Последняя царица. Начало. Ч.2

Страх, охвативший Кузю, был черней самой черной ночи. Но разум действовал и в страхе. Подсказал: не холоп скрипел по снегу только что. Злодеи подкрались.

Злодеев было трое. Один, огромный громила, держал за шеи двух мальчишек. Другой, в волчьей шубе, озирался, наблюдал за спящими. И третий, сам Марматон.

— Шумный ваш поезд, большой, — пояснил Марматон, — проследить легко. Все крепко спатеньки, только двое щенков не спят. Нужных щенков. Один знатный, другой изменщик, и оба загадочны.

На миг в Кузнечике напуганный мальчишка победил взрослого.

— Вас… — хотел заорать он. Вышло тихо и сипло, а пальцы на горле сжались сильней.

— Разве что от пушки пробудятся голубчики, — улыбнулся Марматон. — Все равно, еще стрепенешь Кузнечик аль писком будешь взрослым спать мешать, тебя Сипяга удавит.

Жим на миг стал крепче. «Не глухой, значит, Сипяга», — подумал Кузнечик сквозь нарастающий ужас.

— И ты не дергайся, — обратился Марматон к Абраше. — Бойкие вы, Лопухины, занятные. Придумки странные у вас: то лекарства, то овощи, то театра за пазухой. Хочу вызнать, от кого и для чего эти все придумки. Возьму тебя с собой, расспрошу, может, и отец сговорчивей будет. Да, не забудь со слугой своим попрощаться. Он мне уж точно не нужен.

— Я за него… — начал Абраша уверенным тоном, тотчас перешедшим в хрип — и его горло сжали.

— Ну что ты за него? — развел руками Марматон в удивлении. — Денег заплатить — своих нет, отомстить не сможешь. И знать про него ничего не хочу. Хотя… Вопросец один остался.

Кузнечик все это время молчал. Левой ногой тихонько подталкивал полено со своим мешком в сторону костра.

— А вопрос такой. Я же тебе, человечек, еще тем вечером не поверил. Когда ты ко мне с собольками продажными заявился. Мол, стянул пушнинку с воза, когда гости проезжие спали. Кто из Сибири на Москву задумал меха мимо таможни провезти, у того их сопляку не выкрасть. Запрятаны тайные собольки, продуманно, надежно запрятаны. Иным путем они к тебе пришли. Поведай, Кузнечик…

Было страшно, ох как страшно. Но все же взрослый начинал понемногу брать верх. И этот взрослый почуял в интонациях собеседника не только пугательный глумеж, но и настоящий интерес. Не хотел Марматон уничтожать мальчишку, пока не выяснит, как у того оказался ценный-запретный товар.

— Я… Я правду скажу, — хриплым шепотом забормотал Кузя, — только поверьте мне, пожалуйста, я и правда их у сонных возниц взял.

Непонятно, то ли Марматон цыкнул, то ли зубом скрипнул. Пальцы Сипяги сжались чуть крепче.

— Правда у спящих взял, — выдавил Кузнечик, — только не на хозяйском дворе. Опоил сонным сбором и так рассчитал, чтоб они в лесу уснули, от города отъехав. Там и обыскал воз на солнышке, не торопясь.

Новый еле слышный звук. Жим поослаб.

— А как ты его рассчитал, счетун гораздый?

И опять Кузнечик словил любопытство. Верно, Марматон слышал о его математическом репетиторстве.

— Я на глазок сообразил, сколько весит каждый из трех путников. Одному дозу чуть поменьше, двоим побольше. Чтобы они, как выедут, сразу уснули.

Кузя говорил, чуть запрокинув голову. Заметил, как Марматон слегка удивился, услышав слово «доза». Потом тот кивнул — знаемо. Дальше Кузнечик говорил, поглядывая на грозного допросчика. И лишь иногда склонял голову, чтобы заметить, как подталкивает ногой свой мешок к костру. Уже дотолкал почти.

Заметил удивленный взгляд Абраши: зачем свое имущество пихаешь на сожжение? И тотчас понимающий кивок — делай как знаешь. Что бы ни придумал, хуже тебе не будет.

— Я корень валерианы взял, чабрец, донник да хмелевые шишки. Заварил, отстоял, процедил, добавил.

— Все это в сон клонит, — скептично заметил Марматон, — но не в мертвый сон. Кузнечик, как ложь почую — сразу умрешь. Да ты не бойся, дальше говори.

— Тут главное дело в соразмерности, — уверенно шепнул Кузнечик, давно понимавший, что в те времена слово «пропорция» не поймут. — Коль в человеке веса шесть пудов, то надо чабреца взять треть, хмеля и донника по четвертине, травой мелиссой дополнить, а потом… Ой, — шепнул тихо, но тревожно, — мешок мой дорожный пригорает. А в нем и сборы мои травные, и расчеты.

И верно. Огонек подсушил мокрую дерюгу и с радостным треском увлекся новой пищей.

— Так ты, мошенник, решил свои травы сжечь, чтоб я тебе жизнь оставил? — хохотнул догадавшийся Марматон. — Думаешь, ты дороже скарба своего? Это посмотреть надо. Янко, достань, — велел второму слуге.

Слуга шагнул, наклонился над костром…

И случилось то, на что надеялся Кузнечик. Не только мешочек с травой никоцианой, не только маральи панты захватил он в дорогу, но и чугунный шарик с пороховой начинкой, изготовленный пушкарскими детьми. В примитивную гранату была трубка вставлена с просмоленной бечевкой. Она занялась — и как шарахнуло!

Половина догоравшего костра взлетела в небо да в стороны. Одно из тлеющих поленьев упало рядом с Абрашей, а тот, не думая, ухватил его за остаток деревяшки и сунул горящий уголь в морду Сипяги.

Громила взвыл и отпустил мальчишек, а те кинулись к шалашам. Отовсюду раздались вопли «Караул!» — весь походный лагерь пробудился.

— Брось, Янко, спешим к коням, — спокойно распорядился Марматон.

От разоренного костра осталось несколько рдеющих головешек. Абраша и Кузя поглядывали друг на друга в их скудном свете. Потирали шеи, не понимая, как живы остались.

***

— Злодей-то до дыбы с кнутом доживет в Соликамске? — с интересом спросил Вася.

— Доживет, — ответил Кузя. — Ему рожу лишь чуток прижгло да оглушило не до полного беспамятства. Ты, верно, распорядился, чтоб связали крепко да за ним пригляд был, в пути и на привале?

— Вестимо, распорядился, — кивнул Лопухин-старший.

Кузнечик незаметно улыбнулся. Если кто и распорядился, то стрелецкий голова Иван. Но пусть Васенька потребует от него стеречь пленного слугу Марматона еще внимательней. И статус свой поднимет, и просто так лучше будет.

Из-за вчерашнего бурана, вечерней пирушки и ночного происшествия выехали едва ли не к полудню. Лошадки вязли в снегу, но тянули бодро.

Марматон и его слуга-силач благополучно добежали до коней и скрылись. Третий, Янко, травмированный гранатой, был пленен. Кузнечик, внезапно оказавшийся главным лекарем экспедиции, оказал ему необходимую помощь, чтоб живым доехал. Абраша помогал советами, верно от того же ученого немца.

Стрелецкий голова-пятидесятник велел стрельцам, караулившим в ту ночь, спать в пути, а по ночам охранять стан до Соликамска. Божился вставать трижды в ночи, проверять. И коль хоть один привалится к древу, веки смежив, — как приедут, нещадное батожье битье.

— Три дня пути до города, продержаться должны, — заметил Абраша. — Жаль, главный злыдень ушел и на нас злобушку затаил. Я сам ночью подниматься буду и караулы проверять. Нарочно кваса побольше выпью.

Кузнечик кивнул — есть такой будильник.

Горло почти не побаливало. Жаль погоревших вещичек. С одежей проще всего — Абраша велел холопу-тиуну подыскать рубашку для Кузи, а в Соликамске, если чего не хватит, — купить. Жаль табачка, сгоревшего без трубки. Из скудного капитала осталась одна полушка. Ладно, на старте в то ужасное утро, когда его пробудила баба с кнутом, и столько не было.

Панты обуглились не все, но оказались сомнительным активом. Пришлось объяснять Абраше и Васе, что это такое и откуда они у него. Хорошо, Васька ничего о них не ведал и увлекся исключительно любострастным эффектом. Так выпытывал подробности, может ли из них Кузя питье приготовить и когда это питье употреблять надо, что удалось коротко ответить на вопрос о происхождении. Мол, возница с Алтайских гор сам не знал, какую ценность везет, и расплатился за снадобье, укрепляющее желудок.

Вот с гранатой оказалось сложнее. Даже с самыми мудрыми огольцами оружием не расплачиваются. Пришлось повторять обычную легенду: с воза стянул. Абраша поглядел с недоверием — не много ли утянуто, но лишь покачал головой.

Впереди долгий путь в Москву. Легкая болтовня с Васькой, непростые разговоры с Абрашей. Да и злыдень где-то затаился, не факт, что на Урале останется. И табачок пропал.

Ладно, табачок и в Москве найдется. Самому бы не пропасть.

Не пропадем.