Последний Учиха: Возродиться из пепла

Смерть оказалась не страшной. Просто темнота, а потом свет — яркий, белый, слепящий. Антон зажмурился, а когда открыл глаза, обнаружил, что сидит на чём-то мягком, похожем на дорогой диван. Белая комната. Белый стол. Белый стул под ним. И белый свет, льющийся отовсюду и ниоткуда. Всё было стерильно-чистым, правильным — как операционная, только без запаха медикаментов.

— Кофе будешь? — раздался ленивый голос.

Напротив сидел мужик. Лет сорока, небритый, в мятой рубашке, которая когда-то была белой, а теперь приобрела устойчиво-серый оттенок офисной многоразовости. В руках он держал такую же мятую кружку, из которой поднимался пар. Под глазами залегли тёмные круги — то ли от недосыпа, то ли от вечной усталости всемогущества.

— Ты... Бог?

— Ага. — Мужик отхлебнул кофе, поморщился, поставил кружку на стол. — Слушай, тут такое дело. Ошибка вышла.

— Какая ошибка?

— Ты не должен был умереть. — Бог говорил буднично, как менеджер техподдержки, объясняющий сбой в тарифе. — Пьяный водитель, красный свет, ты читал на ходу, наушники в ушах — сам понимаешь. Механизм запущен, назад не отмотать. Приношу извинения за доставленные неудобства.

Антон смотрел на Бога и пытался осознать. Тридцать два года. Работа, которую он ненавидел до зубного скрежета. Ипотека, которую платил с тоской. Начальник-дурак, коллеги-бездари. Вечера за аниме и фанфиками, когда можно было сбежать из этой серости в миры, где всё по-настоящему, где есть сила, приключения, смысл. Мечты о том, как было бы здорово оказаться там, среди всего этого.

— То есть я... того?

— Того. — Бог кивнул. — Но поскольку это производственная ошибка, полагается компенсация. Перерождение. Любой мир на выбор, память сохраним, можем даже бонусов накинуть. Что скажешь?

У Антона перехватило дыхание. Точнее, перехватило бы, если бы у него сейчас было дыхание. Любой мир. Любой.

— А бонусы? — спросил он первое, что пришло в голову.

— Стандартный пакет: знание языков, базовая адаптация к миру, сохранение памяти. — Бог загибал пальцы. — Если хочешь что-то сверх — проси, но без фанатизма. Джиннов с тремя желаниями здесь нет.

— А в теле сохранятся способности оригинала? Ну там, таланты, генетика, всё такое? Чакра там, если в Наруто?

— Сохранятся. — Бог усмехнулся. — Ты получишь тело со всем, что в него заложено природой и воспитанием. Память, навыки, таланты, потенциал — всё твоё. Кроме воспоминаний — их придётся завоёвывать самому. Но физическая база — да, наследуешь полностью.

Антон кивнул. Сердце забилось чаще — если бы оно у него сейчас было. Он начал перебирать варианты, лихорадочно переключаясь между мирами, как по каналам телевизора.

Гарри Поттер? Магия — круто, но мир скучноват, техника там — палочкой помахал, и всё. Да и Волдеморт — так себе злодей.

Игра престолов? Слишком грязно, слишком реалистично, никакой суперсилы.

Блич? Ичиго сильный, но концепция душ – шанс разоблачения.

А потом в голове всплыло оно. Наруто.

Мир шиноби. Чакра. Дзюцу. Шаринганы, риннеганы, бьякуганы. Хвостатые звери. Акацуки. Четвёртая война. Столько всего, столько возможностей. И система силы — понятная, прозрачная: тренируешься — становишься сильнее. Техники учишь — мощнее становишься. Глаза прокачиваешь — вообще красота.

— Наруто, — выдохнул Антон.

Бог даже бровью не повёл. Будто каждый день отправлял людей в аниме.

— Конкретнее. Персонаж, время, место.

— Саске Учиха. — Слова вылетали сами, даже не приходилось думать. Он столько раз представлял это, столько раз писал в комментариях «я бы в Саске вселился и всё исправил», столько раз спорил на форумах, что знает, как лучше поступить в той или иной ситуации. Мечты сбываются. — В ночь резни клана.

— Хороший выбор. — Бог застучал пальцами по воздуху, и в воздухе загорались синие строчки, которые он читал и тут же гасил. — Сильный клан, перспективный персонаж, куча экранного времени. Шаринган, клановые техники, потенциал уровня демона. Сейчас проверим состояние реципиента... Ага, вот. Учиха Саске, семь лет. Время вселения — идеальное. Только что пережил резню клана, потерял сознание от болевого шока и кровопотери. Душа временно не контролирует тело. Заходи — не хочу.

Антон молчал, переваривая. Семь лет. Тело ребёнка. Ну ничего, вырастет. Главное — шаринган. Главное — сила. Главное — он будет жить. И не просто жить, а жить правильно.

— Почему именно Саске? — спросил Бог с лёгким любопытством, помешивая кофе. — Обычно выбирают Наруто. Главный герой, все дела.

— Саске круче, — пожал плечами Антон. — Шаринган — это сила. Клан Учиха — это легенда. У него трагическая история, падение и искупление, тьма и свет. Интересный персонаж. Наруто — попса, герой по шаблону. А Саске — это стиль. Плюс глаза прокачаются до вечного, риннеган потом получит — вообще имба. Я хочу быть сильным. А Саске даёт этот потенциал.

— Ну-ну. — Бог допил кофе. — Счастливого пути.

Он уже открывал портал — белую воронку, в которой кружились звёзды, переливаясь всеми цветами радуги. Оттуда тянуло холодом и чем-то ещё, чему Антон не мог подобрать названия.

— И да, забудь про ту машину. — Бог поднял кружку, будто тост. — Там было быстро. Обещаю.

— Погоди... — Антон спохватился. — А душа оригинала? Она же...

— Какая душа? — Бог пожал плечами. — Ребёнок в отключке, шок, кровопотеря. Может, очнётся, может, нет. Не бери в голову. Давай, не тяни.

Портал засосал его.

Последнее, что он увидел — равнодушное лицо Бога, который уже смотрел куда-то в сторону, будто его ждали другие дела.

Антон полетел вниз. В темноту. В холод. В запах, который ещё не знал, но который запомнит навсегда.

Я буду Саске Учиха, — думал он в полёте, и мысли путались от восторга. — У меня будет шаринган. Я стану сильнейшим. Я буду жить. Жить в кайф, без ипотек, без дурацкой работы, без этого бесконечного понедельника. С силой, с уважением, с крутым будущим. Девушки там красивые, приключения, битвы.

Я буду жить.

Он не думал о душе ребёнка. Какая разница? Рассосётся.

Первое, что он почувствовал — холод.

Холод камня под щекой. Не просто прохлада, а высасывающий тепло, промозглый холод, какой бывает только от камня, на котором лежали мёртвые тела. Казалось, сам воздух здесь пропитан смертью, и она проникает в каждую клетку.

Холод дождя на лице — мелкие колючие капли хлестали без остановки, заливали глаза, стекали за шиворот, смешиваясь с потом и кровью. Дождь барабанил по крышам, по камням, по трупам — монотонный, бесконечный, равнодушный.

Холод внутри — это тело, чужое, маленькое, слабое, всё ещё хранило тот особенный холод, который приходит только со смертью близких. Когда видишь их мёртвыми и понимаешь, что больше никогда не прижмёшься, не согреешься, не услышишь голоса.

Он лежал на боку на мокрой дороге, скорчившись, поджав ноги к животу — поза эмбриона, поза защиты. Тело не слушалось. Оно было ватным, чужим, неподъёмным. Каждая мышца, каждая косточка этого семилетнего тела кричала от боли и истощения. Словно по нему проехались катком, а потом забыли подобрать.

Второе — боль.

Плечо горело огнём. Левая сторона тела отзывалась вспышками агонии при каждой попытке пошевелиться. Рана была глубокой — он чувствовал это по тому, как кровь всё ещё сочилась, смешиваясь с дождевой водой и растекаясь по камням тёплой липкой лужей. Эта лужа под ним всё росла, и он смутно понимал, что если ничего не сделать, если не встать, не дойти до помощи — кровь вытечет вся. Ребёнок истекал кровью. Его ребёнок. Его тело.

Третье — запах.

Запах смерти.

Он читал про него в книгах. Смотрел в фильмах с выключенным звуком. Думал, что представляет, что может вообразить, как это — пахнет смерть. Он не представлял ничего.

Запах был густой, сладковатый, тошнотворный. Он оседал на языке, на нёбе, в горле. Он проникал в лёгкие с каждым вдохом и не выходил обратно, смешиваясь с воздухом, становясь его частью. Это пахла кровь. Много крови. Кровь целого клана.

Антон с усилием разлепил веки.

Рядом, в нескольких сантиметрах от его лица, лежала женщина.

Красивая. Даже мёртвая — красивая. Длинные чёрные волосы разметались по мокрым камням, тёмные глаза смотрели в серое дождливое небо, и на губах застыла странная полуулыбка, будто она видела что-то хорошее перед тем, как уйти. Кимоно, белое с синим, было залито кровью — огромное тёмное пятно расползлось от груди до пояса, пропитало ткань насквозь и уже начало темнеть по краям. Рука, ещё не остывшая, лежала рядом с его щекой, и он чувствовал исходящее от неё тепло — последнее тепло мёртвого тела.

Микото Учиха. Мать Саске.

Антон смотрел в её мёртвые глаза и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не мог дать названия. Не страх. Не ужас. Азарт. Он здесь. Он сделал это. Он в теле Саске, а мать Саске мертва — и это значит, что точка входа идеальная, момент выбран правильно, всё идёт по плану.

Он медленно повернул голову. Тело слушалось плохо, каждое движение отзывалось болью в плече, но он должен был увидеть.

Квартал Учиха.

Дома с выбитыми окнами. Стёкла хрустели под ногами — он не слышал этого сквозь шум дождя, но видел осколки, разбросанные по дороге, сверкающие в свете редких уцелевших фонарей. Разбитые фонари, валяющиеся на земле, перевёрнутые тележки, сорванные с петель двери, вывороченные с корнем кусты. И всюду — трупы.

Мужчины, женщины, старики, дети. Он видел детей, совсем маленьких, лет пяти, которые лежали рядом со взрослыми, и у всех были чёрные волосы, у всех были закрытые глаза, у всех была кровь. Они лежали на дороге, на порогах домов, в лужах, которые становились всё шире под дождём. Дождь смывал кровь, но она всё текла и текла из-под тел, растекаясь по камням, смешиваясь с водой и образуя багровые ручьи, которые стекали в канавы. Казалось, этому не будет конца.

Антон сглотнул. Во рту было солёное и металлическое. Кровь. Его кровь. Кровь этого тела. Уже не важно.

— Я жив, — прошептал он вслух. Голос вышел тонкий, детский, с хрипотцой. — Я жив. Я в Саске. Я сделал это.

Эйфория ударила в голову, перекрывая боль, перекрывая запах, перекрывая всё. Он жив. Он получил второй шанс. Он будет жить. Жить в кайф.

Он представил, как будет просыпаться в этом теле каждое утро. Как будет тренироваться, становиться сильнее. Как будет стоять на вершине, окружённый уважением и силой. Девушки будут вешаться на шею, враги будут дрожать, друзья — восхищаться. Все эти годы тоски по нормальной жизни — к чёрту. Теперь у него будет жизнь, о которой мечтают миллионы.

Он попытался сесть.

И в этот момент внутри него что-то взорвалось.

Боль была другой. Не физической — душевной.

Она пришла ниоткуда и заполнила всё. Сознание Антона дёрнулось, вывернулось наизнанку, и вдруг он перестал чувствовать тело. Руки, ноги, камень под щекой, дождь на лице — всё исчезло. Он был только сгустком воли, точкой в бесконечной тьме.

— Ты кто? — спросил голос.

Голос звучал прямо в том, что было сейчас его сознанием. Тонкий. Детский. Дрожащий от ярости.

Тьма вокруг него сгустилась, и Антон увидел.

Они стояли посреди чёрной воды. Вода была густая, тёмная, и в ней что-то отражалось — он не сразу понял, что это лица. Лица мёртвых. Они смотрели отовсюду, из глубины, с берегов этой странной реки, которая текла в никуда. Их глаза были пусты, но направлены на него. Сотни глаз. Сотни мёртвых Учиха. Они молчали. Они просто смотрели.

А прямо перед ним, в нескольких шагах, стоял ОН.

Мальчик. Лет семи. В серой пижаме, залитой кровью — огромные тёмные пятна покрывали грудь, живот, рукава. Чёрные волосы торчали в разные стороны, слипшиеся от крови и дождя. Глаза — огромные, чёрные, дикие — смотрели прямо в душу. В них не было страха. Только ярость. Такая чистая, такая абсолютная ярость, какой Антон никогда в жизни не видел.

— Ты кто? — повторил мальчик. Голос срывался в хрип, но не ломался. — Ты что влез в меня?

Саске Учиха. Хозяин этого тела. Живой. Настоящий.

Не рассосался.

Мысль была холодной, как тот самый камень, на котором лежало тело.

Не рассосался, сука.

Антон собрался. Он взрослый мужик. Он сильнее. Он справится с семилетним ребёнком.

— Я тот, кто теперь здесь будет, — сказал он. Спокойно. Уверенно. — А ты — тот, кто отсюда выйдет.

Саске не понял слов. Но понял интонацию. Дети чувствуют такие вещи.

— Убирайся, — прошипел он. — Это моё тело. Моё. Убирайся!

— Не уйду.

Антон шагнул вперёд. В пространстве души это было движением воли, и тьма вокруг них дрогнула. Он просто двинулся на Саске.

Саске отшатнулся. Чёрная вода под его ногами всколыхнулась, и лица мёртвых в ней исказились — они сморщились, будто от боли, но не проронили ни звука.

— Не подходи!

— Слушай сюда, мелкий. — Антон подошёл ближе. Ещё ближе. Он видел, как мальчик дрожит всем телом, как сжимает кулаки, как его маленькая грудь вздымается от частого дыхания. — Твой клан вырезан. Твои родители мертвы. Тебе здесь больше нечего делать. Ты умрёшь здесь, на дороге, от потери крови. А я — не умру. Я могу встать. Могу дойти до деревни. Могу жить. Так что уступи.

Саске смотрел на него. В чёрных глазах плескалось что-то, чему Антон не мог дать названия. Не страх. Не ненависть. Что-то другое.

— Ты хочешь моё тело, — сказал Саске тихо. Не спросил — утвердил.

— Да.

— Чтобы я умер.

— Да.

— А я не хочу умирать.

Саске шагнул вперёд.

И чёрная вода вокруг них взметнулась стеной.

Антон не ожидал сопротивления.

Он думал, что детская душа просто рассосётся, как само собой разумеющееся. Что Саске — просто пустая оболочка, которую можно занять. Что всё будет как в фанфиках — раз, и готово.

Но Саске не рассосался.

Саске вцепился в него мёртвой хваткой.

— Уходи! — кричал мальчик, атакуя его чем-то, чему Антон не знал названия. Это была не сила, не техника, не магия. Это была просто воля. Чистая, концентрированная воля семилетнего ребёнка, у которого отняли всё и который отказывался отдавать последнее.

Антон почувствовал, как его собственное сознание сжимается под этим напором. Это было похоже на попытку плыть против течения в ледяной реке — силы уходили с каждой секундой, руки слабели, дыхание сбивалось.

— Отвали! — заорал он, отбиваясь.

Он был старше. Он был опытнее. Он знал, как устроен мир. Но Саске был у себя дома. И за его спиной стояли они — мёртвые, молчаливые, смотрящие.

Так не пойдёт, — подумал Антон. — Силой его не взять. Надо по-другому. Надо давить знанием. Он же ребёнок, он испугается неизвестности.

Он перестал сопротивляться и заговорил.

— Послушай, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Давай рассуждать логически. Ты сейчас слабый, раненый, истекаешь кровью. Если я уйду — ты, может, и выживешь, а может, и нет. А я могу уйти прямо сейчас. Могу взять контроль над телом, дойти до деревни, вызвать помощь. Ты останешься жив. Мы оба останемся живы.

Саске замер. Вода вокруг него чуть успокоилась.

— Оба? — переспросил он. — Как — оба?

— Ну... — Антон замялся. Он не знал, можно ли жить вдвоём в одном теле. Но врать было нужно. Врать, чтобы выиграть время, чтобы ослабить хватку этого мелкого. — Пока не знаю. Но можно попробовать. Я не хочу тебя убивать. Я просто хочу жить. Понимаешь? Я тоже хочу жить.

Саске молчал. Смотрел на него своими чёрными глазами.

— Ты врёшь, — сказал он наконец.

— Не вру!

— Врёшь. Я чувствую.

— Я хочу жить! — Антон почти кричал. — Я уже умер один раз! Мне дали второй шанс! Я не хочу умирать снова!

— А я не хотел, чтобы они умирали, — тихо ответил Саске. — Но они умерли.

Вода всколыхнулась. Лица мёртвых стали ближе.

— Я понимаю, — быстро сказал Антон. — Я понимаю твою боль. Правда. Но я могу помочь. Я знаю, кто это сделал. Я знаю про твоего брата. Я знаю всё про будущее. Дай мне шанс, и я всё тебе расскажу.

Саске смотрел на него. В его глазах появилось что-то новое. Не доверие — любопытство.

— Про брата? — переспросил он. Голос дрогнул. — Ты знаешь про Итачи?

— Да. — Антон почувствовал, что лёд тронулся. — Я знаю, почему он это сделал. Я знаю, что он не просто так... это сложно. За ним стояли другие люди. Старейшины деревни. Они приказали ему уничтожить клан.

— Зачем?

— Боялись. Думали, что клан Учиха хочет захватить власть. Итачи пошёл на это, чтобы спасти тебя. Чтобы ты жил.

Саске молчал. Его маленькое лицо было неподвижно.

— Ты врёшь, — сказал он тихо.

— Не вру!

— Врёшь. Итачи не мог... он не мог любить меня. Он убил их всех. Я видел. Своими глазами. Маму. Папу. Всех.

Голос мальчика сорвался. Впервые за всё время. Антон увидел, как по щеке Саске скатилась слеза — здесь, во внутреннем мире, она была не водой, а чем-то другим, тёмным и тяжёлым.

— Я знаю, — мягко сказал Антон. — Я знаю, как это больно. Но это правда. Всё, что он делал — он делал ради тебя. Он любил тебя.

Саске смотрел на него. В глазах плескалась буря.

— Если ты знаешь всё... — начал он. — Зачем тебе моё тело? Почему ты не можешь просто рассказать и уйти?

Антон замер.

Вопрос был правильный. И ответ был уродливым.

— Я... я не могу уйти, — сказал он. — Если я уйду из твоего тела — я умру. По-настоящему. Мне не дадут второго шанса.

— Значит, ты останешься здесь. А я умру.

— Мы можем попробовать жить вместе...

— Врёшь. — Саске покачал головой. — Я чувствую. Нельзя вместе. Один умрёт. Ты хочешь, чтобы умер я.

Антон молчал.

— Ты говоришь про Итачи, — продолжал Саске. — Про то, что он меня любил. Про то, что я должен понять. А сам пришёл убить меня. Ты — такой же, как он. Только хуже. Он хотя бы не притворялся, что хочет мне помочь.

— Я не притворяюсь! — взорвался Антон. — Мне плевать на твоего Итачи! Мне плевать на твой клан! Я просто хочу жить! Понимаешь? Жить! Дышать, есть, спать, видеть солнце! Я не хочу в никуда!

Саске смотрел на него.

— Тебе плевать на клан, — повторил он. — Ты сам сказал.

— Да плевать! Что я, должен всех ваших Учиха поимённо знать? Они мёртвые! Какая разница?

— Для меня — разница.

Вода вскипела.

— Уходи.

— Нет.

— УХОДИ!

Удар был такой силы, что Антона отбросило назад. Он едва устоял на ногах в этом странном пространстве.

— Да послушай ты, щенок! — заорал он в ответ, поднимаясь. — Мне плевать на твой клан! Плевать на твою месть! Плевать на твоего брата! Я хочу жить! Понимаешь? ЖИТЬ! Дышать, жрать, трахаться, кайфовать! У меня там, в прошлой жизни, ничего не было! Работа говно, денег нет, будущего нет! А здесь — всё есть! Сила, уважение, крутой мир! Я не отдам это тебе!

Саске смотрел на него.

— Тебе плевать на клан, — повторил он. — Ты сам сказал.

— Да! Плевать!

— Тогда зачем тебе тело Учиха?

Вопрос повис в воздухе.

— Что? — не понял Антон.

— Ты хочешь тело Учиха. Но Учиха — это не только глаза и сила. Учиха — это память. Это долг. Это клан. Ты хочешь взять тело, но не хочешь брать то, что с ним идёт. Так не бывает.

— Да плевать я хотел на ваши традиции! Мне нужна сила!

— Сила без памяти — пустота. Ты не выдержишь. Ты не сможешь нести их. Они тяжелее, чем ты думаешь.

Антон не понял. Но почувствовал.

Лица в чёрной воде — они смотрели. Сотни глаз. И в этих глазах не было угрозы. Только вопрос.

Кто ты?

Зачем ты здесь?

Почему ты хочешь забрать нашего мальчика?

— Я просто хочу жить! — закричал он им. — Что в этом плохого? Жить!

Но они молчали. Они просто смотрели.

— Заткнитесь! — заорал он. — Вы мёртвые! У вас нет голоса!

Но голоса звучали. Не снаружи — внутри. Они шептали, переплетались, накладывались друг на друга. Слова, обрывки фраз, имена.

Микото... Фугаку... Итачи... Саске...

— Заткнитесь!

Ты не знаешь их. Ты не знаешь нас. Ты чужой.

— Да плевать я хотел! Я буду жить! Слышите? БУДУ!

Он рванул вперёд.

Антон вцепился в Саске. Не руками — волей. Всем своим отчаянием, всей своей жаждой жизни, всей злостью на несправедливость этого мира. Он сжимал сознание мальчика, пытаясь вытеснить его, разорвать, уничтожить.

Саске кричал.

— НЕТ! НЕ ОТДАМ! НЕ ОТДАМ!

Чёрная вода вокруг них бурлила, вздымалась волнами, обрушивалась сверху. Лица мёртвых искажались, но молчали. Они только смотрели.

— Отдай! — орал Антон. — Тебе всё равно! Ты ребёнок! Ты ничего не понимаешь! А я понимаю! Я знаю, как жить! Я знаю, как стать сильным! Я сделаю всё лучше, чем ты!

— НЕТ!

— Да!

Он давил. Саске слабел. Антон чувствовал это — воля мальчика таяла под его напором. Ещё немного, и он сломается.

— Мама... — прошептал Саске. — Папа...

— Они мёртвые! Забудь! Живи для себя!

— Я не могу забыть...

— Сможешь! Все забывают! Все живут дальше! И ты будешь жить — во мне!

Саске поднял голову. В его глазах больше не было ярости. Только чёрная, холодная пустота.

— Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Они не уходят. Они всегда со мной. Если я уйду — они уйдут. Навсегда.

— И что с того?

— А то, что я не хочу, чтобы они уходили. Я хочу помнить. Я хочу, чтобы они были. Даже так — мёртвыми, в моей голове, в моей боли. Но были.

Антон замер.

— Ты хочешь жить, — продолжал Саске. — Я понимаю. Я тоже хочу жить. Но ты хочешь жить вместо меня. Это разные вещи.

— Какая разница?!

— Разница в том, что ты не будешь их помнить. Ты не будешь их чувствовать. Для тебя они — пустое место. А для меня — всё.

Антон смотрел на него и вдруг понял, что проигрывает.

Не потому что Саске сильнее. А потому что у Саске есть то, чего у Антона никогда не было. Двести тридцать семь причин не сдаваться. Двести тридцать семь жизней, которые продолжались в нём.

— Ты спрашивал, какая разница, — голос Саске стал твёрже. — Разница в том, что я — Учиха. А ты — никто. Ты просто хочешь украсть чужую жизнь. А я — защищаю свою. И их.

Он шагнул вперёд. Лица мёртвых шагнули вместе с ним.

— Уходи.

— Нет...

— УХОДИ!

Вода обрушилась на Антона.

Он тонул.

Чёрная вода заполняла рот, нос, лёгкие — хотя здесь не было лёгких, была только душа. Чужая боль, чужая память, чужая воля давили со всех сторон.

— НЕТ! — заорал он, вырываясь. — Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ! НЕ ХОЧУ!

Он видел лица мёртвых. Они смотрели на него пустыми глазами, и в этих глазах не было ничего. Ни ненависти. Ни жалости. Только вопрос.

Кто ты?

Зачем ты здесь?

Почему ты хочешь забрать нашего мальчика?

— Я просто хочу жить! — закричал он им. — Что в этом плохого? Жить!

Но они молчали. Они просто смотрели.

Антон бился в воде. Он вспоминал свою жизнь — маму, которая пекла пироги по воскресеньям; папу, с которым они смотрели хоккей; кошку Маньку, которая спала у него на коленях; друзей, с которыми они пили пиво по пятницам; работу, которую он ненавидел, но которая давала деньги. Всё это было. Всё это была его жизнь. Обычная, скучная, но ЕГО.

— НЕ ОТДАМ! — заорал он. — НЕ ОТДАМ! ЭТО МОЯ ЖИЗНЬ! МОЯ!

Он рванулся в последний раз. Собрал всё, что у него было — все воспоминания, всю боль, всю злость, всё отчаяние человека, который уже один раз умер и не хотел умирать снова. Он ударил этой волной в Саске, вложив в удар всё.

Саске пошатнулся. Лица мёртвых дрогнули.

— Ты... — выдохнул Саске. — Ты сильный...

— Я ХОЧУ ЖИТЬ! — заорал Антон. — ТЫ СЛЫШИШЬ? ЖИТЬ! Я БУДУ ЖИТЬ! В ТВОЁМ ТЕЛЕ! И ПЛЕВАТЬ Я ХОТЕЛ НА ТВОЙ КЛАН! НА ТВОЮ МЕСТЬ! НА ТВОИХ МЁРТВЫХ! ОНИ МНЕ НИКТО! А Я — ЭТО Я! И Я НЕ УЙДУ!

Саске смотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, не уважение, просто понимание.

— Ты прав, — сказал он тихо. — Ты хочешь жить. И ты борешься. Я вижу.

Антон замер.

— Но я тоже хочу жить. И я тоже борюсь. И за мной — они.

Вода поднялась.

— Прости.

— НЕТ! НЕ СМЕЙ! НЕ СМЕЙ МЕНЯ...

Вода обрушилась.

Антон тонул.

Он чувствовал, как его «я» тает, растворяется, уходит. Воспоминания о маме бледнеют, становятся чужими. Папа, кошка, друзья — исчезают. Работа, бывшая девушка, мечты — утекают сквозь пальцы.

— НЕТ! — заорал он в последний раз. — НЕТ! НЕ ХОЧУ! НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ! МАМА! МА-МА!

Голос сорвался в хрип.

Он уходил.

— ЧЁРТ! ЧЁРТ! ЧЁРТ! ПРОКЛЯТЫЙ МАЛЫШ! ЧТОБ ТЫ СДОХ! ЧТОБ ТЫ СГНИЛ! ЧТОБ ТВОЙ БРАТ ТЕБЯ...

Он захлёбывался собственной злостью, собственным отчаянием. Он проклинал всё — Бога, который его обманул, Саске, который не сдался, этот мир, который его убивал.

— СУКИ! ВСЕ ВЫ СУКИ! Я ЖИТЬ ХОТЕЛ! ПРОСТО ЖИТЬ! НЕ ВАМ МЕНЯ...

Тьма сомкнулась.

Последнее, что он увидел — чёрные глаза мальчика, смотрящие на него без ненависти. Просто смотрящие.

А потом — ничего.

Саске стоял один.

Чёрная вода успокоилась. Лица мёртвых медленно опускались обратно в глубину, теряя очертания, растворяясь в темноте. Тишина была такой полной, что он слышал, как бьётся его собственное сердце — там, снаружи, в настоящем мире.

Чужак исчез.

Саске не знал, кто это был. Откуда взялся. Почему ушёл. Он чувствовал только одно — в его теле снова было пусто. Только он. Только его память. Только его боль.

Он опустился на колени в чёрную воду. Руки дрожали. Всё тело дрожало.

— Мама, — прошептал он. — Папа...

Ответа не было.

Но они были здесь. В воде. В лицах. В тишине. Они всегда будут здесь.

Саске закрыл глаза и провалился обратно в своё тело.

Холодный камень. Дождь. Запах.

Саске открыл глаза.

Он лежал на боку на мокрой дороге, и дождь хлестал прямо в лицо. Тело болело так, что хотелось выть, но сил на вой не было. Только тихий, сдавленный стон вырвался из груди.

Он попытался пошевелиться — и не смог. Руки не слушались, ноги были ватными, перед глазами всё плыло. Рана в плече пульсировала болью, и он чувствовал, как кровь всё ещё сочится, хотя, кажется, медленнее, чем раньше. Может, потому что её уже почти не осталось.

Саске повернул голову.

Рядом лежала мама. Её глаза были открыты, и дождь падал прямо в них. Она не моргала. Никогда больше не будет моргать.

Саске смотрел на неё долго. Очень долго для семилетнего мальчика. Потом перевёл взгляд на отца. Тот лежал чуть поодаль, уткнувшись лицом в камень.

— Папа, — сказал он тихо. Голос был слабым, почти неслышным.

Ответа не было.

Саске попытался подняться. Рука подвернулась, он упал обратно на камень, ударившись подбородком. Во рту стало солёное — новая кровь или старая, уже не разобрать.

Он снова попытался встать. Медленно, с нечеловеческим усилием, приподнялся на локте. Потом на колени. Мир качался, плыл, распадался на куски.

Он увидел их всех. Квартал Учиха. Разрушенные дома. Мёртвые тела. Лужи крови, которые дождь не мог смыть. Двести тридцать семь человек.

Все, кого он любил.

— Я... — прошептал он. — Я буду...

Сознание мигнуло.

Саске почувствовал, как тело теряет последние силы. Как мир темнеет по краям. Как боль отступает, сменяясь странным, пугающим безразличием.

Он падал.

Последнее, что он увидел — серое дождливое небо над головой.

А потом — темнота.

Где-то вдалеке, за поворотом дороги, замелькали огни факелов. Зазвучали голоса. Анбу и медики, посланные на проверку квартала после сообщения о взрывах и криках, бежали по мокрой дороге, перепрыгивая через трупы.

— Сюда! — крикнул кто-то. — Ребёнок! Живой!

Маленькое тело в серой пижаме, залитой кровью, подняли с камней. Проверили пульс. Слабый, но есть.

— Быстро в госпиталь! Он теряет сознание!

Саске уносили прочь от мёртвых, к огням, к теплу, к новой жизни, в которой не будет никого из тех, кого он любил.

Он не чувствовал этого.

Он был в темноте.

А в темноте было пусто.