза. Десятки глаз. Разных — человеческих и нечеловеческих, знакомых и чужих. Я узнал некоторые из них: Йенсен, Штерн, Ковач, Вэнь. Мои товарищи. Те, кого существо поглотило. Они смотрели на меня. Они видели меня. — Алек. Голос был хором — сотни голосов, говорящих в унисон. Высокие и низкие, мужские и женские, человеческие и... нет. — Ты пришёл. Я отступил на шаг. Спина упёрлась в корпус обломка. — Ты боишься. — Это не был вопрос. — Но ты не бежишь. Почему? Мой рот открылся. Закрылся. Открылся снова. — Потому что... некуда. — Правильно. Существо сделало движение — не шаг, что-то другое. Часть его массы выплеснулась вперёд, как волна, и откатилась назад. Расстояние между нами сократилось на метр. — Ты понимаешь. Наконец-то понимаешь. Бегство — иллюзия. Сопротивление — иллюзия. Есть только мы — и то, чем ты станешь. — Я не стану частью тебя. — Ты уже часть. — Из массы выдвинулась рука — почти человеческая, серая, с длинными пальцами. Указала на мою культю. — Мы внутри тебя. Ты уничтожил часть нас — и часть себя. Но мы остались. Мы всегда остаёмся. Правая рука. Я посмотрел на неё — и увидел. Под кожей, едва заметно, что-то двигалось. Тёмные нити, ползущие от кончиков пальцев к запястью. Медленно. Неумолимо. Заражение не остановилось. Оно просто... замедлилось. — Мы дали тебе время, — сказало существо. — Время понять. Время принять. Время... полюбить то, чем ты станешь. — Я никогда... — Ты уже начал. Из массы выступило лицо. Знакомое. Слишком знакомое.