Последняя битва генералиссимуса Сталина

За стенами Кремля среднерусская природа, порадовав глаз красками весны и лета, готовилась к зимней спячке. Пришел октябрь, то и дело проливающийся моросью дождей. Московская погода ныне ничем ни обрадовала, ни удивила. Низкие осенние тучи висели над землей почти постоянно, отчего не хотелось выходить на улицу.

Но все это было за пределами Кремля. А здесь, за надежными стенами, за широкими портьерами стояла тихая спокойная атмосфера, одинаковая в любую погоду за окном – будь то дожди или снега, тридцатиградусная жара, а то и просто немецкие танки в тридцати километрах от окраин столицы, как это уже произошло однажды.

Однако эта тишина была не умиротворяющая. Нет, она была деловой, нужной для напряженной работы руководства партии и правительства.

Он положил на стол любимую кривую трубку, которую сегодня не поднес ко рту, хотя несколько раз упорно разжигал, и раздраженно прошелся по своему кремлевскому кабинету. Трубка его успокаивала, и поэтому он постоянно держал ее под рукой, хотя в последнее годы курил очень мало – здоровье больше не позволяло.

Кабинет был большой, предназначенный для многолюдных заседаний. Порою здесь собиралось до двух десятков, а то и более человек - директоров предприятий, министров, дипломатов, военных, ловящих каждое его слово, которое определяло позицию фронтов, развитие целых отраслей экономики, судьбы миллионов людей. Иногда здесь спорили, нередко он выносил приговор, который потом облегали в форму решения суда. Здесь делалась история. Здесь строился социалистический строй.

Но сейчас стояли тишина и одиночество. Отсутствие людей – кирпичиков советского строя, ЕГО – ТОВАРИЩА СТАЛИНА - строя заставляло чувствовать себя как-то не в своей тарелке – он привык быть на людях, пусть немногих – многолюдье тоже выводило из себя, - но на людях, послушных, деловитых, энергичных. Сейчас же не было никого, если не считать охраны и вечного Поскребышева в приемной.

Он вспомнил, чем вызвано отсутствие очередных посетителей и нахмурился, почувствовав себя в ловушке. Какое уж там заседание, раз такие события. Он – вождь могучего государства, разгромившего фашистов, чье слово с трепетом ловят во всем мире, вынужден прятаться в Кремле от коварных и неуловимых врагов. Позор!

Совсем недавно было по-другому. Под его руководством сломили Гитлера. Уж какой сильной не была Фашистская Германия, победили. Немцы под Москвой стояли. Тогда он не прятался от каждого, видя в любом человеке, даже охраннике убийцу. И вот через семь лет после победы приходится начинать все по-новому. Враги внешние, враги внутренние. И по-прежнему он один. Исполнителей много, соратников нет.

Начиналось все очень просто и совсем с другого, - ожидаемого им в последний год столкновения среди его приближенных. И когда после войны обострилась грызня в Политбюро между его членами, он воспринял ее с полной серьезностью, как крупную, но не смертельную опасность. Возрадовались победе, возомнили о себе невесть что. Требовалось провести филигранную предупредительную работу и поставить всех на место – кого обратно на свой прежний пост, кого в гроб.

Ладно бы еще военные возрадовались, те понятно. Победили все же с его помощью. Но и штатские обвешались орденами полководцев – Суворова I степени, Кутузова I степени, надели погоны генералов и маршалов и потребовали похвалы и еще больших наград. И он видел, они готовы не только спихивать друг друга с лакомых постов, уже нацелились и его заменить, встать во главе победоносной страны. Глупцы, не понимают, что вместо одного врага появляется другой. Проклятые империалисты только и ждут, когда стран ослабнет, чтобы обрушить социалистический строй.

С этими он разобрался. Берия, Маленков, их присные на местах наркомов, секретарей обкомов ... Смотрят вроде бы подобострастно, но уже нагловато.

Придавил. Щелкнул и все рухнуло. Пальцами только повел. Для Маленкова и Берия он приготовил Авиационное дело. Сын Василий сообщил, а конструктор Яковлев обосновал технически получившуюся картину ухудшившегося выпуска самолетов. Может и в самом деле, с самолетами стало плохо, он не настолько хорошо их знает, чтобы в каждый винтик вникать. Главное, что он изрядно поддал Маленкову и Берия по лбу и заставил их отступить. Притихли, поганцы.

Сталин хмыкнул, представив виноватые лица двух приятелей, каявшихся перед ним.

В декабре 1945 года Берия он освободил от должности народного комиссара внутренних дел, которую Лаврентий занимал с 1938 года. Теперь он курировал органы безопасности, если только это впрямую касалось его основной работы, в основном же руководил Специальным комитетом по проблеме номер 1 — атомной бомбе и топливо‑энергетическим комплексом. А в остальном в МВД и МГБ пришли другие люди. НЕ ЕГО люди.

Обязанности основного куратора перешли к Кузнецову. Министр МГБ Абакумов и секретарь ЦК и начальник Управления кадров Кузнецов установили самые тесные дружеские отношения. И оба они плохо относились к Берия. Лаврентий пальцем не мог пошевельнуть в органах, а его людей только так чистили. К ним подходил тридцать седьмой год.

И не Сталин был плохой. Над ними стоял Жданов, которого он на время сделал вторым человеком в партии.

Все это были ленинградцы, которые он начал приближать ближе к концу войны. В сорок четвертом перевел из Ленинграда Жданова – слишком уж тот засиделся там, нехорошо. К тому же тяжело заболел Щербаков. Маленков куда уж всем занимался, так в идеологию влез. Так вскоре себя вторым Сталиным возомнит. Чтобы этого не было, сделал Жданова секретарем ЦК по идеологии.

Поначалу все пошло хорошо. Жданов потянул за собой хвост своих людей. Новые люди, новые отношения, связей нет, все держатся за него. Однако вскоре ему показалось, что ленинградцы слишком окрепли. По отдельности они ребята неплохие, ничего не скажешь, но слишком уж много. Особенно, если посчитать с оказавшимися в Москве до войны.

Когда оглянулся, даже удивился. Сильная, однако, группировка свила свое гнездышко в рядах руководства страной: Жданов, ставший практически его заместителем по партии, Вознесенский, первый заместитель Председателя Совета Министров и глава Госплана, Кузнецов, секретарь ЦК, начальник управления кадров, курировавший органы госбезопасности, Родионов, Председатель Совета Министров РСФСР, Косыгин, заместитель Председателя Совета Министров. Эдак скоро куда не плюнешь, на ленинградца напорешься.

Тогда он сменил гнев на милость. Маленков, висящий на ниточке, был назначен заместителем Председателя Совета Министров.

А Берия и Маленков поддерживали тесные отношения с Первухиным и Сабуровым, занимавшимися экономическими вопросами. Он знал, все они входили в одну группировку, выдвигали своих людей на влиятельные должности в правительстве.

Получились две группировки, которые принялись грызть друг друга. Берия в то время поддерживал Маленкова и не скрывал, что они часто встречаются. Абакумов, со своей стороны, сообщал Сталину о том, что Маленков и Берия сочувствуют репрессированным руководителям авиапромышленности и военным. Абакумов ознакомился с документами милиции об охранниках Берии, хватавших на улице женщин и приводивших их к Берии, что вызывало жалобы мужей и родителей.

Ему только осталось курить трубку и кивать на жалобы обоих сторон. И эти люди собирались оттеснить его от власти!

После смерти Ленина было хуже. Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков. Страшные были люди, имеющие большой авторитет в партии и стране, умные, сильные. Все полегли. А все оттого что подняли на него руку.

Конечно, все назначения проходили через него. Единичные, они не вызывали возражения. Но в совокупности настораживали. К тому же старый товарищ Жданов, привыкший командовать в Ленинграде, продолжал делать то же самое в Москве, что совсем не радовало его, Сталина. После нескольких столкновений со Ждановым он внимательно посмотрел на его кадровые передвижения в Москве, поручил Берия разобраться. Лаврентий, как всегда, оказался на высоте и принес неприятную информацию.

Оказывается, ленинградцы назначали своих людей на должности секретарей районных партийных организаций столицы. А Кузнецов выдвинул Попова, бывшего директора авиазавода, секретарем Московской парторганизации. Он и не знал, что тот из рядов ленинградцев!

Попов стал одновременно членом Оргбюро ЦК и секретарем ЦК ВКП (б). Жданов поощрял его попытки контролировать министров через выборы в Московский комитет партии. Жданов и Кузнецов осуществляли двойной контроль над членами правительства: через Попова и через ЦК, где они стали полноправными хозяевами.

Жданов, да… Хороший был товарищ, вместе столько пережили и до войны и во время войны. Но голова закружилась и начал под него копать Андрей Александрович. Наверное, зря он его перевел в Москву. Все же Маленков был тише и скромнее, высовывался меньше и не дерзил.

К лету сорок восьмого года он окончательно понял, что ошибся в нем. Хорошо, тот умер в августе, иначе бы пришлось с ним разобраться. Впрочем, все равно, жаль. Умереть от руки врачей-вредителей – не самая лучшая участь для коммуниста.

Он цинично улыбнулся. Жданову слегка помогли с его подачи. Совсем чуть-чуть. Здоровье у него действительно было очень слабым.

Ну а покойников всегда хочется простить за мелочные ошибки. Их грызут могильные черви, а ты так же неторопливо ходишь по ковровым дорожкам.

Без Жданова ленинградцы не поняли, что их день прошел. Вели себя все наглее. Переведенный обратно на свою должность секретаря ЦК Маленков доложил ему, что когда Жданов в 1948 году умер, секретарь Московского Горкома Попов потребовал, чтобы министры как члены партии подчинялись ему, главе Московского комитета партии. Он сначала не поверил, а когда сведения подтвердились, возмутился, поинтересовался мнением министров. Министры поддержали Маленкова, жалуясь на Попова, что тот постоянно вмешивался в их работу.

Повозмущавшись, он поначалу решил, что для него это даже хорошо иметь человека, противостоящего неразлучной паре Маленков-Берия, после Жданова место стало вакантным, но затем увидел в деятельности Попова заговор. Тот явно создавал независимый центр власти в Московской парторганизации. Хватит с него Мартемьяна Рюмина, тоже пытался свить в Москве гнездо под предлогом внутрипартийной демократии. От начального замысла арестовать Попова его отговорили, да он и сам не очень хотел. Отправили подальше от столицы.

Он мог бы и потерпеть ленинградцев. В конце концов, работники они были хорошие, а мечтать о всевластных постах и присущих им материальным льготам могут все. Сколько чиновников аппарата, даже членов ЦК были пойманы на фактах взяточничества и разложения. Если идти на поводу у комиссии партийного контроля и органов безопасности, останешься без аппарата. Он предпочитал не наказывать преданных высокопоставленных чиновников. Если бы ленинградцы были пойманы только на этом… Его линия заключалась в постоянных перемещениях партийных руководителей высокого ранга и чиновников госбезопасности, не позволяя им оставаться на одном и том же месте более нескольких лет подряд, чтобы не привыкали к власти.

Но ленинградцы оказались причислены к соперникам, и полученный на них компромат использовался для их увольнения или репрессий.

Так по дурости они действовали или Кузнецов и Вознесенский – новые конкурентам?

Он решил проверить их. Кажется, это было в 1948 год. Когда он отдыхал на озере Рица, созвал всех членов Политбюро, отдыхавших неподалеку на Черном море к себе на дачу. Они явились – крепкие, загоревшие, пышущие здоровьем. Так ему стало завидно, что он объявил - члены Политбюро стареют. Хотя большинству было около 50 лет и все были младше его лет на 15, но с ним никто не решился спорить. А он продолжил – и потому нужна замена. И его, и их.

Как обрадовались Кузнецов и Воскресенский, как загорелись глаза, когда он сказал, что хотел бы увидеть их - первого во главе партии, а второго – председателем совета министров. Тут уж они не сдержались. Показалось, еще немного и бросятся на него, чтобы придушить и захватить власть. Нет, оставлять их на верху после этого было нельзя. Правда, он все равно колебался. Нравились они ему. Политбюро тридцатых годов было пора убирать, а ставить на их место таких как Кузнецов и Вознесенский.

Однако слишком уж весомые доказательства предъявляли органы. В августе 1949 г. он разрешил арестовать Кузнецова. Ждал, что Кузнецов напишет ему покаянное письмо, раскается в своих ошибках или даже вредительстве, долго ждал, но тот не написал. Значит, виноват. Если бы признался, остался бы жить.

Сталин отвлекся от воспоминаний. Интересно, он пожалел бы Кузнецова, если бы тот написал? Он ухмыльнулся. Ничего еще незначит, если бы тот написал, что-то обязательно бы изменилось. В его жизни столько было льстивых писем с извещением вечной дружбы, тогда как в это время льстец точил нож. Он научился не верить им. Так что скорее всего Кузнецов умер бы в любом случае. Но где-то в душе саднила рана. Замечательный был работник, не прятался как другие за параграфы инструкций, честно работал.

Едва он оправился от измены Кузнецова, как месяца через два Берия достает служебную записку Первухина, заместителя председателя Госплана, ведающего химической промышленностью, которую тот написал Вознесенскому как председателю Госплана. Первухин писал, что «мы правительству доложили, что план этого года в первом квартале превышает уровень IV квартала предыдущего года. Однако при изучении статистической отчетности выходит, что план первого квартала ниже того уровня производства, который был достигнут в четвертом квартале, поэтому картина оказалась такая же, что и в предыдущие годы».

Документ был очень неприятный. Но еще неприятней оказалось поведение Вознесенского, который, получив его, отложил в дальний ящик. А ведь обязан был доложить в ЦК об этой записке и дать объяснение.

Когда он узнал, то поразился. Сказал, что этого не может быть, Вознесенский не может так сделать. Немедленно поручил Бюро Совмина проверить этот факт, вызвать Вознесенского и допросить его.

После проверки на Бюро все подтвердилось. Воскресенский был виновником этого промаха, и, думая, что на это никто не обратит внимания, решил отложить записку в дальний угол.

Он хорошо относился к Воскресенскому, хотя уже его точила мысль о стремлении Воскресенского занять его место. Наверное, поэтому он легко вышел из себя.

- Значит, Вознесенский обманывает Политбюро и нас, как дураков, надувает? – Сказал он тогда на Политбюро. - Как это можно допустить, чтобы член Политбюро обманывал Политбюро? Такого человека нельзя держать ни в Политбюро, ни во главе Госплана!

Он окончательно пришел к мысли о необходимости вывести Воскресенского из Политбюро. Но арестовать его сразу не дал и только через некоторое время, под шепотки Маленкова и Берия махнул рукой. Началось следствие. Ленинградцы наговорили такого, стало понятно - это враги. Может, конечно, они себя и оговорили, разве тут разберешь, но если даже часть правды здесь есть, их надо было сурово наказать.

Обвинения, в которых они признались,были собраны в толстый переплетенный том, который разослали членамПолитбюро. Арестованные признались в недовольстве засильем кавказцев в руководстве страны и ждали естественного ухода из жизни Сталина,

И эти люди ходили около него! Он помнил, как в возмущении отшвырнул том и потом долго ходил по комнате (он читал протоколы допросов на даче).

Но одновременно тогда он успокоился и даже был готов простить их. Хотя бы частично. Они не стремились его убить, а только выжидали. Выжидали не только они - выжидало все Политбюро. Все они ждали, наивно полагая, что после его смерти власть сама упадет в их руки.

Он поднял том с пола и дочитал. Воскресенский и Кузнецов, а также их присные признавались и в других преступлениях: перевод Правительства РСФСР в Ленинград для отрыва его от московского руководства, проведение в Ленинграде ярмарки без соответствующего оформления через ЦК, попытка Кузнецова возвеличить себя через музей обороны Ленинграда и прочее.

Его уговорили и он подписал. С ленинградцами рассчитались по заслугам, всех расстреляли. Пуля в лоб, зарыли в неизвестном месте – и хватит думать. Однако времени и внимания на них ушло много. Этим кое-кто и воспользовался. Одну голову срубаешь, а две вырастает. Неторопливые перестановки заняли у него несколько лет. Только в начале пятидесятых годов он завершил возню с ленинградцами, чтобы опять увидеть Берию и Маленкова и понять – необходимо проводить крупную чистку, а не дергать одного за другим.

За этим он как-то выпустил интеллигенцию, всегда бойкую и чересчур самостоятельную, постоянно считающую, что ее обделили. Жданов ее прижал, но он скоро умер, и она опять принялась за свое. Именно интеллигенция всегда отличалась неразборчивыми связями с иностранцами, среди которых нередко появлялись шпионы.

Начиналось все просто. Министр Госбезопасности Абакумов прислал сообщение о неладах среди медиков, в том числе работающих в Кремлевском медико-санитарном управлении, прося санкции на выборочные аресты. Он разрешил, про себя отметив, что раз так, нельзя через чур верить врачам.

Арест еврея, работающего в Кремлевском лечебно-санитарном управлении, не вызвал у него особой реакции. Не он первый, не он последний. Слишком много оставалось врагов в государстве. Врач был не основной, консультант, привлекаемый время от времени в особо сложных случаях.

Когда он почувствовал, что наступила новая опасность, конечно, изучил дело еврея - медика. Надежды на МГБ не имелось. Но и тогда особой тревоги у него не было. Появился новый враг – всего то. «Дело профессора Этингера» прошло бы мимо него, максимум бы дал санкцию на судебное решение, если бы тому не успели развязали язык. Итоги оказались страшными, настолько страшными, что он слегка вздрогнул, прочитав протоколы допросов.

Имя Якова Этингера впервые появилось в сводках госбезопасности после войны в ходе проверки нелояльных Советской власти еврейских кругов. У многих советских евреев в первые послевоенные годы закружилась голова. Как же, победили Германию, а затем образовалось еврейское государство – Израиль – тысячелетняя мечта любого еврея! А товарищ Сталин одобрил и признал новое государство. М-да. Допустил он тогда ошибку, недооценил тлетворного буржуазного влияния.

В результате началась вакханалия. Еврейского посла Голду Меир встретили как Мессию, не увидели за благополучным фасадом змеиного жала империализма. Член Политбюро катал посла на лодке, ответственные сотрудники МГБ - евреи организовывали еврейские мероприятия. Пошла речь о возможности образования в Крыму еврейской автономной области.

Конечно, в его признании Израиля лежали совсем не чувства радости за евреев. Стратегическая политика тянула Советский Союз на Ближний Восток. Он искал ведущего партнера, который помог бы СССР усилиться в этом районе. Поначалу считал, что евреи уцепятся за русских, но когда те повернулись к Западу, стало ясно, что надо срочно пересматривать ориентиры. Тогда он не расстроился. Ясно, что арабские страны повернутся в сторону Советского Союза, разочаровавшись в англичанах и американцах из-за их поддержки Израиля. Поэтому им следовало, наоборот, нажать на евреев. Арабы должны были оценить антисионистские тенденции в советской внешней политике. С другой стороны Израиль будет вечным шилом в заднице для арабских государств и заставит их навечно повернуться спиной к Британии. В конечном счете, британское влияние будет полностью подорвано в Египте, Сирии, Турции и Ираке. Так что он разглядел, кто такие евреи. А вот остальные – нет.

Дальше – больше. Стоило ему после войны отправиться отдыхать на юг, его соратники продались за миску похлебки империалистам. Молотов, надежный Вячеслав, дал согласие на опубликование в га­зете «Правда» речи Черчилля, адресованной ему, Сталину 9 ноября 1945 г. Речь, конечно, блестящая и, чего греха таить, приятная. В ней Черчилль с восторгом описывал совет­ского лидера, называя его великим человеком и отцом нации. Молотов, Берия и другие не усмотрели ничего дурного в этой ре­чи и разрешили опубликовать ее полностью.

Котята, слепые котята, как они собираются жить без него. Империалисты их вокруг пальца обведут, не успеют они его еще зарыть. В своем посла­нии в их адрес от 10 ноября 1945 г. он написал в Политбюро:

«Я считаю ошибочным опубликование речи Черчилля с похвала­ми России и Сталину. Эти похвалы нужны самому Черчиллю для того, чтобы успокоить его нечистую совесть и замаскировать его враждебное отношение к СССР, в особенности тот факт, что имен­но Черчилль и его послушники в лейбористской партии были орга­низаторами англо-американо-французского блока против СССР... Опубликовав эту речь, мы оказываем услугу этим господам...»

Да, у нас в Союзе тогда появилось много ответственных работников, обалдевших от похвал со стороны Черчилля, Трумэна и Бирнсофа, с другой стороны, впа­дающих в уныние, заслышав дурное словечко от этих господ. Можно подумать, что мы совершили революцию и победили немцев в войне по их указке.

В Политбюро, находящемся в Москве, по-прежнему ничего опасного не видели. Замурлыкали что-то о признании Западом нашей страны, а когда он снова сердито отозвался, растеряно стали оправдываться. Он же полагал, такие настроения представляют значительную опас­ность, так как они приводят к преклонению перед иностранными политическими деятелями и тем самым роняют авторитет СССР. Руководство страны, наоборот, должно бороться с преклонением перед иностранцами. Если и в будущем мы станем продолжать пуб­ликовать подобные речи, мы поселим у народа преклонение перед иностранщиной. Сегодня мы радуемся ласковому слову этих господ, а через несколько лет будем рваться в их ряды, считая их политический строй буржуазной демократии идеалом.

Уж если члены Политбюро вели себя так, что же говорить о не имеющей политического флюгера интеллигенции.

Поначалу и Этингер показался таким же. Интеллигент, образован до безобразия, знает несколько языков, бывал за границей, обучался там. Разболтался в годы войны, когда советское государство, занятое борьбой с фашизмом, сквозь пальцы смотрело на подобных либеральных деятелей. Интеллигенция всегда такая, излишне болтливая, излишне самоуверенная. Простые советские трудящиеся – рабочие и крестьяне - всегда предано относятся к Советской Родине, а этих вечно надо поправлять.

Заведующий кафедрой, профессор, консультант в Кремлевской больнице, значит, вращается среди руководства страной. И видит их не всевластными хозяевами, а послушными больными. От этого становится самоуверенным любой врач. Ошибся, с кем из интеллигентиков не бывает.

Но чем дальше шло дознание, тем яснее становилось, что профессор не так прост, как казалось поначалу и перед ними не просто заблудившийся романтик, а замаскировавшийся враг. Первым звонком стал сигнал осведомителя МГБ и участника процесса по делу «Джойнт» Ицика Фефера, раскрывшего истинный портрет доктора медицинских наук. Оказалось, что Этингер не такая уж и маленькая фигура «там», а один из предводителей буржуазных еврейских националистов среди советских евреев. И вслед за ним тянутся немалые величины в мире врачей - академик Б.И. Збарский, профессор Второго Московского медицинского института А.Б. Топчан, руководитель клиники лечебного питания М.И. Певзнер, главный терапевт Советской Армии М.С. Вовси. Это была уже почти крупная, разветвленная организация, как показалось ему уже тогда.

Сталин отвлекся от мысли об Этингере, слегка постучав мундштуком трубки по столу. Евреи всегда причиняли ему проблемы. И ему, и стране. Не очень умные люди на Западе и в СССР называли его антисемитом. Может быть. Во всяком случае, он так не считал. Если считать любой народ, у которого он истребил пару-тройку сотен тысяч человек, то он и немцев Поволжья не любит, и калмыков, и крымских татар... да мало ли их. А если посчитать по количеству казненных, то больше всего он не любит русских и украинцев. Эти то потеряли миллионы сородичей. Но ни русофобом, ни украинофобом его не называют.

Что же делать, если большинство политических врагов оказались из евреев – Троцкий-Бронштейн, Зиновьев-Радомысльский, Каменев-Розенфельд, Сокольников-Бриллиант. Много их, он что ли, их выбирал.

Однако евреев на его, советской стороне, было куда больше.

Он скорее назвал бы себя антинационалистом, считая себя поначалу интернационалистом, а затем русофилом. Он любил шутки и анекдоты антимусульманского, и в частности антиазербайджанского толка, особенно когда их рассказывали в присутствии Багирова, первого секретаря компартии Азербайджана, который просто не выносил издевательских интонаций Кобулова, произносившего русские слова с азербайджанским акцентом. Багиров был хорошим человеком, но подергать его не мешало. Что же, теперь он и антимусульманин, азербайджанцев хочет истребить?

Правду сказать, евреев он не любил и не желал, чтобы о них упоминали. Евреев вообще, но отдельных евреев, талантливых, от которых шла большая отдача, привечал и награждал. Авиаконструктор Лавочкин, командарм Крейзер, кинорежиссер Ромм, журналист Эренберг, да мало ли их еще. Пруд-пруди. Говорят, он их расстреливает за то, что евреи. Может быть, хм, может быть. Он не помнил таких примеров. Хотя, дело «Джойнт»? После войны пришлось ударить по евреям. Ну, это политика. Нужен был враг, вот его и нашли. Сами виноваты, слишком разошлись.

Вот фамилии немножечко менял, если они ему нравились за деловую хватку. Был такой генерал Жидов, хорошо воевал под Сталинградом. Велел он ему исправить слишком неприятную фамилию. Появился генерал Жадов. Чем хуже? Всю войну прошел, армией командовал, сейчас генерал-полковник, Герой Советского Союза.

После войны евреев прижали, особенно после смерти Жданова. Но он проявлял интерес к еврейскому вопросу, не потому, что их не любил, а чтобы извлечь политические дивиденды в борьбе за власть и для консолидации своих сил.

Так начались антисемитские «игры» в высших партийных эшелонах. После того как он начал кампанию против космополитов в 1946—1947 годах, руководящий состав среднего уровня и рядовые партийные чиновники стали воспринимать антисемитизм как официальную линию партии. Термин «безродный космополит» сделался синонимом слова «еврей».

Этингера начали разрабатывать. Во всяком случае, МГБ получил приказ, - он поморщился, - МГБ так часто ошибается и лодырничает в последние годы, что он уже не верил этому министерству.

Но здесь, кажется, гепеушники - так он по старинке называл работников МГБ - не ошиблись и не поленились. В его квартире оборудовали подслушивающие устройства, с помощью которых стало известно много важного. Этингер оказался врагом Советской власти – шпионом западных держав и вредителем, стремящимся разрушить социалистический строй.

Антисоветская пропаганда, связь с Западом, чтение чуждой зарубежной литературы, слушание запрещенных иностранных радиостанций, например, «Голоса Америки», подстрекательство к свержению советского правительства - вот короткий неполный список враждебных деяний. А его брат жил в детище США – Израиле – гнезде шпионов и вредителей, прислужников империалистов.

Враг настоящий, не заблудшая овечка, а волк, маскирующийся под облик советского человека. К сожалению, таких врагов до настоящего времени в стране много, хотя и косили тысячами их за тридцать лет Советской власти. Националист чистейшей воды.

С Этингером начали работать, его арестовали в ноябре 1951 года. Многочисленные допросы позволили развязать язык. Поначалу следователи вменяли ему в вину просто ругань в ад­рес партийных руководителей А. С. Щербакова и Г. М. Маленкова, которых он считал главными вдох­новителями и проводниками политики государствен­ного антисемитизма в стране. Однако постепенно, припертый фактами вредительской деятельности, он не выдержал и сломался, стал потихоньку давать сведения о вражеской организации среди врачей. Оказалось среди евреев-медиков немало еврейских националистов, высказывающих недовольство Советской властью и распространяющих клевету на национальную политику ВКП (б) и Советского государства. Врач, который по своей профессии, должен лечить людей, принялся их уничтожать, используя свое положение. Это опасно.

Именно поэтому Сталин был недоволен ходом следствия. Министр МГБ Абакумов неоднократно докладывал ему о медиках, наряду с другими делами. Получалось все слишком прилизанно, слишком искусственно. Связи не выявлены, организации по-настоящему не видно. Главари оказались в тени. Он смотрел протоколы. Допросы оказались слабыми, формально в большинстве ничего особенного не дали. Этингер под давлением свидетелей ограничивался несколькими фамилиями и общими фразами. И следователи не старались. Что это за протокол допроса - три – четыре страницы текста.

Никто и не ожидал, что матерый враг расколется сразу и все выложит, однако стараться все равно надо.

Но в марте 1951 года Этингер вдруг умер. Все люди смертны и особенно в тюрьме и Сталин поначалу не обратил на это внимание. Он лишь внимательно изучил после этого протоколы дела. Главное, Этингер все-таки дал слабую ниточку, за которую можно потянуть. Вырисовывалось дело об антисоветских врачах, клевещущих на советскую жизнь и травящих потихоньку советских людей.

Ему уже казалось, что дело это отойдет в прошлое, закончившись приговором в закрытом порядке людям, названных покойным, как вдруг появилась новая информация, которую до этого от него скрывали… Речь шла не только об антисоветской пропаганде и травле простых людей.

Сталин еще раз раскрыл папку с документом, который передали ему в обход Абакумова. Там отмечалось об Этингере: «без всякого давления признал, что во время лече­ния Щербакова А. С. он имел террористическое намерение по отношению к нему и принял практические меры, для то­го чтобы сократить его жизнь».

Открылся важный факт - короткое признание, которое прямо указывало на существование заговорщической группы среди врачей, нацеленной на убийство кремлевских лидеров. Этингер признался и назвал несколько фамилий врачей, которые создали организацию по убийству партийных и советских деятелей. Это не просто враждебная организация, а сверхвраждебная. Ей удалось, что не смогли сделать все Черчилли и Гитлеры – начать убивать руководителей Коммунистической партии и Советского государства.

Впрочем, Этингеру удалось обхитрить следствие. О нем уже можно не говорить. Но он был не один. Мертвые – мертвыми, но среди кремлевских врачей оставалось еще много врагов.

Именно после этого письма в июле пятьдесят первого, он понял, что дело врачей выходит для него на первый план. И речь идет не просто о врачах – доморощенных убийцах, обозленных на советский строй.

Он повернулся к столу, взял в руки трубку, покрутил, обдумывая ход мысли. Судя по всему, готовится и вот-вот произойдет массированный заговор. Заговор обширный, несмотря на многие меры, принятые после войны, в нем много людей. Заговор против государства и против его руководителя – против него - СТАЛИНА. В нем есть, конечно, агенты Запада, куда же без этих паразитов, космополиты, всегда готовые поддержать западные спецслужбы. Внешняя разведка сообщила – ЦРУ разработал план его устранения. Американцы понимали – СССР – это Сталин. Убери вождя, рухнет и страна.

Но если бы угрожали только американцы. Враг внутренний опаснее. И их поддерживает, не понимая до конца, кое-кто из руководства партии и правительства. Без его поддержки, без его прикрытия заговор невозможно организовать. Он цепко сжал желтыми зубами заядлого курильщика трубку и принялся ходить по комнате – так легче думалось.

Вот оно самое главное! С одной стороны врачи-вредители, с другой стороны - империалистические страны. ЦРУ, Интеледженс Сервис, другие спецслужбы. Об этом знают много.

Но самое страшное - все это замыкается на одном из руководителей партии и государства. Это то звено, которое, в отличие от других заговоров, этому позволит осуществиться.

Несколько лет назад он кивнул бы на одного из ленинградцев. Но теперь их нет, все лежат в земле.

Кто же за этим стоит. Тонким чутьем человека, варящегося в политических играх десятки лет, он чувствовал – в этих разрозненных казалось бы действиях есть нечто общее. Кто-то осторожно организует действия, дергает за веревочки. Ему, конечно, помогают. И с Запада и внутренние враги. Сколько он их уничтожил за тридцать лет, а все равно еще остались

Итак, первое. Заговорщики действуют через врачей. Хороший, перспективный путь. У врачей много лекарств. Сильных, эффективных. И любое из них при желании можно сделать ядом. А поскольку люди умирают и медики не боги, то никто не удивится, что в процессе лечения больной умрет. Раз и нету. Так умерли Щербаков и Жданов. Так умер Калинин. После войны словно мор прошел в Политбюро. По отдельности все кажется естественным – а посмотришь картину в целом – ужаснешься. Так умрет и Сталин. Простой народ погорюет, но ничего не сможет сделать. А эти, - ткнул он куда-то, имея в виду Политбюро ЦК, - только обрадуются.

Медикам он подрезал ногти. Самых ретивых арестовали, сейчас дают показания, как они злодействовали. А то обнаглели. Но большинство еще свободны, хотя зря надеются, что он о них забыл. Виноградов, которому он дал академика, - его лечащий врач – в начале этого года просто предложил уйти. Нашел у него резкое ухудшение состояния здоровья, слова мудреные подобрал - быстро прогрессирующий мозговой атероскле­роз и «рекомендовал» резко сократить работу, а лучше вообще уйти на покой. Раз и все. И еще смотрит на него преданными глазами. Узнать бы, кто ему это предложил, на клочья бы разорвал.

Второе. Возможен путь через поваров и обслугу. Все люди хотят есть, он тоже не исключение. Значит, можно отравить. Здесь спрятаться труднее. Яд сразу видно, но ему мертвому вряд и будет легче, когда их за его убийство расстреляют.

Здесь он то же немного навел порядок. Сволочи. Если следствие докопается до их вины, расстреляет, к чертовой матери!

Два пути и дойти до него могут и десятки, а то и сотни людей. А он один. В ГПУ нет ни одного человека, – который бы разбирался в следствии и словам которого можно бы было доверять. А он во всем не разберется – не успеет.

Но самое главное найти его. А он даже слабой зацепки не нашел. Не найденный враг, притаившийся и точащий нож опасен. Ой, как опасен. Кто-то вблизи него готов на убийство.

Вот так. Началось с болтуна Этингера, а закончилось заговором против него.

Он остановился в раздумьях. Все эти обвинения косвенные, а если и прямые, то по обвинению в измене государства, а не в убийстве товарища Сталина. Он параноик?

В прошлые годы, и до войны и после войны обвинение на покушение товарища Сталина использовалось как самое страшное преступление. Но верил ли он сам в это? Вряд ли. Хотя иногда ему казалось, что его могут убить. Иногда.

Вот и сейчас он чувствовал, что неподалеку есть убийца, но рассматривал его как гипотетическую угрозу. Медики, даже если они и хотят его отравить, имеют слишком слабые руки. И возможный соперник в Политбюро. Может есть, а может нет. Так он размышлял до этого года.

И ВДРУГ…

Весной этого, пятьдесят второго, года они всем Политбюро, как это бывает часто, находились на даче в Кунцево. Покушали, а потом понемногу пили спиртное. Он сухое, разбавленное водой, они кто коньяк, кто водку.

В один момент он поднялся в кабинет на втором этаже, посмотреть сноску в работе Ленина, о которой они заговорили, он уже не помнил по какой причине. Взял с собой стакан с вином, чтобы отхлебывать потихоньку. Нужную работу он нашел быстро, но тут захотел в туалет. Сходил. И когда вернулся, заметил промелькнувшую тень. Кто приходил к нему. Зачем?

Он бросился следом. Пусть старик и инвалид, а с врагом еще справится. Не успел.

Его могли посчитать психопатом, но он не стал допивать вино, а незаметно, чтобы не узнали члены Политбюро, отдал на экспертизу в секретную лабораторию. Сказал, что хотел бы потравить крыс и пробует приманку, в которой можно подержать мясо или сыр. Даже Берия не знал, хотя если бы почувствовал, то справился бы. Игнатьев вот знал, его не обойдешь сейчас.

Какого бы было его облегчение, если бы сотрудник лаборатории недоуменно сказал, что в вине ничего нет.

Увы, в вине ОКАЗАЛСЯ ЯД!

Сотрудник – простая душа, одобрительно сказал:

- Хороший яд, товарищ Сталин.

А когда он попросил разъяснить – мол, не разбирается, продолжил:

- Прозрачные кристаллы, используются сейчас в мире в ка­честве крысиного яда, не имеют вкуса и цвета. Яд препятствует свертыванию крови, появился в пятидесятом году. Хороший яд, товарищ Сталин, моментально от грызунов избавитесь.

Вот тогда его пробила дрожь и он за долгие годы впервые почувствовал по-другому. Он испугался. Нет, он не был трусом. Не зря до революции занимался эксами и использовал наган. Так боятся непонятную угрозу темной ночью, когда непонятно откуда и какой ожидать удар.

Ему объявили войну и теперь надо быть постоянно настороже – в Кремле, на даче, за обедом и ужином, в постели. Пришлось задуматься. Врачи и гепеушники, могущие входить в заговор, оказывается просто винтики, которыми крутят как хотят.

Кто?

Это должен быть человек, обладающий властью и находящийся рядом с ним. Кто-то, уровня Политбюро, не обязательно контролирующий силовиков, постоянно дергает за ниточки, не понимая, что и за него враг незаметно дергает.

И здесь не надо размышлять, придумывая доводы. В тот день, когда ему подбросили яд, на даче никого не было, кроме членов Политбюро. Даже охранники и те отсутствовали в доме. Оставалась только прислуга, но она вся женская. А яд ему подбросил мужчина.

Винтиков поменьше должен разыскать МГБ, это им под силу. Хотя, работники там. Чистишь, чистишь, а все равно находятся либо бездельники, либо бараны. А то и откровенные враги. Хочется надеяться, игнатьевская чистка поможет сделать МГБ более эффективным. А вот члена Политбюро должен искать он, МГБ и МВД это не сделает. Если следователям намекнуть, что искать надо наверху, они, конечно, найдут. И найдут нужного тебе. И даже тебя самого обвинят во вредительстве, если сказать – товарищ Сталин решил сам себя обвинить. Повертят пальцем у виска, но найдут фактиков. Нужен ли ему выковырянный из ничего враг, когда рядом уже есть настоящий, подготовивший нож в спину. Искать надо самому, направляя гепеушников на поиск косвенных данных.

Он остановился в размышлениях. А не ошибается ли он? Начнется охота на ведьм, поиск черной кошки в темной комнате, в которой ее нет.

Вспомнил силуэт в комнате. Нет, заговор настоящий.

Итак, еще раз. Кто имеет такую власть, чтобы одновременно воздействовать на силовиков, на часть министров, на аппарат ЦК и Совмина, чтобы запустить механизм заговора? По отдельности это могли многие. Но все вместе только несколько человек, входивших в Политбюро.

Он рассуждает правильно, искать надо только среди них. Там головка. Вокруг него находится несколько членов Политбюро ЦК ВКП (б), один из которых пытается убить его. Или сам, или с помощью врачей.

Но кто из них?

Он наугад выстроил ряд фамилий, написав карандашом на листке бумаге синим грифелем, – Микоян, Молотов, Ворошилов, Берия, Маленков, Хрущев, Булганин, Каганович. Все Политбюро - 8 человек, работающих с ним кто с двадцатых годов, кто с тридцатых. Старые работники, казалось бы многократно проверенные в борьбе с внутренними и внешними врагами.

Он остановился. Большие собрания он не любил и поэтому никогда на собирал полное Политбюро. Кроме этих восьми есть еще и другие члены Политбюро. А нет ли среди них – Косыгин, Шверник, Андреев?

Нет, они отсутствовали в тот день на даче. Их нельзя вообще отбрасывать, но головка не они.

Так кто? Кто из восьми иудой подскальзывает к нему, чтобы расправится, а потом, прикрываясь именем ученика, взять из мертвых рук власть. Кто же из них?

Кому из них хочется сесть на его стул, стать великим и непогрешимым? Решили, состарился товарищ Сталин, пошел на восьмой десяток. Ленин в пятьдесят четыре ушел, поэтому, если вождь умрет от того же инсульта, никто не удивится. А кто удивится, промолчит. Заставят заткнуться, как - он научил в тридцать седьмом.

Но он-то еще жив и сможет показать любому, как опасно строить против него козни. Он развернул любимый двухцветный карандаш и красным цветом отметил первую фамилию. Началась жесточайшая схватка в Кремле между ним и неведомым врагом, в котором нет пощады, и в ходе которой может погибнуть тысячи людей.

Он за ценой не постоит!