Последняя охота пса

Я понял, что зашёл слишком далеко, когда увидел железную дорогу и уходящий в даль лес. Позади скопище частных домов – корявых, с уродливыми пристройками, выстроенных в неровную, извилистую улицу с грунтовой дорогой. А на дворе ночь, луны не видно – да ни черта не видно, кроме редких огоньков в окнах.

– Парень, ты одурел? Ты чо здесь в таком часу делаешь?! – зрачки представителя среднего класса, стоящего у калитки дома в одной грязной фуфайке и домашних штанах, расширились и смотрели на меня дико. У уголка его губ тлел бычок.

– Люблю ночью гулять, – мне необходима его сигарета, здесь и сейчас, – Найдётся покурить?

Услышал звук копошащейся в кармане руки и смятой бумаги. Нащупал в пустоте, продуваемой колючим ветром, его конечность и взял так необходимый источник никотина. Достал портсигар и вложил туда последнюю, двадцатую, сигарету. Всё это – вклад в лучшее будущее. Глаза моего благодетеля смотрели вслед безумному незнакомцу – я чувствовал это, пока разворачивался назад.

Наконец почувствовал усталость, голод и осознал себя самого в моменте. Но я уже писал про это в других рассказах. Теперь это фон для моего пути, на котором я потерялся. А я потерялся. Я вообще не ебу где я. И не то чтобы я очень сильно хотел домой, но замёрзнуть насмерть в конце ноября не лучше. Главное – всё получилось, осталось только вернуться. Вернуться, чтобы начать новый путь.

Достал телефон. Низкий заряд, сядет через минут пять. Смотрю дорогу до центра… Идти минут пятьдесят. Путь проложен через такие закоулки, с таким количеством поворотов, пешеходных переходов и мостов, что я и до рассвета без навигатора не дойду. Ни единой знакомой улицы, в наименованиях одни коммунисты и писатели. Если я сдохну по тому, что решил изменить свою жизнь – то это будет выглядеть закономерным.

Постарался запомнить путь и пошёл вверх по склону дороги, ведущей прочь из деревни, когда-то давно прижавшейся к городу (может так же от холода?) и по какой-то причине считающейся его частью. Единственный маяк в округе – пятиэтажка через шоссе, с улыбающимся в окне на верхних этажах огнём. Он висит над остальными точками света, как Луна сегодня над звёздами. Стараюсь смотреть на них – их красота придаёт сил, чтобы идти дальше.

Дальше остальной город, где от кусачего холодом ветра можно будет хотя бы попытаться скрыться в переулках зданий и открытых подъездах. Я плыл к ним, шатаясь от слабости и останавливаясь, чтобы переждать вспышки тупой боли в животе и груди, но не сводил с маяка глаз. Успокаивал себя и обещал – всё это обязательно закончится. А пока держи воротник к шее ближе и выше.

Снова не угадал с одеждой – под лёгкое пальто стоило надеть хотя бы тёплую кофту, но там была только чёрная рубашка. Шапки никогда и не было. Зато воротник высокий – да, дурачок? Перед кем я собрался им щеголять? Ведь лежит же дома шарф! Пусть хуёвый, но тёплый. Я ругал себя и сравнивал с брошенным хозяином породистым псом, какие лают в округе. Только этот пёс скулит и хочет показать свои манеры незнакомцам, чтобы уже хоть кто-то забрал его с улицы и увидел какой он хороший. “Посмотрите, послушайте как красиво я лаю и какой у меня красивый, стильный высокий воротник!”. В шарфе я был бы обыкновенной дворнягой.

У здешних жителей таких дворняг много. Их лай раздавался с разных сторон, из тьмы деревянных домов вокруг, обрушивался на меня с новой силой при каждом очередном шаге. Жалобный, визгливый, агрессивный и бешенный. Хор голодных сук и кобелей, оставленных хозяевами на морозе (дай бог, в будке). Они запели ещё тогда – сразу, как я зашёл на их территорию в поисках последней части своего никотинового Грааля (№20 в каталоге), в моменте заставили меня перепугаться. Дико озираться по сторонам и ждать нападения псин со всех сторон. А потом я привык и начал – нет, не передразнивая, а будто бы просто в шутку – включаться в их песню.

– Гав! Авг! Аф! Аууу! Рррр! – и я вместе с ними. “Афг!” Это помогает не уснуть – будто с товарищами весело перебраниваешься. Я их таковыми, по крайней мере, уже стал считать, пусть я и породистый. Даже грустно покидать их, но задерживаться никак нельзя, ибо теперь, кроме всей слабости, холода, голода и прочего дерьма, просыпается желание курить.

А мне нельзя! Нельзя курить – нужно донести пачку до дома и не растратить всё по пути – это, сука, нужно, чтобы на завтрашний день я не был таким же ебаным животным, каким я являюсь сейчас. Дурак! Не смей даже смотреть на собранную стрельбой пачку, отведи взгляд от нестройного ряда бумажных солдатиков, наполненных табаком! Приступ ломки у меня длится от десяти до двадцати минут (как сигарет в пачке, чувствуешь?), надо просто продержаться, успеть найти дорогу до дома и уснуть под толстым одеялом с включённым обогревателем рядом, пока моя зависимость не догнала меня и не сломала волю, окунув в дурманящий дым целой коллекции табачных марок. Ведь я не остановлюсь на одной, я же всё тогда скурю. Настоящая погоня, в которой я спотыкаюсь на каждом шагу уже в начале.

Спотыкаюсь в темноте и чуть не падаю в грязь, но успеваю схватиться за потухший фонарный столб. Под ногой оказывается асфальт – я на дороге, склон наконец преодолён. Встаю на светлое место неподалёку под горящим окном-маяком. Пытаюсь посмотреть – что и кто там? Но не разглядеть, всё залито одной жёлтой, оттенка болезни, краской.

Зато вижу себя – берцы и штаны в грязи. Даю себе передышку и оглядываюсь назад – деревня спит, будто застыла. Только лай не прекращается – будто громче даже? – и слышен вдалеке поезд, в чистое небо поднимается его дым. Красивый, открыточный вид. Почему бы не закурить и не подумать о том, почему мне так не хочется быть дворнягой? В чём прикол высокого воротника? Лай становится громче или просто ближе?

– А вдруг бешеные? – думаю вслух и вижу выходящие из темноты склона три чёрные сутулые фигуры, что смотрят на меня – Бля…

– Агрх! Агрх! Архг!

Я почувствовал, как стук сердца волной дрожи прошёлся по всему телу. Но бояться некогда, я стал поступать – как смотрел сам со стороны – холодно и разумно. Это тело моё боится, но не я сам. И оно начинает действовать само по себе, хвост начинает вилять собакой. Будто до этого тело только позволяло мне руководить им, как позволяет господин подурачиться иной раз рабу, но как только тот переходит черту, хозяин осаждает его и вновь жестоко заставляет повиноваться своей воле. Заставляет, не поворачиваясь, быстрым шагом отходить назад, молча смотреть на опасность, искать оружие и безопасное место.

Может я бы и хотел закричать, запаниковать, наброситься на них или даже просто дать разорвать себя на куски, но я не мог. От края города и одинокого окна-маяка я уходил – иногда переходя на бег и оборачиваясь – в тёмную глубь городской паутины, всё дальше и дальше – туда, где жилые дома соединялись в дворы, дворы в улицы с светофорами и трамвайными рельсами, улицы в жилые районы, что полнятся потрёпанными вывесками магазинов, объявлениями о пропаже людей и покупке квартир на стенах – уходил туда, где появлялся хоть какой-то призрак жизни и урбанизации. Но они всегда были рядом. Три чёрных пса шли за мной, уже замолчав, но пристально наблюдая за моими шагами. Издавая периодически ноты всё той же песни:

– Ррравг! – один кидается ближе к ногам. Я разряжаю воздух рядом с шавкой ударом ноги.

– Отъебись!

Ни одно место на пути не кажется знакомым. Не встречается ни одного человека. И ни куда не спрятаться от теряющихся в темноте чёрных собак – даже не сказать точно сколько их. Я двигался не зная себя, почти забыв и про синие с цыпками руки, и про урчащий желудок, про желание курить – вся боль притупилась, – и про то уже зачем это всё. От кого и чего я бегу, куда направляюсь и с какой целью?

Десятки поворотов завели меня в закрытый двор старого дома – двухэтажного барака с каменным забором вокруг. Пара огородов рядом, ряд гаражей на входе и одинокая высокая голая ива. Как будто увидел в её ветвях два пробежавших зелёных огонька. Сделал несколько кругов вокруг дома, пока не понял, что запер себя в ловушке.

– Блять, да хули вам надо?! – я размахивал попавшейся рядом длинной расхлябанной веткой перед бешено смотревшими на возможную добычу псами. Они стояли прямо на выходе из двора и двигали меня к стальной запертой двери.

Рык. Равк. Скулёж. От бесконечного лая вянут уши. Неужели так будет всегда? Я не хочу, чтобы это повторялось.

В дали виднелись городские вышки, освещённые синевой ночи. Где-то вдалеке снова горела линия света, выстроенная из ряда этажей. Может это башня гостиницы “Венец” и до дома осталось совсем ничего? Но вот доберусь я туда и что дальше?

Всё закончится? Я не перестану быть тем, кто я есть сейчас. Я не хочу и не собираюсь бросать курить – ни в коем случае. Не в этом проблема. Я просто не хочу возвращаться к тому, что есть сейчас. Ради чёртовой пачки отбиваться ночью от уличных собак. Жить, ощущая, что моя жизнь мне не принадлежит. С дымовой завесой перед глазами.

Мне казалось, что здесь собралась целая стая собак. Или только собирается, но лай уже слышен со всех сторон. Всё с чёрной – будто не шерстью, а кожей, оскаливаются, показывают зубы в темноте. Сутулятся и прямят ноги, готовясь прыгнуть.

Я не хочу больше стрелять сигареты – эта дорога уже не приносит никакого удовольствия. Ты выживаешь как больное животное, выгнанное из стаи, существующее в грязи и грязь жрущее – не способен думать и планировать, только потреблять и потреблять, пока есть возможность, не думая о завтрашнем дне. И я выйду из этого состояния. Но что после? Ради какого лучшего будущего я всю ночь наполнял портсигар?

Спина уже вплотную касается стальной двери. На ней механический двухзначный кодовый замок. Я пытаюсь подобрать код: 16, 17, 18, 19… Я не понимаю, прожались кнопки или нет. Может замок застыл от холода? Мощный порыв ветра ударил холодом по рукам и качнул ветки ивы – с них что-то сорвалось.

– Давайте-давайте, – часть собак отходит к иве, окружает дерево и начинает гавкать, иногда пытаясь допрыгнуть до чего-то в темноте, – правильно, уёбывайте…

Продолжаю перебирать код. 37…38…39 – поддалась! Из подъезда уже повеяло теплом, бросаю палку, захожу…

– М-я-я-у! – слышу агрессивный кошачий крик и останавливаюсь в проёме. Оборачиваюсь, смотрю на улицу. Вижу, как в темноте, у ивы, происходит мельтешение огней – слышны шипение, лай, удары лап по головам и беготня вокруг. Проход из двора открыт, можно спокойно убежать.

Из подъезда, сквозь открытую щель, на картину падала линия света. Я открыл дверь шире и увидел, как лохматый разношёрстный кот, с видимыми шрамами на морде и теле, изо всех сил сражается с тремя или четырьмя одинаковыми хищниками. Мне он понравился. Я захотел, чтобы кот победил.

…

Одна успела протиснуться в проём частью головы. Я не успел закрыть дверь, но смог зажать зажать шавку в тиски. Кошак спрыгнул со плеча и сразу побежал на второй этаж. Псина продолжала бешено лаять, а сзади неё уже собирались остальные, поддакивая сородичу и тоже желая пройти ко мне. Я держал ручку одной рукой и видел, как туловище этой зверины постепенно протискивается внутрь и зубами тянется к голой руке – один укус уже порвал рукав на пальто и оставил слабую царапину на предплечье. Линия крови сползала к ладони.

Мне никогда не приходилось участвовать в серьёзной драке. Я никого никогда не бил, не получал ударов в лицо и обходился без сильных увечий. Везло что ли? Возможностей для драки было много, но всё решалось как-то само-собой. Удавалось заболтать людей, убежать от них или они уходили сами по другим делам, рядом находились люди, готовые впрячься – и все решали, что игра не стоит свеч. С дикой природой тоже самое. А я всё ждал и готовился к бою.

– Иди нахер, – ругательства выходили сами собой, в обильном количестве, – п-шла, сука, п-шла!, – ударил чёрную собачью морду ногой по носу. Та стала скулить.

И сколь это бы ни было глупо, я даже хотел драки. Хотел высвободить накопленную злость – на себя, на мир вокруг, на других людей. За то, что у меня вечно нет денег, чтобы позволить себе красиво жить. За то, что уволился с одной работы и по надуманным причинам не могу устроиться на другую. Не могу хорошо питаться, красиво одеваться, ходить на мероприятия, заниматься только тем, что мне нравится – читать книги и изучать мир. Слабость собственная бесила меня и я ненавидел себя за всё. За то, что не получается наладить нормальные отношения с людьми, быть им хорошим другом – да просто быть приятным. Что не могу понять их чувства – слушая об их проблемах и испытывая только похуизм и тягость общения, что не могу им высказать это в лицо, не желая обидеть, а после злюсь что они не могут понять уже меня. Всё это чувство неловкости и неполноценности, накапливающееся в сгусток злобы и обиды.

Я бил ногой по лицу этой псины, видя как она жалобно визжит, потерянно и быстро мотает головой во все стороны и глазки её наливаются слезами, но представлял как пиздят таким же образом меня. Мне хотелось либо полностью исправить себя, либо перестать быть человеком и до конца отдаться ультранасилию и злости. Чтоб уж окончательно – либо я, либо меня. Псина тащилась назад, но уже не могла пролезть обратно, зажатая в двери. За ней прыгала толпа ей подобных и жаждала растерзать меня на куски.

Сделал ёщё один удар ногой – устал, чуть сам не упал, еле удержал дверь… Немного успокоился, взял передышку. Ситуация предстала передо мной со стороны: если так продолжать, ничего не изменится. Псина от моих ударов не протиснется назад пока я держу дверь. А если я её открою, то вбегут её товарищи. Я слушал собственное дыхание и думал: чё ж делать-то?

Страха не было, как и в начале – по-своему я даже наслаждался происходящим. Возможностью наконец снять оковы отрешённости и безразличия ко всему, разбить стеклянный сосуд тёмных мыслей и перестать вечно сомневаться в том, что я делаю со своей жизнью. Это желание росло во мне каждые день и ночь, пока – оно же только и пугало, а не пьяное быдло, угрожающее избить, забрать телефон и деньги, холод, расползающийся по всему телу и колющий при каждом движении и дикие, блять, бешенные животные.

Я воспринимал и воспринимаю их как часть жизни, которую я хочу вобрать в себя. Мне не хочется сидеть в тепле и уюте, в одной из квартир этого дома, наслаждаясь своим микро-мирком, где нет никаких вызовов и никаких амбиций. Тупое прожигание жизни, тирания комфорта – собственноручно устроенная досрочная смерть. Этого я не хочу – и мечусь из стороны в сторону на канате, натянутом между дворовой собакой и выставочным породистым псом. Но я должен пройти по нему и найти что-то своё, ибо волков бояться – в лес не ходить. Нужно действовать.

Приоткрываю дверь и снова делаю удар ступнёй по носу зажатой шавки. Она немедленно рвётся назад, а я пытаюсь захлопнуть дверь. Но две другие собаки, ещё не испытавшие пыток в двери, бросаются ко мне и успевают просунуться половинами своих туловищ в проход. Одна из них цепляется за мою руку и уже мне приходится кричать от боли. Меня спасает пришедшийся на них удар металлической двери, которую я резко автоматом повёл назад. Собаки воют от боли и жмутся к друг другу – одна выскальзывает назад. Бью другую по нижней челюсти, как футбольный мяч и она падает во двор. Дверь захлопнулась, раздав грохот.

Лай продолжается, но шум утихает – слышится приглушённо, как буря за окном. Я стекаю телом на пол и смотрю на руку, поднимая второй порванный рукав. След от укуса – кровавые неглубокие точки вдоль по предплечью. Перевожу дух и начинаю осознавать положение вещей. Адреналин уходит, мысли возвращаются в порядок. Я вспоминаю их – удивляюсь им и корю себя за из глупость. Придурок. Ради чего ты влез в эту хуйню?

Ради паршивого кота, который уже сбежал? Лучше бы так для людей старался, да ради себя даже. Откуда эта жертвенность, этот инфантильный радикализм? Вот. Вот этого я бегу, от самого себя. Но куда, кем я буду? Бля, как же хочется курить. Ужас, не могу. Медленно, с слабостью в руке, достаю портсигар и под уже привычный лай в обшарпанном подъезде рассматриваю свой набор:

Морис с апельсином – одна штука, Кент без кнопки – две штуки, Чапман шоколад – две штуки, Моррис микс – три, Кэмэл – одна, Корона – одна, Винстон с мятой – две, Лаки Страйк яблоко – один экземпляр, Ротманс яблоко – один, Ротманс простой – ещё один, Честерфилд шоколад – две, ПаркерСимпсон – две, и наконец одна сигарета Мальборо. Всего двадцать штук за прогулку, начавшуюся в восемь часов вечера и до сих пор не окончившуюся. Конченый человек.

Провожу взглядом по каждой из них и очень хочу достать хотя бы одну. Но пытаюсь сдержаться, хотя не понимаю – и задаю себе уже настоебенивший вопрос – зачем я сдерживаюсь?

Да ну нахуй – закрываю, через силу встаю и поднимаюсь по лестнице. Лампочка в подъезде перегорела, только лунный свет падает через высокое окно. Поднимаюсь к нему, чтобы сесть на подоконник. Рядом стоит отложенная в сторону лестница для люка на крышу. Дохожу до этажной развилки и уже собираюсь упасть на выбранное место, но замечаю, что дверь одной из квартир открыта.

…

Старая советская квартира. В прихожей большой комод с зеркалом, ковёр на пол комнаты. Из окон гостиной падает слабый свет ночного неба. Пыль в воздухе видна даже сквозь тьму. Кошачий силуэт перебегает из одной комнаты в другую. Я аккуратно, тихим шагом, передвигаюсь вперёд. Вокруг витает слабый, ещё еле заметный запах ещё свежей краски и смерти. Свежей?

Прохожу в главную комнату, посередине которой стоит большой письменный стол, а над ним – в петле качается тело в увесистом пальто и шарфу. Север, северо-восток, восток, юго-восток, юг, юго-запад, запад. Окно открыто нараспашку, даже здесь холодно, ветер гоняет упавшие со стола листы документа. Кот ходит по столу и принюхивается к пепельнице, в которой лежат окурки.

Я обхожу висящего покойника полукругом, на другой конец комнаты и встаю у окна. Внизу слышен продолжающийся лай, выглядываю – чёрные собаки взяли меня в осаду. Возвращаюсь к мертвецу и рассматриваю его. Высокий, худощавый и лысый. В темноте не могу сказать, насколько он молод или стар – лица не разглядеть. Длинный подол его пальто касается краями стола. Он напоминает мне друга, но это не может быть он. Я подошёл ближе к столу, чтобы посмотреть листы – всё в каких-то графиках и цифрах, и везде минусы. Кот приближается ко мне и начинает тереться о руку, заляпанную в крови. Иногда полизывает её.

– Ты теперь обязан провести меня домой, – с ним было спокойней, потому буду надеяться, что он меня не оставит, – Я буду звать тебя Тотошкой.

Я стал смеяться собственной шутке и начал поглаживать кота одной рукой, а другой взял со стола лист, встряхнул от пыли и попытался прочесть.

“Двадцать одна страна. Сорок два города. Сотни, может даже тысячи, знакомых. Мой кредитный сезон окончен. Ни одного ответного письма. Последняя пачка – всё. Не вышло”.

Выпустил листок из рук и снова взглянул ему в лицо. Белые круглые очки – хе, небось и зрачки такие же? Мне показалось, что фигура и его окаймлена такой же белой, еле видной, полосой, из которой труп периодически, качаясь, вылезает. Я оторвал руку от кота, чуть помучившись с тем, чтобы кот отцепился от моих пальцев, отошёл подальше, чтобы рассмотреть рисунок целиком. Глаза почти привыкли к темноте и я увидел. На стене, из двери которой я вышел вырисовывались линии, линии соединялись в фигуры и лица, образовывалась единая композиция, большая картина – мурал, вокруг которого были разбросаны баллончики с краской, большие и маленькие кисти, открытые ещё не засохшие банки.

Захотелось увидеть, что из себя представляет эта работа. Вспомнил про телефон – повезло, пару процентов ещё осталось, закрыл непригодившуюся карту и включил фонарик. Свет озарил пространство. Мурал предстал передо мной в полном виде.

Десятки страдающих в агонии лиц. Кричащих, царапающих кожу на лице, с воспалёнными глазами и текущими из них ручьями кровавых слёз. Где-то от них осталась лишь тень, как от взрыва атомных бомб в Хиросиме, кто-то застыл от ужаса в отчаянии, от других остались лишь мясные скелеты. Всё пространство заполнено ими – его знакомые? Тысячи кричащих голосов, наказанных… В середине картины чёрное пространство, окаймлённое той самой белой полосой – в неё почти идеально попадает висельник, как в убитый в контур мела на месте преступления. Телефон сел.

– И давно ты так висишь? – мне захотелось с ним пообщаться, я взял с угла деревянный разваливающийся стул, поставил его спинкой к нему и сел напротив.

– Дня три, не больше – как будто мой собственный, только глухой и хриплый голос раздался из темноты мыслей.

Я подумал, что спросить у него – глупых вопросов задавать не хотелось. Кот перебирал лапами вдоль стенки мурала и принюхивался к краске, пачкал подушки ног и пытался оттереть их об грязный ковёр. Как у себя дома. Вокруг было столько вещей. Большая книжная полка в одном углу, с развороченными и порванными книгами рядом. У окна в рамке висела экспликация, составленная из вырезанных пачек сигарет – похоже, выкуренных за долгое время. Завидно, сука. У тебя было всё, чего нет у меня. И ты всё потерял. Ждёт ли меня тоже самое?

– Тебе пальто ещё нужно? – спрашиваю покойника о действительно важных вещах.

– Не надо, – протягивает знакомый голос, – оно тебе не нужно…

– Почему? Мне вообще-то очень холодно… И шарф мне нужен. Тебе-то они на кой хер, ты ж подох?!

Молчание. Тупая тишина в ответ, разрезаемая лаем за окном. Мудак. Мало того, что всё проебал, так ещё и держишь всё в-себе-при-себе – скряга, бля. Обвинять всех в том, что твоя жизнь не удалась – сколько слабости и наглости нужно в себе иметь? Вот куда приведёт тебя ненависть, братан. Даже изменив условия, останешься прежним. Дело не сигаретах в портсигаре, который ты невольно сжимаешь в левом кармане и насильно контролируешь тело, чтобы не достать его. Это просто бумага и табак, а ты превратил их в святыню.

– У меня не осталось ничего, кроме них, – голос ломается, переходит на жалобный писк, – по-жа-луй-ста…

Я думаю над этим. Мне холодно, я ранен – ещё прививки от бешенства нужно будет сделать. А для этого нужно выжить, спастись от собак и холода. Почему мёртвых должно жалеть больше, чем живых? Даже коту ты интереснее, чем я – вон он снова по столу ходит, на тебя оглядывается. Я хочу, чтоб меня тоже пожалели. Чтобы мне написали ответ, на письмо, которого я не посылал.

– Успокойся, никто больше не оценит твой стильный высокий воротник, – говорю ему и встаю со стула, – не перед кем больше щеголять.

Ветер прорывается в окно и труп снова раскачивается в воздухе, будто пытаясь сбежать, пока я приближаюсь к нему. Это был сознательный выбор. Загонять себя на край жизни и смерти, чтобы вызвать сочувствие. Больше это унижение не приносит удовольствия. Может я просто был в этом состоянии слишком долго – и перестал быть равнодушным. Погладил кота за шёрстку. Он с удовольствием промурчал и аккуратненько, как неумёха, зажал в зубах окурок из пепельницы, посмотрел на меня. Я улыбнулся ему, перестав удивляться (давно и всему в своей жизни) и достал зажигалку. Я сам хочу стрелять сигареты и видеть в глазах чужую благодарность.

Котяра, закрыв от удовольствия глаза, попыхивал остатком сигареты. Я потянулся к повешенному и стал аккуратно стягивать с него пальто – и мне показалось, что я слышу то ли какой-то всхлип, то ли просто так соскальзывала одежда. Простая смена роли – с жертвы на спасителя, маятник оттолкнулся от одного края к другому. Тоже, наверное, не хорошо. Но мы свободны только в выборе наших зависимостей и из одного состояния можем только перейти в другое, либо вовсе исчезнуть, чтобы заявить свою волю. А мне, кажется, не смотря на всё, нравится жить.

Встаю ногами на стол и аккуратно, немного брезгливо, снимаю с шеи бедного покойника шарф. И не смотрю в его лицо – здесь я действительно боюсь того, чего увижу. Мне это не нужно. Только, позарившись, как сорока, на красивое, прихватил его круглые, с белыми линзами, очки. Натянул шмотьё поверх своего и почувствовал приливающее к телу живое тепло.

Выдохнул – и вся усталость как будто ушла вместе с этим выдохом. Я выпрямил спину и будто стал выше, почувствовал себя легче, спокойнее, и в ногах стал держаться увереннее. Спрыгнул со стола и снова оглянулся на одинокий нагой труп, идеально укладывающийся в белый контур убиенного на мурале. Молчит. За окном, кажется, стало светать. Собачий лай продолжался – но уже устало, не так протяжённо, редко (ряды стаи понесли потери), а с паузами и обиженным отчаянием голодной шавки. Кот тёрся о мои ноги, пожёвывая истлевший фильтр, и чего-то ждал от меня.

А у меня впервые за долгое время приподнятое, весёлое и даже озорное настроение.

…

Раны на руках уже затянулись – всё оказалось не так серьёзно. Лестница, взятая из подъезда, коснулась края крыши другого дома. Я немного продвинул её вперёд, чтобы точно не сорваться и для проверки потряс перила. Ничего, держится. Стало совсем светло, солнце почти поднялось над горизонтом и красной линией расползалось по фигурам зданий в дали. На щёках и в волосах чувствовалось дыхание сладкого морозного утра. Значит, зима совсем рядом – хотя снега ещё не было.

Мне не нужно проблем. Но я всё же убедился, чуть не выбив все двери (всего-то шесть квартир) в доме, что в нём никого больше нет. Фитиль зажигалки дал слабый огонёк и с нарастающим аппетитом стал пожирать гору порванных книг. Мне их, некоторые, даже жалко, но что поделать. Может, то была и ошибка, но я уже не соображал от сонливости и было для меня в этом что-то необходимое. Разношёрстный, с взъерошенной чёрно-оранжевой гривой, уже пробежал по балке на другую сторону и ждал там меня. Я же аккуратно, смотря в низ, стал ползти неровных металлическим ступеням, как по старому разрушающемуся мосту.

Голодные, теперь даже жалкие, уродливые и униженные, псы с неудовольствием, но молча, провожали меня взглядами. Они прождали меня всю ночь, но ничего не добились и теперь я гордо уходил с победой, пока из окна за мной начинал валить дым и слышен был треск дерева. Насколько же они, должно быть, не уважают себя? Всю ночь таскаться за одной добычей, чтобы понять всю бесполезность предприятия.
Ничего, им полезно – я тоже прошёл этот путь. И с удовольствием с него сворачиваю, но только потому, что изучил его достаточно. Если бы не свернул – перестал бы себя уважать. А уважать себя надо, решил я, хотя бы чтобы спустя многие года не оказаться в петле, обвиняя в том всех, кроме себя самого. Это глупо и низко.

Конечно, я тоже не без греха – просыпалась во мне совесть, когда я глядел на бедный двор и вспоминал всю прошедшую ночь. То, что я только что совершил вряд ли можно назвать правильным. Но до того я жил не правильно – не как человек, а словно дикий зверь. Теперь назад мне нельзя.

Я уверенно встаю на крышу соседнего дома, а затем с большим усилием, стараясь сделать всё правильно, закидываю лестницу во двор покинутого дома, чтобы она осталась лежать под окном квартиры самоубийцы. Она с грохотом падает на чёрную, исхоженную вокруг дома землю с оставленными мною следами. Собаки, стоявшие на пути её приземления, с воем разбегаются в разные стороны. Пропадают из вида и песня их разлетается в разные уголки пространства, затихая со временем совсем. Мы друг другу, очевидно, не подходим.

Ноги ведут меня к другому краю квадратной крыши, с которого открывается хороший утренний вид на вялотекущую, умиротворённую Свиягу среди атмосферных ебеней (ни черта это не Венец вдалеке), а кот шарахается за мной. Сажусь на край и в сонном полусознании немного наслаждаюсь пейзажем с усевшимся рядом мохнатым питомцем, мурчащим под руку. Прекрасный открыточный вид… И меня больше не тянет, болезненно и жадно, курить, хотя условия идеальные. Меня это радует.

В голове возникали образы Воланда и компании, наблюдающими пожар Москвы, но я понимал, что не подхожу к этой роли. Скорее мелкий, для дурачков, бес — "гаденький, золотушный бесенок с насморком, из неудавшихся". И весь весёлый настрой улетучился, оставив место непонятной светлой грусти. Точно при с старым другом на хорошей в момент, когда – вы оба это знаете – ваши пути в жизни расходятся. И я сам теперь как сбежавший памятник – могу позволить себе всё, что захочу.

Всё не снаружи изменилось, а внутри. Или мне хотелось просто этого. Не знаю, что будет, но знаю чего я хочу – хочу избавиться от уродства и обрести красоту, но только и исключительно собственную, а не взятую в кредит. Домой, я понял, я уже точно не хочу. Мне и так хорошо, а дом – место старое, покинутое, грязное, даже стыдное.

— Нам не нужно домой, Тотошка, — чешу кота за ухо, шепчу себе под нос — давай лучше дальше гулять.

Кот мурлычет, вальяжно водит головой, требуя ласки, оставляет на пальто колтуны шерсти. Пожар в квартире разгорался и становился всё сильнее – огни пламени вырывались из окна, начинало пахнуть гнильцой. Глаза сами слипаются, тянет снова невыносимо в сон, но я ещё держу себя.

И вдруг пошёл первый снег – наступил как-то неожиданно и резко. Мелкие снежинки стали валить с неба, и уже ложились на поверхность земли. Сразу же таяли и оставляли после себя мокрые места. Волосы стали мои намокать, замыленные очки были подняты на макушку, и кота пришлось укрыть под пальто. Очень красивая и тихая картина, почти вернувшая расположение духа. Курить всё так же не хотелось. Но я решил, что стоит.

Стоит, потому что красиво – здесь и сейчас, один из немногих моментов. Но если бы сигареты не было, это бы не помешало насладиться видом падающего в реку снега. Ничего не должно мешать мне жить, отягощать наслаждение болезнью помех.

Сейчас же процесс лечения, ясное дело, начался с Мальборо. Я поджёг кончик бумаги и втянул дым. Сладко, как будто в первый раз. И мне приятно было знать, что в следующий раз я закурю только когда вид будет подобающим этому. Без самообмана впервые чувствовал силу к этому. Иначе зачем это всё?

Несколько раз из под одежды высовывалась морда кота и тянулась к сигарете. Я давал ему затянуться пару раз и он снова, елозя, прятался под тёплый покров двух моих пальто.

КОНЕЦ.