Последний ворон

Детский дом. Утро.

Холодина собачья. Я проснулся от того, что дыхание паром выходило — прямо в комнате. Рунические лампы в коридоре мигали, будто умирали. Паровое отопление снова сломалось. Или его опять отключили, чтобы сэкономить. Кому какая разница?

Звонок. Громкий, жестокий. Матушка Евдокия уже топала по коридору, палка стучала как молоток. «Подъём! Живо!» — орала она. Голос как у сержанта. Я вскочил. Знал правило: опоздаешь — останешься без завтрака. А завтрак тут и так паршивый.

Одевался быстро. Рубаха застиранная, штаны с заплатками. Вокруг другие дети тоже ворочались, кто-то кряхтел. Все молчали. В детдоме не принято болтать по утрам. Сил нет.

В столовую шёл осторожно. Главное — не попасться на глаза Грише Волкову. Четырнадцать лет, но выглядит на все шестнадцать. Здоровый, злой, любит мучить младших. Рядом с ним всегда двое дружков — Ваня и Сашка. Они смеются над его шутками, бьют тех, на кого он укажет. Классическая банда мудаков.

Я научился быть невидимкой. Сиди тихо, не высовывайся — проживёшь дольше. Работало отлично. До этого утра.

Столовая воняла кислой кашей. Деревянные столы, скамейки, всё облупленное. Гриша с дружками занял лучшее место — у окна, где теплее. Младшие держались подальше, как от чумы. Я взял миску, сел в дальний угол. Каша жидкая, с какими-то соломинками. Вилка скользит, будто в луже. Но есть надо — следующая еда только в обед.

Тут Гриша подозвал маленького мальчика. Рыжик, лет шесть, с кудрявыми рыжими волосами. В руках у него кусок хлеба. Небольшой, но для него — целое сокровище.

Я сразу понял, что будет. Гриша всегда так делает. Вчера у Степана яблоко отобрал. Степан потом весь день с синяком ходил — не отдал сразу, попытался отстоять.

Гриша встал. Дружки тоже. Рыжик замер, как кролик перед волком.

— Дай хлеб, котёнок — Гриша протянул руку.

Рыжик отдал. Руки у него дрожали. Гриша сжал хлеб в кулаке, усмехнулся:

— Спасибо, малыш. Иди.

Рыжик ушёл. Почти бежал. А Гриша сел обратно и начал жрать чужой хлеб.

Я молчал. Всегда молчал в таких случаях. Не твоё дело — не лезь. Правило выживания. Но сегодня каша в горле застряла. Смотрел на Рыжика — он сидел за своим столом, пустые руки на коленях.

И я не выдержал.

— Герой, блин — пробормотал я. Вроде тихо. Но Гриша услышал.

Он повернул голову. Медленно. Глаза чёрные, злые. Встал и пошёл ко мне. Ваня и Сашка переглянулись, ухмыльнулись.

— Ты что-то сказал? — Гриша навис надо мной.

Надо было сказать "нет". Опустить глаза, промолчать. Но язык сам поехал:

— Говорю, здорово у тебя получается. Хлеб у шестилетки отнять. Сильный, наверное.

Гриша присел на корточки. Лицо близко. Пахло кислым.

— Новенький?

— Нет. Просто думал, ты когда-нибудь на ком-то своего размера попробуешь.

Он засмеялся. Противно так, без веселья. Потом схватил меня за запястье. Сжал. Больно.

— Помнишь, как у Степана вышло? — прошептал он. — Он тоже умный был.

Я кивнул. Пальцы у него как клещи.

Матушка Евдокия прошла мимо с подносом. Посмотрела, но ничего не сказала. Может, не заметила. А может, просто не хотела лезть.

Гриша отпустил. Похлопал меня по плечу:

— Запомню тебя, умник.

Ушёл обратно к столу. Дружки засмеялись.

Я доел кашу. Руки дрожали. В голове гудело: «Идиот. Надо было молчать. Теперь будут проблемы.»

После завтрака пошёл в комнату. Холод ещё сильнее. Дети сидели на кроватях, кто-то читал, кто-то просто пялился в стену. Никто не разговаривал. Я забрался в свой угол, натянул одеяло.

Рыжик смотрел на меня через комнату. Наверное, думал, что я какой-то герой. Ага. Герой, который сейчас будет ждать, когда Гриша решит отомстить.

А он решит. Обязательно. Может, сегодня вечером. Может, ночью. Не важно. Главное — я теперь у него на прицеле.

Надо было промолчать. Но не смог. И теперь жди неприятностей.

***

Урок истории тянулся бесконечно. Матушка Евдокия стояла у доски, рассказывала про какие-то войны с турками. Я не слушал. Всё время оглядывался.

Гриша сидел через три ряда сзади. Ноги закинул на соседнюю парту, как хозяин. Ваня и Сашка рядом. Они не писали, не слушали — просто пялились на меня. Чувствовал их взгляды на затылке. Жгло.

«Спокойно, — думал я. — Может, забудет? Может, просто пугал?»

Ага. Конечно. Гриша Волков известный добряк. Вчера забыл, как Степану нос сломал за яблоко.

Я сжал кулаки под партой. Пальцы белые. «Идиот. Надо было молчать.»

Матушка Евдокия что-то спросила. Я не расслышал. Она повторила, уже строже:

— Чернов! Ты меня слушаешь?

— Да, матушка — соврал я.

— Тогда ответь: в каком году был Крымский поход?

Молчу. Не знаю. Гриша сзади хмыкнул.

— После урока останешься — вздохнула она.

Отлично. Ещё и наказание. День просто чудесный.

Обед

В столовой сел за самый дальний стол. Спиной к стене — так хоть видно, кто подходит. Каша сегодня ещё хуже, чем утром. Комками. Но есть надо.

Ложка звякала о миску. Руки дрожали. «Трус», — подумал я про себя. Но честно? Боялся. Очень.

Гриша с дружками сидели за своим столом. Жрали, смеялись громко. Но время от времени один из них косился в мою сторону. Ваня что-то шептал Грише. Гриша кивал.

«Они что-то планируют. Точно планируют.»

Тут ко мне подошёл Рыжик. Маленький, рыжий, с огромными глазами. Остановился рядом, топтался.

— Чего тебе? — спросил я.

— Спасибо — тихо сказал он. — За утро.

Я посмотрел на него. Хотел сказать «не за что», но язык не повернулся. Потому что из-за этого «спасибо» меня теперь ждут неприятности.

— Иди отсюда — буркнул я. — Не стой рядом со мной. Опасно.

Он кивнул и быстро ушёл. Я доел кашу за три минуты и свалил из столовой. Чем дальше от Гриши — тем лучше.

***

Библиотека — единственное тихое место в детдоме. Старая, пыльная, с деревянными полками до потолка. Книг мало, половина рваные. Но тут почти никто не ходит. Значит безопасно.

Я забрался в дальний угол, сел на подоконник. Холодно. Стекло ледяное. За окном падал снег. Петербург зимой серый, мрачный. Как и всё остальное.

Сидел, смотрел в окно. Думал. «Когда они нападут? Где? Как?»

Вариантов много. Могут схватить в коридоре. Или ночью в спальне — там матушка Евдокия не ходит после отбоя. Или загнать куда-нибудь, где никто не увидит.

«Надо быть начеку. Не расслабляться.»

Но как быть начеку, когда ты в клетке? Детдом — это клетка. Жизнь — это клетка. Выхода нет. И бежать тоже некуда.

Дверь скрипнула. Я дёрнулся и вскочил.

В библиотеку вошёл Гриша. За ним Сашка и Ваня. Они остановились у входа. Смотрели на меня.

Сердце бухало. «Всё. Сейчас начнётся.»

Гриша медленно пошёл между стеллажами. Руки в карманах. Улыбается.

— Привет, умник — сказал он. — Читаешь?

Я молчал. Сжал кулаки. Спина упёрлась в подоконник. Отступать некуда.

Сашка хихикнул:

— Давай, давай, Гриш. Покажи ему.

Гриша шагнул ближе. Я не отступил. Смотрел ему в глаза. Чёрные, злые.

— Ну? — выдавил я. — Чего хотел?

Гриша наклонился. Лицо близко. Запах кислый, неприятный.

— Просто хотел сказать — прошептал он — что мы ещё поговорим. Скоро. Когда никого не будет рядом.

Ваня добавил:

— Ночью, может быть.

Они засмеялись. Потом развернулись и ушли. Дверь хлопнула.

Я остался стоять. Ноги ватные. Руки дрожат. «Ночью. Значит, ночью.»

Вечер

К вечеру я был как натянутая струна. Всё время оглядывался, вздрагивал от каждого звука.

На ужине снова сидел один. Гриша с дружками за своим столом шептались, косились на меня. Что-то готовили. Это было очевидно.

После ужина пошёл в спальню. Там уже сидели другие дети. Кто-то читал, кто-то просто лежал. Все молчали. В детдоме всегда молчат.

Я лёг на свою кровать. У окна, самая плохая — дует. Но сейчас это не важно.

Смотрел в потолок. Думал.

«Может не спать? Буду начеку. Но если усну...»

Если усну — они придут. Гриша, Ваня, Сашка. Утащат куда-нибудь. В подвал, наверное. Там тёмно, холодно, никто не услышит.

«Хреново будет.»

Но глаза слипались. День был долгий, нервный. Тело устало.

«Надо было молчать, — снова подумал я. — Из-за чего весь этот геморрой? Из-за куска хлеба для Рыжика?»

Но я не мог промолчать. Не смог. И теперь расплата.

Закрыл глаза. «Только на минутку. Просто отдохну.»

Но сон уже затягивал.

Ночь

Проснулся от скрипа. Половица. Кто-то ходит по спальне.

Открыл глаза. Темнота почти полная. Только лунный свет из окна — тонкая полоска на полу. Три силуэта стояли у моей кровати.

Сердце бухнуло. «Всё. Пришли.»

Быстро закрыл глаза. Притворился спящим. Дышал ровно, как учил себя. «Может, подумают, что я сплю? Может, уйдут?»

Ага. Конечно. Гриша Волков же известен своим милосердием.

Кто-то схватил меня за плечо. Рука тяжёлая, сильная. Рывок — меня подняли наполовину. Рот заткнули тряпкой. Вкус пыли и плесени. Задыхаюсь.

Дёрнулся. Попытался вырваться. Бесполезно. Их трое. Они старше, здоровее. А я — тощий десятилетка.

«Надо было не засыпать. Идиот. Теперь всё.»

Подняли с кровати и потащили. Холод ударил сразу — босые ноги на ледяном полу. Споткнулся. Они не остановились — волокли дальше, как мешок с тряпками.

Оглянулся на спальню. Другие дети спали. Или притворялись. Никто не шевельнулся. Никто не помог.

«Степан! Кто-нибудь!» — хотел крикнуть. Но только хрип вышел.

— Тихо, умник — прошипел Гриша. Узнал по голосу. — Кричать не надо. Хуже будет.

Ваня хихикнул:

— Смотри, как дрыгается. Смешной.

— Заткнись — бросил Гриша — Быстрее тащите.

Коридор тёмный, длинный. Пахло мылом и сыростью. Рунические лампы не горели — ночью их отключают, экономят. Только лунный свет из окон. Тени везде.

Споткнулся снова. Гриша больно толкнул меня в бок.

— Ноги работают? Тогда иди сам.

Попытался идти. Но тряпка во рту, руки держат, голова кружится. Ноги скользят.

— Быстрее — рявкнул Гриша.

Прошли мимо комнаты матушки Евдокии. Дверь закрыта. Она спит. Или не хочет знать, что происходит.

«Никто не поможет. Я один.»

Спустились по лестнице. Ступени холодные, каменные. Подвал. Почувствовал запах — плесень, сырость, что-то гнилое. Желудок сжался.

Гриша открыл дверь. Петли скрипнули громко. Толкнул меня внутрь.

Я влетел в темноту и упал. Колени больно ударились о каменный пол. Руки вперёд выставил, но всё равно грохнулся.

Ваня и Сашка вошли следом. Дверь захлопнулась. Щёлкнул засов снаружи. Кто-то запер.

«Теперь точно всё.»

Лежал на холодном полу. Дышал тяжело через нос. Тряпка во рту мешала. Вытащил её — плюнул на пол. Вкус гадкий.

Поднял голову. В подвале темнота почти полная. Только тонкая полоска света под дверью. Стены каменные, мокрые. Потолок низкий. Пахнет плесенью и крысами.

Гриша, Ваня и Сашка стояли между мной и дверью. Силуэты в темноте. Гриша скрестил руки на груди.

— Ну что, умник? — сказал он. Голос спокойный, довольный. — Поговорим?

Я встал на колени. Руки дрожали. Старался не показывать страх, но сердце бухало так, что казалось — они слышат.

— О чём... говорить? — выдавил я. Голос хриплый.

Гриша шагнул ближе. Присел на корточки, чтобы смотреть мне в глаза.

— О том, что ты вляпался — сказал он тихо. — Утром рот открыл. Думал, герой? Думал, защитник?

Молчу. Что сказать?

— Теперь ты у нас — продолжил Гриша. — И будешь знать своё место. Понял?

— Да — соврал я. Всё что угодно, лишь бы отстали.

Гриша усмехнулся:

— Не верю. Ты же умный. Значит, надо объяснить получше.

Он кивнул Ване. Тот подошёл, схватил меня за волосы и дёрнул назад. Больно...черт. Глаза защипало.

— Вот так лучше слушать будешь? — спросил Гриша.

— Пусти — выдавил я.

Сашка засмеялся:

— Смотри, храбрый.

Гриша шагнул ближе. Кулак сжат.

— Ну что, герой? — усмехнулся он. — Покажем тебе, как тут живут.

Удар в живот. Резкий, сильный. Воздух вышибло из лёгких. Я согнулся, схватился за живот. Боль острая, жгучая. Не могу вдохнуть. Горло сжало.

Сзади Ваня пнул меня в спину. Я рухнул на пол. Лицом в холодный камень. Снова этот запах пыли и плесени.

— Вставай — приказал Гриша. — Или боишься?

Попытался встать. Руки дрожат. Колени не держат. Поднялся на четвереньки.

Сашка пнул меня в бок. Снова упал. Рёбра взорвались болью.

— Смотрите, он даже встать не может! — засмеялся Ваня.

Гриша присел рядом. Схватил меня за волосы, дёрнул назад. Больно. Глаза защипало.

— Ты думал, ты особенный? — прошипел он в лицо. — Защитник? Герой?

Я молчал. Что сказать? Ничего.

Он толкнул мою голову вниз. Лоб ударился о пол. Звон в ушах.

— Ты никто, Чернов. Сирота. Мусор.

Ваня пнул меня в живот. Я свернулся клубком, пытаясь защититься. Бесполезно.

Удар. Ещё удар. Боль везде.

«Надо терпеть. Скоро устанут. Скоро остановятся.»

Но они не останавливались.

Сашка наступил мне на руку. Хрустнули пальцы. Закричал.

— О, он ещё кричать умеет! — обрадовался Ваня.

Гриша схватил меня за горло. Поднял голову. Смотрит в глаза. Его лицо размыто — из глаз слёзы.

— Слушай внимательно — прошипел он. — Ты забудешь про Рыжика. Забудешь про хлеб. Будешь сидеть тихо. Понял?

Кивнул. Лишь бы отпустил.

— А если нет — он сжал горло сильнее — мы тебя убьём. И никто не узнает. Тебя никто не хватится. Ты — мусор.

Отпустил. Я упал на пол, захрипел, пытаясь вдохнуть.

Лежал на холодном камне. Всё тело болело. Нос забит кровью. Губа разбита. Рёбра горят.

«Они правы. Я никто. Сирота из детдома. Если умру здесь — кому какая разница?»

Гриша встал, отряхнул руки.

— Ладно, хватит — сказал он дружкам. — Пусть полежит, подумает.

Ваня хихикнул:

— А может, ещё немного? Он же не понял ещё.

— Понял, понял — Гриша махнул рукой. — Видишь, как дрожит?

Они отошли к двери. Стояли, переговаривались. Смеялись.

Я лежал. Смотрел в темноту. В углу что-то шевельнулось. Крыса, наверное.

«Я не хочу умирать здесь. Не хочу быть мусором.»

Но что я мог? Десять лет. Тощий. Слабый. Их трое.

«Бесполезно. Всегда был бесполезным.»

Гриша повернулся, подошёл снова. Достал из кармана спички.

— Знаешь что? — сказал он, чиркая спичкой. — Интересно, ты боишься огня?

Поднёс спичку к моему лицу. Жар. Пламя близко к глазам.

— Может, проверим? — усмехнулся он.

Я зажмурился. Жар сильнее. Пахнет паленым.

— Гриш, хватит — неуверенно сказал Ваня. — А вдруг правда...

— Заткнись — оборвал его Гриша. — Я знаю, что делаю.

Спичка ближе. Я чувствовал, как волосы на лбу начинают тлеть.

«Нет. Нет. НЕТ!»

Что-то внутри меня сломалось.

Холод. Откуда-то изнутри. Ледяной, жгучий, как будто в грудь воткнули кусок льда.

«Что это?»

Гриша отдёрнул руку со спичкой. Посмотрел на меня странно:

— Чего ты...

Не договорил.

Тьма. Не снаружи — внутри меня. Шевелится. Живая. Холодная.

Открыл глаза. Тени в углах подвала... двигаются.

«Я это вижу? Или мне кажется?»

Нет. Они правда двигаются. Ползут по стенам. Медленно. К нам.

Гриша не видит. Он стоит надо мной, хмурится:

— Ты чего творишь?

Тени ближе. Холод сильнее. Из моих рук... что-то выходит.

Посмотрел на ладони. Чёрный дым. Струится, как вода. Тонкие струйки поднимаются в воздух.

«ЧТО СО МНОЙ?!»

— Какого... — Сашка увидел. Отступил. — Гриш, смотри!

Гриша обернулся. Увидел дым. Глаза расширились:

— Что за...

Тени ВЫРВАЛИСЬ.

Из углов подвала хлынули чёрные щупальца. Как живые змеи. Быстрые, холодные.

Одно обвилось вокруг горла Гриши. Подняло его в воздух.

Он закричал. Руки схватились за щупальце, пытаясь оторвать. Бесполезно.

— ПОМОГИТЕ! — завопил Ваня.

Другое щупальце хлестнуло его по ногам. Он упал. Попытался встать — его швырнуло в стену. Удар. Ваня сполз на пол, застонал.

Сашка бросился к двери. Не успел. Тень догнала, обвила за ногу, потащила обратно. Он царапал пол пальцами, орал:

— НЕТ! ОТПУСТИ!

Я встал. Ноги держат. Боль исчезла. Всё тело наполнилось холодом и... силой.

Смотрел на свои руки. Дым густой, чёрный. Тени слушаются меня. Делают то, что я... хочу?

«Я... это делаю я?»

Гриша висел в воздухе. Щупальце сжимало горло. Лицо синее. Хрипит, задыхается.

«Хватит! Он умрёт!»

Но тени не слушались. Они злились. Потому что я злился.

Сашка орал, пытался вырваться. Его швырнуло в другую стену. Голова ударилась. Он затих.

Ваня лежал, закрыл голову руками, плакал:

— Пожалуйста... пожалуйста, не надо...

«ХВАТИТ! Я НЕ ХОЧУ ИХ УБИВАТЬ!»

Крикнул это вслух. Или подумал? Не знаю.

Тени дрогнули. Щупальце вокруг горла Гриши ослабло. Он упал на пол, захрипел, хватая ртом воздух.

Другие тени тоже отступили. Медленно уползли обратно в углы.

Я стоял в центре подвала. Из рук всё ещё струился дым. Сердце колотилось.

«Что это было? Что я сделал?»

Посмотрел на свои руки. Дрожат. Дым слабеет, исчезает.

На стенах подвала остались следы. Чёрные, обугленные. Как будто гигантские когти царапали камень.

Гриша лежал у стены. Хрипел. На шее тёмные синяки. Смотрел на меня огромными глазами. Белые от ужаса.

Ваня в углу. Дрожит. Мокрые штаны. Описался.

Сашка без сознания. На лбу кровь.

Тишина. Только их тяжёлое дыхание.

— Гриша... — прошептал я. — Я не хотел... я не...

Сделал шаг к нему.

Гриша вжался в стену. Закрыл лицо руками:

— Не подходи! НЕ ПОДХОДИ!

Голос истеричный, надломленный.

Остановился. Посмотрел на свои руки. Чистые. Дыма больше нет.

«Что со мной? Что я такое?»

В коридоре — топот. Кто-то бежит.

— ТАМ! В ПОДВАЛЕ! — кричал чей-то голос. Ваня? Нет, он здесь.

Кто-то выбежал раньше? Кто-то видел?

Дверь распахнулась. Свет ослепил. Керосиновая лампа.

Матушка Евдокия стояла в дверях. За её спиной стоял Рыжик, заплаканный, в ночной рубашке. Наверное, проснулся, когда меня тащили, и побежал за помощью.

Матушка смотрела на нас. Лицо побелело.

Видела: меня в центре подвала, Гришу у стены в шоке, Ваню в углу, Сашку без сознания. И чёрные следы на стенах.

Она медленно перекрестилась. Губы шевелились в молитве.

— Господи... Тёмная магия...

Посмотрела на меня. В глазах — страх. И... жалость?

Я хотел сказать что-то. Объяснить. Сказать, что я не хотел. Что это вырвалось само.

— Я... я не... — начал я.

Но слова застряли в горле. Ком подкатил.

Тело вдруг стало тяжёлым. Ноги подкашиваются. Сил больше нет.

Темнота наплывает на глаза. Звуки становятся далёкими.

— Матушка... — прошептал я.

Упал.

Последнее, что увидел — её лицо. Она торопится ко мне.

Потом темнота.

То же время. Матушка Евдокия.

Тишина в подвале. Глеб лежит на полу без сознания. Из его рук больше не струится дым.

Матушка Евдокия опустилась на колени рядом. Дрожащей рукой проверила пульс на шее.

Живой.

Перекрестилась снова и вздохнула с облегчением.

За дверью голоса. Другие дети проснулись. Топот по коридору.

— Матушка! Что там случилось? — кричал кто-то.

— Не входить! — строго сказала она, не оборачиваясь. — Все по комнатам! Живо!

Голоса затихли. Шаги отдалились.

Она посмотрела на Гришу. Он всё ещё прижат к стене. Смотрит в пустоту. Губы шевелятся, но слов нет. На шее тёмные синяки.

— Григорий — тихо позвала она. — Ты меня слышишь?

Он дёрнулся. Посмотрел на неё. Глаза красные, влажные.

— Он... он монстр... — прохрипел Гриша. — Он чуть не... не убил...

— Тихо — оборвала его матушка. — Молчи.

Встала. Подошла к Сашке. Проверила — без сознания, но дышит. На лбу ссадина.

Ваня в углу всё ещё дрожал.

— Василий — позвала она. — Встань. Живо.

Ваня посмотрел на неё испуганно. Медленно поднялся. Штаны мокрые. Опустил глаза.

Матушка вздохнула. Посмотрела на чёрные следы на стенах. Провела пальцем по одному — обугленное, холодное.

— Что же вы наделали... — прошептала она. — Что же вы наделали, окаянные...

Снова посмотрела на Глеба. Маленький, тощий мальчик. Лежит на холодном полу. Лицо в синяках. Губа разбита.

«Тёмная магия. Господи, помилуй. Теневик... Как такое возможно?»

Она знала, что делать дальше. Правила были строгие. Любой случай проявления магии — немедленно сообщить в Службу.

Особенно если это тёмная магия.

Повернулась к Ване:

— Иди наверх. Позови Петровну. Скажи — нужна помощь в подвале. И чтобы послала гонца в Службу. Срочно.

— В... в Службу? — заикаясь спросил Ваня.

— Марш! — рявкнула она.

Ваня бросился к двери, выскочил.

Матушка осталась одна с тремя мальчишками. Один без сознания, другой в шоке, третий... третий непонятно что.

Она снова опустилась рядом с Глебом. Погладила его по голове.

— Бедный мальчик — прошептала она. — Что же с тобой будет...

За окном подвала начинало светать. Серый рассвет. Зима. Петербург просыпался.

А в детдоме при церкви Святого Николая случилось то, чего не было уже много лет.

Проявился Теневик.