Последняя дверь

Грязно-желтые, в немыслимого цвета потёках шершавые стены уходили в темноту, которую не в силах было разогнать пламя факелов, пусть даже и хорошо просмоленных. Группа шла уже очень, очень долго: прошла далеко не один поворот, много раз спускалась по старым лестницам – то широким каменным, то узким деревянным, перебралась через подземный ручей, с журчанием вытекающий из пролома в стене и уходящий в такой же пролом неподалеку. Когда воины только вошли под эти своды, из-под ног у них то и дело разбегались крысы; однако чем дальше они продвигались, тем меньше становилось этих наглых серых зверьков, зато всё чаще по влажным стенам и потолку сновали огромные, не виданные на поверхности членистоногие – жуки с огромными рогами, покрытые шипами гусеницы, какие-то совсем уж гротескные многоножки; пару раз в дальних, слабо освещенных углах светились довольно крупные точки чьих-то злобных беззрачковых глаз, коих было явно больше двух. В сознание людей медленно заползали полузабытые слухи об обитателях этих коридоров – прозрачных и оттого невидимых в темноте жуках-призраках, чей укус подобен удару меча; пауках размером с большой кувшин, что ночью вылезают на поверхность и тащат в свои норы собак, а иногда и детей; ядовитых червях о сотне бритвенно-острых лапок…

Члены группы негромко переговаривались, и в полутьме особо никто не разбирал, кто конкретно задавал вопрос.

- Это когда же всё построено? – спросил один голос.

- Да, считай, как наши здесь появились – сразу строить и начали, - ответил ему другой, - и наверху, и здесь.

- Точно, - подтвердил третий, - а я вот думаю, тут еще и до наших местные что-то уже накопали.

- А что это вообще за ходы?

- Ой, да тут столько всего понакопано… Канализацию мы уже прошли, например. Сейчас мы, скорее всего, в ходах, вырытых в свое время каким-нибудь тайным обществом или банальными ворами. А еще тут есть торговые склады, кое-какие служебные помещения Академии, да мало ли чего…

Внезапно говоривший замолчал - слабый далёкий звук раздался на пределе слышимости. Будто детский крик, внезапно оборвавшийся на высокой ноте.

Группа замерла.

- Здесь могут быть люди? – тихо поинтересовался кто-то чуть заметно дрожащим голосом.

- Не только могут, но и с гарантией есть, - усмехнулись ему в ответ, - вопрос только – что это за люди, где они находятся и чем заняты…

- Тихо все, - раздался властный голос, - слушаем…

С минуту группа прислушивалась. Ничто, кроме мерного капанья и далекого приглушенного ворчания подземного ручья не нарушало затхлой влажной тишины.

- Пошли, - приказал всё тот же жесткий голос, и отряд направился дальше, уверенно сворачивая в нужных местах лабиринта с не знающими света и цвета сводами.

Следующий крик, в котором ужас смешался с отчаяньем, долетел до отряда, когда стены узкого коридора внезапно раздались в стороны, а свет факелов перестал освещать потерявшийся высоко вверху потолок. Группа замерла – люди инстинктивно прижались к стенам и полу, крепче сжимая рукояти оружия. Крик был будто ближе и громче.

- Что это? – спросил голос, едва заметно сбивающийся от испуга.

Молчание было ответом – каждому хотелось бы знать, кто или что является источником жуткого звука. Или напротив – не хотелось.

- Так и будем сидеть? – поинтересовался властный голос, - встали и пошли!

Отряд дошел до конца зала, где оказалась узкая и низкая стрельчатая дверь. Сбитая из крепких досок преграда, закрепленная на железных петлях, она смотрелась в этом подвале несколько неуместно.

- Откуда здесь дверь? – поинтересовался голос, - зачем она здесь?

- Вот зачем, - прозвучал ответ, - сюда глянь.

Факел приблизился к двери – в том месте, где должна была быть ручка; самой ручки при этом не было, зато свет выхватил витой шнур, продетый в скобы, предназначенные, видимо, для засова. Концы шнура соединял восковой кругляш, на котором виднелась…

- Печать Академии, - сказал тот, кто держал факел, - что-то мне не хочется идти дальше…

- Твое желание не имеет никакого значения, - сказал властный голос, - снимаем печать, идем дальше.

- Сотник Сархан, - в голосе говорившего слышалось удивление, - Вы только что предложили снять печать Академии?

- Кто это сказал? – с раздражением воскликнул все тот же властный голос, - а, это ты, молодой… Глянь-ка сюда, мальчик!

Обладатель властного голоса – тот самый сотник Сархан – поднял факел и поднес к нему руку, дабы всем было видно. На среднем пальце офицера тускло блестел перстень.

- Все подошли и глянули, - твердо произнес Сархан, - чтоб потом вопросов уже ни у кого не было.

Перстень офицера венчала та же печать, что была на засове двери. Президиум Академии.

- Снимаем печать и идем дальше, - приказал Сархан.

Никто не пошевелился – все недоуменно и испуганно переглядывались.

- Получите вполовину меньше, - спокойно сказал сотник, вынул из ножен недлинный кривой клинок и обрезал шнур. После этого офицер достал шелковый мешочек со сложными символами, вышитыми по его кромке, убрал туда шнур с печатью и подвязал себе на пояс.

Дверь не хотела поддаваться. Засова не было ни с этой, ни с обратной стороны, и ее удалось открыть примерно на четверть – но просунуться в образовавшуюся щель взрослому вооруженному человеку было невозможно. Видимо, сильно заржавели петли, на которых держалась эта дверь. Воинам пришлось несколько раз сильно пинать ее, чтоб открыть полностью – благо, открывалась она в сторону прохода; после серии пинков, каждый из которых вызывал небольшой пылевой взрыв, дверь оказалась открытой полностью.

За дверью был темный коридор. Его свод был не полукруглым, а стрельчатым – будто этот коридор строили совсем не те строители, что возвели туннели, по которым отряд добрался сюда. Из коридора пахло пылью, затхлостью и чем-то неуловимым на грани восприятия.

- Пошли, - снова сказал сотник, - факел вперед.

Группа потянулась в открывшееся помещение. Коридор, всё время ведущий под уклон, начал петлять и ветвиться, и Сархан то и дело сверялся с картой – дощечкой, на которой была выжжена схема их пути. Знаки на дощечке он сравнивал со знаками, нанесенными тут и там на стены.

Дышать становилось всё тяжелее – свежий воздух с поверхности сюда почти не проникал, а затхлая, пыльная атмосфера этих подземелий не давала людям дышать нормально. Воины подняли на лицо складки ткани, спускавшиеся с их тюрбанов, надетых поверх шлемов – эти складки обычно служили для защиты от пыли на поле боя. Дышать стало немного легче, но ткань вскоре покрылась неприятно пахнущим налетом.

После нескольких поворотов и спусков грязно-серые стены сменились более светлыми, вдобавок покрытыми необычными рисунками. Вглядевшись в изображения при свете факела, воины в ужасе отшатнулись – изображенные сцены вызывали инстинктивный страх и омерзение.

- Что это? – спросил один из воинов, невидимый в темноте.

- Древние рисунки, - спокойно ответил Сархан, будто видел эти изображения и ранее, – всё, привал.

Группа остановилась, люди расселись на более-менее чистые места на полу.

Звук раздался прямо над их головами, лишь только они сели. Громкий вопль, полный не столько ужаса, сколько отчаяния, был настолько неожиданным, что воины пригнулись даже сидя, закрывая щитами головы. Казалось, звуку взяться было неоткуда – над головами отряда был лишь сводчатый потолок, видимый даже в неверном свете факелов. Те воины, что были посмелее, вскочили на ноги, мигом вытаскивая мечи из ножен.

Крик затих так же неожиданно, как раздался. Наступила тишина, в которой было слышно лишь прерывистое дыхание воинов, и, казалось, их громкое сердцебиение.

- Сразу отвечу на ваш вопрос, - стараясь сохранить спокойствие хотя бы в голосе, сказал Сархан, - не знаю я, что это было. Наверное, над нами есть какое-то помещение. Что в этом помещении происходит – не знаю.

Было слышно, как кто-то громко сглотнул слюну. Воины переглядывались, и неуверенность читалась на их лицах. Еще не страх, но уже неуверенность…

Лучший способ призвать подчиненных к порядку, или хотя бы к спокойствию – стандартное действие, этим самым подчиненным привычное. Сархан неоднократно пользовался этим нехитрым приемом, ведя воинов в бой. Попав в ту психологическую ситуацию, к которой люди привыкли в казарме, они приходят в себя и как минимум перестают паниковать.

- Стройся! – раздался голос сотника, - шеренга по одному!

Воины выполнили приказ.

- Расчет по порядку! – прозвучала следующая команда.

- Первый!

- Второй!

Воины выкрикивали порядковые номера, ориентируясь на возглас предыдущего в строю, пока не дошли до крайнего слева:

- Девятнадцатый! – выкрикнул воин и обернулся налево, где никого не было, - расчет окончен!

До Сархана дошло, похоже, на миг раньше, чем до остальных.

- А двадцатый где? – спросил офицер.

Воины переглянулись со смесью страха и удивления.

- Кто пропал? – выкрикнул Сархан.

- Похоже, мечник Намар, - сказал кто-то, - видимо, удрал, пока мы шли. Он замыкающим был.

Сархан стиснул зубы.

- Теперь идем строго по двое в ряд, - сказал он, - каждый следит за каждым. Удрал Намар или не удрал – мы не знаем. На поиски сейчас никого посылать не буду, на обратном пути поищем, если сможем. Замыкающим смотреть назад. Пошли…

Отряд двинулся дальше. Стены по-прежнему были покрыты рисунками, изображавшими довольно мерзкие сцены: уродливых существ, убивающих людей – причем со всеми анатомическими подробностями; тех же уродливых существ, исполняющих ритуальные пляски; человеческие трупы, чьи внутренности были вывернуты наружу. Чудища выглядели гротескно и отталкивающе: непропорциональные тела, искаженные морды, кривые острые клыки и когти… В свете факелов эти изображения были особенно отвратительны – возможно, потому, что в них активно использовалась ало-бордовая краска, и именно факельный свет придавал этим картинам необходимую «живость».

- По-моему, они шевелятся, - сказал кто-то из воинов.

- Кто шевелится? – спросил Сархан.

- Чудища на картинках, - ответил воин, - явно двигают головами, смотрят за нами.

Сархан посмотрел на ближайшую картинку.

- Не шевелятся они, - сказал он, - это оптический обман из-за того, что пламя у нас колеблется. К тому же мы надышались всякой гадости здесь, вот и мерещится тебе.

Отряд продолжил движение, и вскоре – после очередной серии поворотов и лестниц вниз – оказался в весьма странном месте. Стены здесь были черные и губчатые, поэтому в том свете, который давали факелы, казалось, что стен нет вообще. Похоже, это были пещеры, вырубленные в сплошном туфовом массиве. В этом месте увидеть с открытыми глазами можно было ровно столько же, сколько и с закрытыми – свет факелов полностью поглощался черным пористым камнем, и отличить стену от прохода было делом крайне затруднительным. Сархан каким-то образом видел дорогу – для гвардейского сотника, к тому же носящего перстень с печатью Президиума Академии, это не казалось необычным – но остальным людям приходилось ориентироваться на заметный даже в неверном свете факела светлый тюрбан офицера и идти, постоянно ощупывая пальцами стены. Пористый камень заглушал даже звуки шагов, и воины слышали собственное сердцебиение.

Похоже, отряд достиг перекрестка туннелей – руки воинов перестали чувствовать стены, а белый тюрбан Сархана остановился.

- Нам в правый проход, - сказал сотник, подтверждая догадки воинов о перекрестке.

Крик снова раздался неожиданно – но на этот раз это был не посторонний голос, а вопль одного из воинов. Все обернулись на звук – на полу лежал факел, а самого воина не было. Мигом позже еще один факел с глухим стуком упал на пол – а крик воина, державшего его, быстро удалялся, пока не затих. Люди Сархана мигом обнажили мечи и построились для круговой обороны. Откуда на них нападает невидимый противник, что это за противник и почему он уносит свои жертвы – было абсолютно непонятно.

Несколько секунд воины стояли плотным кругом – спина к спине – выставив вперед клинки и прикрываясь небольшими круглыми щитами, удобными при действиях в тесных помещениях. Однако, похоже, их невидимый враг умел преодолевать подобную защиту – и еще один воин, закричав от ужаса, вдруг повалился на спину, и неведомая сила потащила его в темноту. А потом еще один. И еще. Факела, которые держали три человека, стоящие в центре круга, не давали в этих пещерах нормального света – всё, что воины успевали разглядеть во время нападений, ограничивалось неясными очертаниями.

- Нас так по одному… - начал было кричать один из воинов, но неведомая сила подхватила и его, унося во тьму тоннеля.

- Всем за мной! – выкрикнул сотник и рванул в правый тоннель.

Не все воины последовали его приказу: некоторые устремились назад, а часть, потеряв ориентиры и временно утратив рассудок, суетливо дергалась, пытаясь сунуться хоть куда-то и натыкаясь на стены. За командиром последовало лишь шестеро солдат, только у двоих из которых были факела.

Они не бежали – они неслись, как им самим казалось, с нереальной скоростью, благо, тоннель шел с уклоном. Позади себя они слышали крики – жуткий, животный ужас кричащих был, казалось, физически ощутим. Вскоре крики резко оборвались, что могло означать только одно…

Через несколько минут такого бега, когда даже тренированные воины уже, по сути, не могли нормально дышать, тоннель вдруг сделал резкий поворот, незаметный в темноте. Перед стеной затормозить успел только Сархан, который, похоже, знал об этом повороте. Остальные люди с ходу налетели на стену, а один из них впечатал своим телом в препятствие самого командира, впрочем, успевшего сконцентрироваться и не получившего серьезной травмы. Когда стоны и ругань травмированных солдат чуть поутихли, Сархан сказал сквозь сжатые от боли зубы:

- Почти пришли.

И действительно, через несколько десятков шагов от этого поворота отряду открылось очередное помещение.

Похоже, изначально это была пещера. Стены ее составлял все тот же темный вулканический туф, однако местами эти стены были окрашены светлой краской, позволяющей разглядеть подробности помещения.

- Это не просто пещера, - сказал один из воинов, указывая на сооружение у дальней стены помещения, - это…

- Храм, - перебил его Сархан, - это – храм. Вернее, «храм» - это наиболее близкое слово, описывающее назначение этого места. А теперь все посмотрели сюда, - сотник достал из поясной сумки пергаментный сверток, развернул его и показал своим людям.

На свертке были изображены странные, корявые и ломаные, символы, составляющие, по всей вероятности, некие буквы неизвестного никому из присутствующих алфавита.

- Все ищем нечто подобное, - сказал сотник, - нашедшему – пять дирхемов сверху от его доли. Такие закорючки, как я вам показал, должны быть элементом какого-нибудь рисунка. Ищем.

Воины отдышались и приступили к поиску. Искать в кромешной темноте при наличии всего двух факелов было довольно сложно, однако Сархан, обойдя помещение по периметру, определил наиболее перспективный для поиска сектор – в этом месте стояло то, что можно было назвать «алтарем» храма. «Алтарь» представлял собой хорошо отполированный серо-красный плоский камень правильной эллипсоидной формы, покоящийся на семи многогранных ножках-столбиках – если бы это была не разломно-туфовая, а карстовая пещера, то эти ножки могли бы сойти за обработанные сталагмиты. У алтаря лежали черепа – и бараньи, и бычьи, и пара человеческих. Остальные кости покоились в другом конце пещеры. Лежали не хаотично, а в строго определенном порядке, составляющем сложную геометрическую фигуру.

- Нашел! – раздался крик одного из воинов, - вот оно!

Сархан подошел к солдату. В свете факела было хорошо различимо, что на рисунок, покрывающий стену недалеко от алтаря, действительно нанесены символы, похожие на те, что изображены на пергаменте сотника. Символы были вплетены в рисунок весьма искусно: создавалось впечатление, что они – органичная его часть, и рисунок изначально задумывался таким. Символы не были сплошным текстом – они не шли привычной цепочкой, а на первый взгляд были размещены хаотично; однако впечатление единого замысла порядок их расположения всё же создавал.

Сархан извлек из своей сумки сверток грубого толстого пергамента – скорее даже просто куска выбеленной кожи, небольшой стальной нож и два маленьких кувшинчика с плотно закрывающейся крышкой.

- Свети, - приказал он воину, и, открыв оба кувшина, вылил пару капель из одного на острие ножа. Затем сотник развернул пергамент и стал тщательно перерисовывать и рисунок, и символы – несильно прорезая поверхность пергамента и оставляя таким образом на нем цветные линии. В одном из кувшинчиков содержалась синяя краска – ей Сархан довольно искусно повторил рисунок; в другом же содержалась краска красная – ей офицер вырисовал вплетенные в линии рисунка символы.

Закончив работу, он обратился к воинам:

- Идем назад, - сказал он, - я бы предложил вам сделать привал здесь, если бы не знал, насколько это опасно. Так что отдохнёте ближе к поверхности.

Отряд двинулся знакомым путем.

Перекресток черных тоннелей в этот раз они пробегали на максимально возможной скорости – но и это не уберегло их от того, что двое бежавших замыкающими воинов с криками исчезли в темноте.

Пятеро оставшихся от отряда людей бежали, не оглядываясь назад, пока впереди не проступили из мрака знакомые ступени – те, что вели в коридоры с рисунками на стенах. Увидав знакомый ориентир, отряд припустил еще более быстрым – хотя, казалось, куда уж быстрее – бегом, и даже не заметил, как их осталось четверо – замыкающий беззвучно канул во тьму.

Бегом поднявшись по лестнице, люди, наконец, выдохнули – казалось, что здесь безопаснее, нежели в черных проходах. Их дружный вздох подхватило эхо, и, странно исказившись, звук этот понесся дальше по коридору, неизвестно почему многократно отражаясь от стен и превращаясь в нечто среднее между высоким неприятным смехом и перешептыванием незнакомых голосов.

- Идут… идут… идут… - слышалось в этом перешептывании; однако каждый из воинов подумал, что ему это просто чудится. Биение пульса раздавалось в ушах воинов гораздо сильнее, нежели далекое неясное перешептывание, приглушенное вековой пылью катакомб.

В отряде остался только один факел, но и его света хватало, чтобы ясно разглядеть тот же оптический обман, которому воины удивлялись, проходя этот коридор в прошлый раз: в свете факела казалось, что нарисованные чудища поворачивают свои уродливые морды, следя за людьми. Во всяком случае, в то, что это всего лишь иллюзия, воины верили – или хотели верить – ибо Сархан объяснил столь странное явление неверным светом и игрой красок. И верили они в это ровно до того момента, пока сначала лишь на самом краю зрения, а потом уже ясно и отчетливо стены не начали искажаться.

Чего-то подобного воины, в принципе, и ожидали, хотя и опасались, но в любом случае зрелище было жутким: изображенное на одной из стен чудище вдруг стало объемным – будто стена приняла столь причудливую форму – и схватило своим тройным рядом кривых зубов пробегающего мимо воина, мигом откусив ему руку по плечо. Подобно собаке, чудище мотнуло уродливой башкой из стороны в сторону, разбрасывая кровавые ошметки плоти, а воин, мигом лишившись жизни не столько от кровопотери, сколько от болевого шока, мешком рухнул на пол, заливая его кровью.

Оставшиеся члены отряда выхватили мечи, но попытка рубануть такое же чудище, выросшее вдруг из собственного изображения несколькими шагами позже, не увенчалась ничем: закаленная сталь клинка лишь бессильно шваркнула о поверхность объемного изображения, будто об обычную стену.

Единственное спасение виделось в бегстве – и трое оставшихся людей побежали, уклоняясь – а точнее, шарахаясь - от оживающих страшных картин, и используя мечи скорее по инстинктивной привычке, нежели в надежде убить потустороннего врага.

До коридоров с грязно-серыми стенами и стрельчатым потолком добрались лишь двое – Сархан и последний факельщик; третий воин погиб, неосторожно споткнувшись и растянувшись на полу прямо перед очередной ожившей картиной. Самого Сархана всё-таки зацепило: одно из чудищ не сумело схватить его зубами, но на память оставило на плече череду кровоточащих шрамов, а на щеке – глубокий порез; уцелевший воин отделался разорванным кожаным наплечником, но до его собственной кожи оружие чудища, похоже, не добралось.

И только здесь Сархан устало опустился на пол, прижавшись спиной к стене и положив обнаженный меч рядом с собой. Его примеру последовал и воин. Оба тяжело дышали после забега по пыльному, затхлому подземелью и пережитого шока. Воин был Сархану незнаком – в принципе, половину его отряда составляли новички – но, видимо, парнишку ждало неплохое будущее, раз он сумел пережить этот поход.

- Молодец, - похвалил сотник, тяжело переводя дыхание, - всё, можешь расслабиться. Дальше коридоры безопасны, как я понимаю.

Парнишка улыбнулся, видимо, зардевшись от похвалы гвардейского сотника – однако в свете факела это не было заметно.

- Тебя как зовут, сынок? – спросил офицер.

- Фарах, господин сотник, - ответил парнишка, - Фарах сын Алии.

- Это тот Алия, который полусотник копейщиков в гвардии Молхона? – уточнил Сархан.

- Да, - ответил парнишка не без гордости.

- Хм, - качнул головой офицер, - я знаю твоего отца. Что ж, ему есть, кем гордиться, - Сархан устало улыбнулся, отцепил от пояса флягу, глотнул сам и протянул сосуд собеседнику.

С минуту оба просто сидели на полу, восстанавливая дыхание.

- Господин сотник, - сказал Фарах, - а что это было? Там, с рисунками? Явно же не оптический обман…

- Явно, - кивнул Сархан, - эта штуковина, как я понимаю, относится к классу так называемой «тоннельной» нечисти. Не потому, что живет в тоннелях, а потому, что существует только в форме, образующей прямую. Конкретно эти забавные зверюшки – оживающие рисунки – похоже, живут «поперек» существующего туннеля.

Фарах удивленно поднял брови:

- А откуда Вы…

- Всё это знаю? – перебил Сархан, - мальчик, ты в курсе, чем занимаются и с чем сталкиваются гвардейские офицеры Аламада, особенно если находятся в распоряжении Президиума Академии? Нет? Скажем так, со слабой психикой и плохим воображением лучше в гвардию не лезь – можно быстро лишиться рассудка. Хотя конкретно тебя я бы, наверное, рекомендовал – и происхождение у тебя хорошее, и показал ты себя сегодня очень неплохо.

Они посидели еще пару минут, заем встали и уже неспешно направились к выходу.

- Господин сотник, - снова обратился к командиру Фарах, - а Вы можете мне рассказать, зачем мы вообще сюда спускались? Или цель нашей миссии секретна?

Сархан улыбнулся в бороду.

- Секретна, - сказал он, - но если без подробностей, которые и составляют секрет – то от успеха нашей миссии зависит не только будущее Аламада, но и само его существование. Нам необходимо любой – то есть вообще любой – ценой доставить то, что я зарисовал в «храме», в Академию.

- Именно поэтому Вы сказали перед нашим походом, что это – поход смертников, - высказал предположение Фарах, - а поэтому все, кто не считает себя смертником – могут остаться?

- Точно, - кивнул офицер, - и именно поэтому всем участникам нашей вылазки, сколько бы их ни было, заплатили бы по возвращении по полсотни дирхемов. А теперь получается, заплатят только нам с тобой. Ты, кстати, что с такими деньжищами делать будешь, молодой?

Фарах пожал плечами.

- С детства мечтал о своем кораблике, - сказал юноша, - небольшой такой монореме. Куплю – как раз хватит и на корабль, и на гребцов, и матросам на целый год.

- И что с ним делать делать будешь, с кораблем? – с улыбкой спросил офицер.

- Девушек катать, - смущенно ответил Фарах, - вокруг острова.

Сархан дружелюбно рассмеялся и хлопнул собеседника неповрежденной рукой по плечу:

- Если будет лишнее место, я напрошусь на такую прогулку к тебе на корабль, - сказал он, - и покажу тебе на той стороне острова пару шикарных бухточек, о которых мало кто знает – к ним с земли не подойдешь. Там пляжи – закачаешься. Лучшего места для выгула баб не найти.

- Ну… - Фарах замялся, - конечно, для Вас, господин сотник, на моем корабле всегда будет и место, и еда, и девушки...

Обоих охватило то чувство, которое возникает у людей, чудом избежавших страшной, смертельной опасности – нечто вроде радостной усталости. Офицер и воин не спеша шли по коридору, и никакие посторонние – а вернее, потусторонние звуки их не беспокоили. В свете факела уже показалась дальняя стена зала и та дверь, которую с трудом удалось открыть при дороге сюда.

Дверь была закрыта.

Воины подошли к ней, и Сархан дернул за скобу, заменявшую у этой двери ручку. Преграда не поддалась. Сархан дернул сильнее – бесполезно. Сотник уперся ногой в косяк и потянул обеими руками – с тем же результатом.

- С той стороны заперто, - сказал он.

- И кто это мог сделать? – пожал плечами Фарах.

- Не наши, - цокнул языком Сархан, - Академия, да и весь Аламад, жизненно заинтересованы в том, чтобы Президиум увидел мой рисунок.

- А кто тогда? – спросил воин.

Сархан только раздраженно дернул щекой, забыв о свежем шраме – и тут же зашипел от боли.

- Так, - сказал он, - сейчас попробуем кое-что.

Сотник достал свои письменные принадлежности, приказал Фараху подсветить факелом – и нанес на косяк в том месте, где с обратной стороны был засов, замысловатый рисунок из синих и красных линий. Затем офицер опустился на колени и что-то зашептал над символами. Фарах видел, как по незакрытой тканью шее гвардейца ручьем течет пот, и догадался – Сархан вкладывает в заклинание собственные силы.

С той стороны раздался очень короткий слабый скрежет. «Бжиньк» - и всё стихло. Сархан потянул дверь на себя – никакого эффекта. Засов по-прежнему крепко сидел на месте.

- Но ведь не было никакого засова, когда мы спускались! – сказал Фарах.

- А теперь есть, - вздохнул сотник, - я думаю, это…

Внезапно прямо над их головами раздался резкий звук – это был не уже привычный крик, который отряд слышал в этом месте при спуске; это было мерзкое, крайне неприятное хихиканье, которое издавало существо, чей речевой аппарат лишь напоминал человеческий, но таковым не был. Смех был довольно громким и на очень высокой – пищащей – ноте; оборвался он так же внезапно, как и начался.

- Приплыли, - сказал Сархан, - ты понял, что произошло?

- Н… нет, - выдавил юноша.

- Дверь заперло то же, что атаковало нас здесь, - вздохнул Сархан, - похоже, не хотят «они», чтобы мы отсюда вышли. И чтобы в Академии увидели…

- Ваш рисунок, - продолжил Фарах, когда сотник замолчал, - и что нам делать?

Сархан сплюнул:

- Пробовать еще кое-что, - сказал он, - на каждую магию найдется контрмагия.

Сотник достал нож – не тот, каким наносил рисунок, а другой, более похожий по размеру на кинжал; этим ножом он полоснул себя по левой ладони и приложил кровоточащую рану к символам, нанесенным на косяк двери, после чего снова зашептал над ними. Из-за двери раздался еще один короткий «бжиньк» - и снова всё стихло.

Сархан грязно и громко выругался – Фарах и слов-то таких не знал, хотя и догадывался, что они означают.

- Не хватает, - поникшим голосом сказал офицер, - не хватает… Сука, человеческая же кровь… Настолько, похоже, не хотят нас выпускать.

Сархан как-то даже осел – теперь он не стоял, а скорее сидел на коленях. Он повернулся к Фараху, и молодой воин увидел, что побледневший гвардеец кусает губу – усы и борода не скрывали этого признака приближающегося отчаянья.

- Слушай, молодой, - сказал сотник, поднимаясь на ноги, - ты в Академии знаешь кого-нибудь?

- Н… Нет, - снова выдавил воин, - лично – никого.

- Послушай, - сказал Сархан, - если я тебе кое-что объясню – ну, что и кому сказать, к кому и как подойти, ты сможешь передать вот это, - сотник показал на поясную сумку, из которой торчал пергамент, - и рассказать, что здесь с нами случилось? Во всех подробностях? Сейчас снаружи примерно закат, сделать всё это надо будет не позднее рассвета.

- Не знаю, - Фарах и сам бледнел на глазах, догадываясь, куда клонит сотник, - вряд ли.

- Сможешь ориентироваться по вот этому? – Сархан достал выжженную дощечку и платок с вышитыми символами, - эти две вещи вместе – карта подземелий, вернее, кроки маршрута?

Фарах сглотнул.

- Кроки? – спросил он, - что это?

- Подземные силы, - простонал сотник, - ладно, с картой понятно. Ты в деталях помнишь, как мы сюда дошли? Куда на каком повороте сворачивать и по каким лестницам подниматься, сообразишь?

- Нет, - вздохнул юноша, - я шел со всеми, и не запоминал…

Воцарилась тишина, в которой слышался лишь скрежет зубов сотника. Наконец, Сархан вздохнул и поникшим голосом сказал:

- Фарах… У тебя мама есть?

- Конечно, - удивился вопросу воин.

- А ты ее любишь? – хмыкнул Сархан.

- Да, - просто ответил Фарах, - и маму, и отца, и сестренку Литет, и…

- И свою девушку, - со вздохом продолжил за него Сархан и устало оперся спиной о стену.

- А почему Вы спрашиваете? – пожал плечами воин.

Сархан просто хмыкнул и некоторое время стоял молча, глядя куда-то вниз. Внизу был лишь слабо различимый в свете факелов пол – серые, далеко не идеально гладкие камни, покрытые пылью и редкой каменной крошкой. В месте, где отряд открывал дверь, пыли не было – был след открытой еще недавно двери.

- Ты когда-нибудь был на вершине Алама? – неожиданно спросил Сархан, судя по тембру голоса, обращаясь не к Фараху, а скорее к самому себе, - на кромке кратера, там, где всегда снег? Оттуда видно весь Аламад… Точнее, ту сторону, с которой забрался на гору. Ты знаешь, как это прекрасно… Зеленые сады, золотые дворцы… Снежно-белая Академия и ее упирающиеся в голубое небо башни… Даже с высоты Алама кажется, что башни уходят в небо – представь себе их размер… Всё это в обрамлении синего-синего океана… А как вниз посмотришь - домики с разноцветными крышами. Тысячи домиков. Десятки тысяч людей в одном взгляде с вершины.

- А мы сейчас не под Аламом? – спросил Фарах.

- Под Аламом мы сегодня тоже были, - рассеяно махнул рукой Сархан, - разве я об этом… Десятки тысяч, а может, сейчас уже и больше сотни… Женщины, мужчины, девушки, парни, дети… Торговцы, лекари, ученые, поэты, моряки, солдаты, да просто обыватели…

- О чем Вы? – нахмурился Фарах.

- Да об этой двери и магии, что держит засов, - вздохнул офицер, - от чертова – похоже, это в данном случае не просто фигура речи – засова сейчас зависит, увидят ли все эти люди очередной рассвет лет так через пять. Слушай, - Сархан внезапно поднял взгляд, встретившись глазами с Фарахом, - а твоя сестренка обрадуется кораблику, про который ты говорил?

- Думаю, да, - пожал плечами молодой воин, - она любит морские прогулки…

Сархан молча постоял, уже оторвавшись от стены и странно расставив ноги – будто в подпружиненную стойку.

- Затекли ноги что-то, - пояснил он свою позу, - размять надо. Слушай, ты без меня точно не найдешь дорогу наверх, даже с картой?

- Ну, если мы шли единственной возможной дорогой, с которой сложно сойти, то найду, - сказал Фарах, - и если наверх ведет не один путь – тот, по которому мы пришли – а много путей, то тоже найду.

Сотник покачал головой:

- Там длиннющий лабиринт, - сказал он, - без карты там будешь блуждать годами, если, конечно, воды и пищи на годы с собой возьмешь. Выходов на поверхность несколько, но каждый из них найти довольно сложно. Сейчас над нами одиннадцать уровней тоннелей, из них только самый верхний – канализация – имеет много выходов наружу. В остальных большинство лестниц вверх ведут в тупиковые, а не сквозные, коридоры. Большинство того, что здесь понарыто-понастроено – это не транспортные пути, это разные укромные уголки, тайные склады, помещения ограниченного доступа, выработанные каменоломни и прочие подобные вещи. Люди на нижних уровнях не встречаются, а если и встречаются – то такие, каких следует избегать. Заметь, мы сюда спускаться начали еще до рассвета, а сейчас – уже закат. Следующего дня. Мы шли быстро и по карте. Я тебя очень прошу, еще раз оцени свои шансы. Если нарисованное мной пропадет – нам конец. Нам – это Аламаду в целом.

- Да к чему вообще весь этот разговор? – топнул ногой в раздражении Фарах, - давай лучше думать, как нам открыть эту дверь, а не как мне – кстати, почему это вдруг именно «мне», а не «нам» – выбираться наружу?

Сархан покачал головой и ничего не ответил. Несколько мгновений он молчал, и, наконец, выдавил:

- Я как раз о двери и думаю, - тихо сказал он, - и нам двоим не выбраться. А Аламад жалко. Мужчин, женщин, детей, дворцы, кораблики на рейде порта… Прости.

- За что простить? – удивился Фарах.

Сархан тяжело вздохнул, плавным движением перебросил вес тела на обе ноги, молниеносно выхватил короткий кривой меч из ножен – и, перекинув вес на переднюю опорную ногу, с невероятной быстротой резанул клинком по шее молодого воина. Всё это он проделал в одно слитное движение, со скоростью молнии и грацией кота – Фарах не успел даже вскрикнуть, не то, чтобы как-то попытаться защититься. Лицо уже мертвого воина не выразило ни удивления, ни ужаса, ни какой-либо другой эмоции – он умер очень быстро, не от кровопотери или травматической асфиксии, а, похоже, от болевой судороги. Кровь из перерезанной артерии забила фонтаном – и Сархан, не теряя драгоценных мгновений и капель столь важной сейчас субстанции, быстро подхватил падающее тело, выпустив клинок, и прислонил его к двери и косяку так, чтобы кровавый ручей бил точно в необходимые символы.

- Прости… - прошептал сотник, и в свете упавшего на пол факела, что за секунду до этого держал Фарах, было видно, как по щеке гвардейца течет слеза, теряясь в его густой бороде.

Тут же офицер запел заклинание – уже не шепотом, ибо вряд ли его мог услышать кто-то из живых, а в голос; буквально через пару мгновений снаружи раздалось протяжное «вжжжжууух» - и Сархан уже без труда открыл дверь, дернув ее на себя. Петли будто смазали маслом со времени их прошлого открытия – когда дверь пришлось долго пинать, чтоб заржавевшее железо наконец поддалось; в этот же раз дверь открылась так легко, будто ее поставили здесь только вчера.

А сверху, от потолка, тут же раздался очередной «нездешний» звук – полный злобы и отчаяния вопль, истошный, жуткий, бьющий по сознанию не хуже шлемодробящей булавы; да вот только Сархан, которому, похоже, предназначалось быть слушателем сего ужаса, уже бежал по коридорам, в которых сложно было столкнуться с непривычными подземными кошмарами: здешние кошмары были вполне привычны и, в принципе, преодолимы широко известными методами.

Через несколько мгновений сотник резко остановился, вернулся к двери, закрыл ее, задвинул непонятно откуда взявшийся засов. Дверь, как и положено любой нормальной двери, не шевелилась – с той стороны никто в нее не долбился; однако отчаянный вопль всё еще долетал до слуха офицера. Сархан быстро достал витой шнур с печатью, снятый им с этой же двери, и маленький кусочек воска. Растопив воск трением между ладонями, сотник продел шнур на его законное место, связал крепким узлом его концы, залепил узел в восковой кругляш и вдавил в него свой перстень, опечатав таким образом дверь печатью Президиума Академии – повторно; шнур теперь украшали две одинаковые печати.

На то, что печать Академии соседствует с запором, появившимся неизвестно откуда – то есть имевшем весьма сомнительное происхождение – Сархан просто решил не обращать внимания. Пусть хоть из шельской кузницы запор – свою функцию эта железяка уже попыталась выполнить, но проиграла магический поединок с гвардейцем; пусть теперь послужит миру людей, даже если и выкован демоном.

Из-за двери раздался скребущий звук – будто ногтями по дереву.

- Господин сотник, - Сархан узнал голос Фараха, хоть и звучал он более хрипло, чем раньше, - выпустите меня отсюда! Мне страшно, сотник Сархан! Я хочу к маме и сестренке! Выпустите меня! Пожалуйста!

Сархан вспомнил нанесенную им воину рану – от основания шеи наискось до уха; вспомнил, как через этот разрыв выпали разорвавшиеся сухожилия шеи и оголилась трахея, каким фонтаном била кровь – и понял, что с существом, обращавшимся к нему сейчас из-за двери, было лучше не вступать в диалог. Воин Фарах был гарантированно мертв. То, что говорило его голосом – Фарахом с гарантией же не было.

Как только мог быстро Сархан побежал к выходу из катакомб, сверяясь с уже знакомыми ориентирами на бегу.

Через несколько часов он, задыхающийся до степени готовности выкашлять собственные легкие, вывалился на освещенную луной – настоящей небесной луной – площадку недалеко от стены Академии. Именно с этого места отряд из двадцати одного храбреца, включая самого Сархана, отправился в путь.

Двадцать молодых жизней. Одного – он лично. В его сумке – судьба Аламада, если не всей Ойкумены.

Две или три минуты Сархан лежал на спине, тяжело дыша и глядя в ночное небо.

К нему уже спешили люди в такой же одежде, как носил он сам – гвардейские офицеры из Стражи Академии. Свои. Он дошёл.

Уже через несколько минут он докладывал о выполнении задания не просто члену Президиума, а самому Магрону-ар-Рошахану – главе Совета, старшему магу Президиума и по совместительству – Верховному Владыке Аламада. На докладе присутствовал не весь состав сего уважаемого академического органа, а лишь трое – сам Владыка, его сын Молхон-ар-Рошахан и убеленный сединами старец, которого Сархан не знал лично, но был уверен, что тот пользуется непререкаемым авторитетом у Совета; во всяком случае, Сархан неоднократно видел, как этому седобородому кланяются чуть ли не до земли не последние в Совете и Президиуме люди.

Когда трое выслушали доклад – а докладывал Сархан быстро, но в необходимых местах довольно обстоятельно – Владыка потребовал пергамент с рисунком. Сотник быстро извлек его из сумки и передал трем мудрецам.

Едва лишь рассмотрев сделанный офицером набросок, Владыка побледнел, облизал губы и поднял взгляд. Принц Молхон продолжал рассматривать рисунок, поворачивая голову; седой старец обреченно качал головой.

Владыка сказал только одно слово.

ЭВАКУАЦИЯ.