Последняя искра Игниса. Том 1: Хроники горящей крови

Солнце близилось к закату, освещая крыши дворца и площадь внутри двора, где разгорался ритуальный костер. Небо стало багрово-алым, предзнаменуя ритуал, проходивший здесь почти каждые 20 лет.

Мужчина сорока лет - Корак Великий держал в руках чашу с тлеющим углем. Напротив него стояла его дочь, Кахна, озорная девушка восемнадцати лет с прямым, уверенным взглядом изумрудных глаз, проказница и любимица двора.

Солнечный луч, пробившийся сквозь кроны деревьев, выхватывал в полумраке площади её силуэт.

Ветер играл её каштановыми волосами, распущенными по спине. Одежда - простая рубаха, застегнутая по самый ворот, кожаная портупея, дорожные обтягивающие, но не менее удобные, кожаные штаны, заправленные в поношенные сапоги — говорила о готовности к долгой дороге, а не о дворцовом этикете.

На поясе красовались черные ножны с золотой саламандрой, растянувшейся по ним - символом древнего королевского рода Игнифер.

— Ты уйдешь сейчас и вернешься спустя три года — проговорил он с уверенностью и болью в голосе, — Слушай, внимай, наблюдай за этим миром, и если будешь хорошей ученицей - он откроется тебе с самых неожиданных сторон.

Он поднес дочери чашу с углем, она достала оттуда один маленький уголек, сжала в руке, заставив его вспыхнуть и объять пламенем руку, а затем открыла пустую ладонь без признаков ожогов и лишь слегка покрасневшую от температуры.

Кахна крепко обняла отца, шепча ему обещание вернуться повзрослевшей, понявшей. Отвернулась и твердо пошла к воротам замка, накидывая потрепанный плащ на плечи. Она вышла за пределы дворца, а затем и за пределы столицы, повинуясь древней традиции - уйти, чтобы вернуться. Чтобы увидеть, понять и внять в себя всю мудрость древнего мира.

Солнце окончательно закатилось за горизонт, напоследок лизнув лучами её силуэт и оставив её в сумраке, когда она спокойно шла по дороге, осматриваясь и вглядываясь в темноту.

— днем ранее —

Вечер в покоях Кахны. Всё готово к её отъезду завтра утром. Воздух густой от тревоги и предвкушения. Кахна, бледная, перебирает складки своего дорожного плаща. В дверях, прислонившись к косяку, стоит Сарнал, её дядя, союзник и самый лучший друг среди притворства и условностей. Он наблюдает за ней с привычной ему смесью насмешки и нежности.

— Они говорят, что за стеной бандиты на каждой дороге. И что еда в тавернах такая, что можно отравиться. И что дожди осенью пробирают до костей. — Она не смотрела на него, уставившись на ножны, начищенные до блеска.

— Ага. И ещё там водятся трёхголовые птицы, которые воруют носки у зазевавшихся путников. Проверенная информация. — Он оттолкнулся от косяка и сделал несколько шагов вглубь комнаты, осматривая её апартаменты с придирчивостью лакея.

— Я серьёзно! — Она обернулась к нему, и Сарнал увидел тревогу в её глазах.

— Я тоже. С носками - настоящая беда. — Он остановился перед ней, и его ухмылка смягчилась. — Слушай, племянница. Всё это правда. Бандиты, отвратительная еда, промокшие до нитки ночи... Но это - лишь десятая часть правды. Остальные девять десятых...

Он замолк, ища нужные слова.

— ...Это запах дыма из трубы чужого дома, когда ты заблудился в стуже. Это вкус чёрствого хлеба, который ты делишь с незнакомцем, и он становится самым сладким пирогом в твоей жизни. Это чувство, когда ты засыпаешь под настоящие звёзды, а не под расписной потолок. Это - свобода. Такая, от которой поначалу страшно. А потом... потом без неё уже нельзя дышать.

Кахна смотрела на него, заворожённая. Её страх оказался бессильным перед любопытством.

— А... а люди? Они будут ненавидеть меня, если узнают?

— Одни - да. Другие - попытаются использовать. Но самые ценные... самые ценные даже не спросят твоего имени. Они примут тебя за свою, потому что ты поможешь им собрать рассыпанные яблоки из телеги или поделишься у костра последним глотком вина. И их дружба будет честнее, чем у всех здешних лордов, вместе взятых. — Он положил руки ей на плечи, строго заглядывая в глаза. — Смотри в оба. Доверяй инстинктам. И помни: самое большое богатство там - не в кошельках, а во взглядах и рукопожатиях.

Он отпустил её и снова отступил на шаг, складывая руки в замок за спиной, и в его глазах вспыхнул знакомый озорной огонёк.

— А ещё... — он сделал паузу для драматического эффекта, изучая её лицо, — будь готова к тому, что мир огромен. И в нём могут встретиться... самые неожиданные люди. Возможно, ты притащишь кого-то дорогого себе, из другого мира. Будет ещё один повод твоему отцу сойти с ума. Но, -- он деловито и многозначительно поднял палец, — это будет того стоить. Если, конечно, этот «кто-то» будет достоин.

Кахна замерла, а потом на её лице расцвела улыбка - смесь страха, волнения и внезапной, дикой надежды.

— Ты говоришь загадками, дядя.

— Это моя работа. Предоставлять тебе разгадывать самые интересные загадки самой. — Он повернулся к выходу. — Спи. Завтра начинается твоя настоящая жизнь. А эта... — он ленивым жестом обвел комнату, — это была всего лишь долгая и скучная репетиция.

Он ушел, оставив её одну с новыми мыслями и внезапной уверенностью, что всё страшное и прекрасное, что ждёт её за стеной, того стоит. И с тайной мыслью, которую он посеял: где-то там может ждать её тот, кто заставит её сердце биться чаще, а жизнь — перевернуться с ног на голову.

Воспоминание рассеялось, Кахна шла вдоль дороги до глубокой ночи, до первого добротного трактира. Она постояла какое-то время у калитки, заглядывая в окна, изучая происходящее внутри. Гости трактира были одеты прилично, большая часть не бедно, блестя украшениями в свете люстры, смеясь и изысканно вкушая жирную, богатую пищу.

— Не здесь, — с тоской подумала она, зная, что если остановится в этой таверне, в ней обязательно признают принцессу Игниса, а она обязана оставаться неузнанной. В животе призывно заныло, но делать было нечего, она развернулась и пошла прочь от таверны.

Утро разлилось перед ней персиковым светом, пробивающимся сквозь крону дерева, под которым она, в итоге, и заночевала, выбившись из сил. Она откинулась на спину, смотря на узор листьев и прикидывая путь. От той свободы выбора - идти вперед за собственным взглядом, немного поежилось сердце. "Мир не ждёт," — пронеслось в голове, заставляя подняться и направиться к реке умыться. Поясница, привыкшая к королевскому шелку и пуху, пронзительно ныла; волосы растрепались от влажного воздуха, а желудок урчал так громко, что было больше похоже на рев раздосадованного льва.

Внутренний огонь тлел слабо, нехватка энергии была ощутимой. Нужно было найти хоть краюху хлеба.

Собрав пожитки, она накинула полупустой рюкзак — компас, смена одежды, да простой рубиновый кулон, напоминание о доме. И двинулась в чащу леса. "Там точно не узнают".

Лес встретил её прохладой. Кахна поежилась — её природа тянулась к солнцу, а здесь, в тени, было неуютно. Но она шла по узким тропам, слушая птиц, и на время забывала о голоде, усталости и тяжести в сердце. Цель была проста: продвинуться дальше, найти глухую деревню и наконец разжиться едой.

Кахна дошла до небольшой деревеньки с покосившимися домами, в одном из дворов стоял костер, окруженный камнями - знак, что дом ещё обжит. Из дверей показалась сухонькая старушка с горшком в руках, огневик в горшке распустился в лучах солнца, рассыпая вокруг себя пыльцу, похожую на искры. Огневики были прихотливы в уходе, и очень редко давали семена, но если огневик распускался в доме, люди верили, что великое древнее пламя благосклонно к хозяевам цветка. Кахна залюбовалась издалека, алый бутон с золотыми прожилками на лепестках покачивался в такт шагов старушки, влажно блестя на солнце.

Кахна подошла ближе к калитке, старушка остановилась, настороженно смотря на путницу.

— Чего такая молодая пташка забыла в наших краях? — голос старухи был скрипучим, будто снег. Внутренний огонь её угасал, по бледной коже рук было видно, что она давно не призывала пламя, в глазах залегла пустота одиночества.

— Я голодна, если у Вас есть для меня работа - с удовольствием обменяю труд на еду. — голос Кахны был ослабшим от долгой дороги и голода.

— Ай, красиво говоришь, возьму на заметку, принцесска. — Старушка хмыкнула, увидев на лице Кахны удивление.

Кахна отшатнулась. Как? Её плащ был поношен, сапоги в пыли, лицо запачкано. Ничто не выдавало в ней знатную особу. Разве что... манера речи? Прямая спина? Или что-то ещё, что видно только тому, кто сам давно забыл, что такое дворцы?

Старуха потянулась к калитке и Кахна разглядела на тыльной стороне её рук, выглянувших из-под рукавов, татуировки, нанесенные темно-коричневыми чернилами. Кахна присмотрелась к татуировкам... Меч и цветок. Геральдическая символика? Знак какого-то распущенного ордена? Смутное воспоминание шевельнулось в памяти, но усталость не давала ему оформиться.

— Ну проходи, коли работы не боишься. Меня Гладу зовут, Гладу Флос. Одна я осталась, некому воды натаскать да дров нарубить. Сын на войне помер, а за ним и муж, как узнал. Да, слабенькие мужички в этих краях, я по сыну почти не плакала. — Буднично говорила она, будто разговор шел о погоде. Она не скривилась и не вздрогнула, лишь пронзительно посмотрела вдаль, туда, где солнце уже оторвалось от горизонта и катилось к полудню.

Гладу показала Кахне дровник, такой же покосившийся, как и дом, вручила ржавый затупившийся топор и пошаркала к дому. Кахна села на пень, разглядывая лезвие, подняла с земли плоский камень и принялась устало точить топор.

Она посмотрела на свое отражение в луже - на неё смотрела не изнеженная дворцовой жизнью девочка, а девушка с запутанными волосами, грязью на лице и усталостью в глазах, но вместе с усталостью в её глазах плескалась все та же решимость, что и в первый день пути. Работа пошла легче, когда Кахна вспомнила о еде.