Последняя карта Верейского

Если вам нужны заверения, что я пишу эти строки в здравом уме, вы их не получите, ибо здравый ум покинул меня в ту ночь, когда звезды выстроились в роковой узор, предначертанный безумцем.

Зовут меня Аркадий Фёдорович Сомов, но вам незачем запоминать мое имя. Некогда я был скромным архивариусом и учеником великого, хоть и проклятого молвой, тобольского краеведа и картографа Льва Игоревича Верейского. Теперь я — лишь тень, дрожащая в этом старом купеческом доме, и ожидающая, когда бездна, в которую я заглянул, поглотит меня без остатка.

Все началось с кончины моего учителя. Верейский, прозванный в народе «безумным отшельником», тихо угас в своем доме в подгорной части города, где даже воздух был насквозь пропитан пылью веков, запретных знаний и крепкого чая. Он не оставил мне ни рубля, ни наставления — лишь короткую записку, нацарапанную слабеющей рукой на обороте астрономической эфемериды: «Аркадий, сожги всё. Кроме последней. Постигни её, если хватит духа».

«Последней» оказалась карта, что лежала на его столе, прижатая тяжелым чугунным пресс-папье в виде отвратительного спрута. Это был огромный лист пожелтевшего, хрупкого пергамента, источавшего слабый, тревожащий запах тлена. Но не ветхость её поразила меня, а то, что было на ней изображено.

На карте не было ни единого знакомого человечеству названия, ни одной параллели или меридиана. Лишь чернила цвета запекшейся крови выводили причудливую, неестественную для наших ландшафтов береговую линию. Это был континент, чьи мысы и заливы изгибались с неевклидовой, богохульной логикой. Не было городов, рек или гор — только бесконечные, изломанные берега, омываемые пустым, безымянным океаном. Я часами изучал ее, сравнивая с древними и современными атласами, от Птолемея до самых последних спутниковых снимков. Ничего. Этой земли не существовало. Нигде. Никогда.

Научное любопытство быстро сменилось одержимостью, сродни той, что свела в могилу моего наставника. Я заперся в кабинете Верейского, вдыхая затхлый воздух его безумия. Среди разрозненных бумаг я нашел то, что он не успел сжечь — дневники последних лет. Это были несвязные, невнятные записи, лихорадочный, исступленный бред, перемежающийся сложнейшими астрономическими выкладками и диаграммами, напоминавшими созвездия, которые могли присниться только в кошмарах.

Страница за страницей я погружался в пучину его открытий. Верейский, изучая предания коренных народов, шаманские практики и необъяснимые магнитные аномалии сибирской платформы, пришел к выводу, что наш мир не так крепок, как кажется, что он не является замкнутой системой. Он утверждал, что существует некая «Изнанка» — внешнее пространство, чья природа чужда нашим законам физики и самому понятию материи. Это не квантовая механика и это не далекий космос с его мертвыми планетами, но живая, мыслящая, бесконечно древняя и враждебная пустота.

И карта... о, Господи, эта карта! Это была не география Земли. Это была топография самой Изнанки. Береговая линия, что я видел, была не границей суши и воды. Это была граница, где ткань нашего мироздания истончается, соприкасаясь с той, внешней реальностью. Это был рубеж, за которым наши понятия о форме, цвете и здравом смысле обращаются в прах.

Самое страшное было в вычислениях. Верейский установил, что этот контакт — это просачивание Изнанки в наш мир — происходит не хаотично. Оно подчинено строгим циклам, подобно космическим приливам и отливам. Эти циклы зависят от редчайшего расположения звезд, когда их гравитационные и иные, неведомые нам силы, создают «брешь», «топографическую сингулярность».

Листая дрожащими пальцами его последние записи, я наткнулся на страницу, обведенную красным. Там была дата. 21 августа. День, когда далекая, тусклая звезда, известная в каталогах как TYC 4268-995-1 войдет в точное соединение с Фомальгаутом и Денеб Каитос, образуя в летнем небе невидимый глазу, но чудовищный по своей силе гравитационный фокус.

Я похолодел. Дата была назначена. Завтра.

Последняя запись Верейского гласила: «Точка схождения — старые курганы на Чувашском мысу. Я нанес их на карту. Не как ориентир, но как эпитафию. Там берег коснется нашего мира. Да помилует нас Господь, коль Он вообще есть».

Я не мог остановиться. Проклятое знание жгло меня изнутри, требуя подтверждения. Охваченный ледяным ужасом и любопытством, следующей ночью я отправился к древним курганам. К месту смертельной битвы батыров Кучума и казаков Ермака. Мощный ветер с Иртыша сбивал с ног. Небо, однако, было ясным и безлунным, усыпанным колкими, безразличными звездами.

Я стоял на краю Чувашского мыса и пытался разглядеть темноту. Поначалу ничего не происходило. Лишь ветер выл свою заунывную песню. Но затем, в час, вычисленный Верейским, я почувствовал это.

Воздух стал густым и холодным, как вода в проруби. Тишина сделалась оглушающей, будто сам звук боялся существовать в этом месте. А затем я увидел, как геометрия пространства поплыла. Ландшафт пошел рябью, как отражение в воде. Прямые углы становились острыми, камни текли и изгибались, повинуясь законам, чуждым нашему миру.

Из ниоткуда возник запах — омерзительная смесь тины, серы и еще чего-то, чему нет имени в языках человеческих. А потом я увидел берег. Он не появился — он проступилсквозь нашу реальность. Это была та самая линия с карты Верейского, но теперь она была не на бумаге. Она была здесь, и она была живой. Темная, маслянистая кромка, за которой не было ничего — лишь клубящаяся, переливающаяся чернотой пустота.

Я не видел существ в нашем понимании. Я видел нечто хуже. Формы, которые не должны существовать, цвета, которые сводят с ума, я слышал ментальный шепот, который был не звуком, а чистой, концентрированной ненавистью ко всему живому и упорядоченному. Я видел, как сама структура бытия корчится в агонии от этого прикосновения.

Крик застрял у меня в горле. Я отшатнулся, споткнулся и покатился по склону, раздирая кожу об острые камни. Не помню, как добрался до дома.

Теперь я сижу здесь, в запертой комнате. Карта лежит передо мной. Я должен был сжечь ее, но не могу. Она манит меня. Иногда, украдкой бросая на нее взгляд, я замечаю, что береговая линия слегка изменилась, словно невидимый прибой нанес на нее новый слой ила из бездны.

Сингулярность закрылась. Рана на теле мира затянулась. Но я знаю — это временно. Карта Верейского — не предупреждение. Это расписание. И я чувствую, что частица той Изнанки осталась во мне. Углы в моей комнате кажутся острее, чем должны быть, а в тишине я иногда слышу тихий, нечеловеческий прибой, что бьется о берега моего рассудка. И я знаю, что однажды он прорвет последнюю преграду.

П.С.: Этот рассказ был написан в честь дня рождения писателя в жанре ужасов Говарда Филлипса Лавкрафта.