Последняя партия Казановы

Ветер с Невы бился в свинцовые стекла окон, за которыми кружился ранний петербургский снег. Он налипал на фигурные карнизы домов, укутывал сонных извозчиков и гасил звуки города, превращая его в таинственную, заснеженную декорацию. Внутри же богато убранных апартаментов на набережной Мойки царило лето. Жар от камина, где плясали языки пламени, отражался в полированных поверхностях красного дерева и позолоте рам. Воздух был густ и сладок — от аромата дорогого табака, расплавленного воска и терпких духов, в которых угадывались ноты пачули и амбры.

Джакомо Казанова, откинувшись на спинку стульев с гнутыми ножками, с наслаждением растягивал во рту вкус выдержанного хереса. Он чувствовал себя как нельзя более довольным. Петербург, несмотря на свой угрюмый северный нрав, встречал его милостиво. А этот вечер и вовсе обещал стать кульминацией его русского вояжа.

Хозяйка салона, Марина, сидела напротив за небольшим столиком из красного дерева, где стояла шахматная доска из полированной яшмы и мрамора. Фигуры — резные, из слоновой кости и чёрного эбена — замерли в немой партии. Она только что сделала тихий ход, подвинув королевскую пешку на два поля вперёд. Свет от камина золотил высокие скулы и собольи брови. Она была предметом его нынешнего интереса — не просто красивая женщина, а, по слухам, обладательница редких знаний и еще более редких артефактов. Их встреча была назначена под предлогом обмена алхимическими трактатами, но Казанова, как всегда, видел глубже.

«Редкая смелость для первого хода, мадемуазель, — улыбнулся он, делая ответный ход конём. — Вы играете по принципу «пан или пропал»?»

«Я просто даю фигурам пространство для манёвра, синьор, — парировала она, томно проводя пальцем по головке чёрного ферзя. — Иногда скромная пешка, пройдя через всю доску, решает исход партии».

«Ферзь рождается ферзём, — усмехнулся Казанова, отпивая хереса. — Её же удел — быть разменянной ради спасения короны. Таков закон игры».

«Какой вы циник, — её губы тронула улыбка. — А я вижу потенциал в каждой фигуре. Главное — оказаться в руках того игрока, который разглядит в пешке будущую королеву».

Их взгляды встретились над доской, и Казанова почувствовал привычный укол тщеславия. Он видел в её глазах не просто интерес, а изучающий, оценивающий взгляд, и ему льстило, что она рассматривает его как достойного противника. Он не понимал, что уже стал объектом на её доске. Он знал силу своего обаяния, подкрепленного славой, что бежала впереди него. Кто мог устоять перед Джакомо Казановой? Перед его умом, его опытом, его... мужской силой? Он уже видел, как томный блеск в её глазах сменяется жадным интересом, как её грудь чуть заметно вздымается под темным шелком платья, когда он цитировал Овидия или касался тонких материй герметизма.

План его был прост и отточен годами побед: очаровать, погрузить в интеллектуальный и чувственный водоворот, переспать, выведать нужные секреты и, насытившись, двинуться дальше, к новым горизонтам. Эта русская колдунья с холодной красотой и пронзительным взглядом была лишь ещё одним трофеем на его пути. Одним изящным ходом, который он вот-вот сделает на этой шахматной доске, приняв её за обычную любовную игру.

Он закончил бокал, поставил его со звонким стуком на стол и, прежде чем подняться, одним небрежным движением передвинул своего ферзя, атакуя её пешку.

«Кажется, шах, мадемуазель. Любопытно, как вы будете выходить из положения».

Марина лишь склонила голову набок, глядя на доску с лёгкой, загадочной улыбкой.

«О, синьор Казанова… — прошептала она. — Это только начало игры. И самая интересная пешка ещё даже не вступила в бой».

Он поднялся. Его тень, огромная и уверенная, легла на Марину.

«Ваши познания, мадемуазель, столь же глубоки, сколь и очаровательны, — произнес он, и его бархатный баритон, отточенный в салонах всей Европы, звучал как сама уверенность. — Но некоторые истины постигаются не умом, а чувствами».

Он склонился над ней, намеренно сокращая дистанцию, вдыхая её запах. Его рука коснулась её подбородка, заставляя поднять взгляд. Он видел в её голубых глазах не страх, а некий странный, изучающий интерес. Её губы приоткрылись для ответа, но вместо слов он захватил их своими.

Поцелуй был страстным, опытным. Он чувствовал, как её тело на мгновение откликнулось, ответило дрожью. Но прежде чем он успел углубить его, развить успех, она мягко, но неумолимо отстранилась. На её губах играла все та же загадочная, чуть насмешливая улыбка.

«Вы пылки, синьор Казанова, — произнесла она, и её голос звучал томно, но без тени смущения. — Прошу прощения, мне нужно освежиться и отдать распоряжения слугам. Располагайтесь, как дома. В моем скромном жилище есть на что взглянуть».

С этими словами она выскользнула из комнаты, оставив его одного с полувозбужденным состоянием и легким раздражением. Он привык диктовать темп, вести игру. Эта пауза была ему несвойственна.

С насмешливым вздохом он обошел гостиную. Комната действительно говорила о богатстве и вкусе: повсюду были расставлены древние фолианты в кожаных переплетах, изящные статуэтки из слоновой кости, темные картины фламандских мастеров. И все же что-то было не так. Что-то чуждое, резко выбивающееся из этой атмосферы утонченного барокко.

И тогда его взгляд упал на него.

На полке из темного мрамора, в стороне от прочего убранства, покоился шар. Он был размером с человеческую голову, идеально гладкий, сделанный из какого-то темного, почти черного хрусталя, который, казалось, вбирал в себя весь свет комнаты, чтобы излучать его обратно — мягким, пульсирующим, фосфоресцирующим сиянием из самых своих глубин. Это был не огонь, не отражение — это был собственный, внутренний свет артефакта.

Любопытство, та сила, что вела его через всю жизнь, заставила сделать шаг, затем другой. Он подошел вплотную. Шар был холодным, как лёд Невы. Заглянув внутрь, Казанова почувствовал, как дыхание застревает в горле.

В глубине сферы, словно в гигантской капле чёрной воды, плавала, извиваясь, крошечная, но невероятно реалистичная фигура. Это была обнаженная девушка с распущенными золотыми волосами. Ее движения были медленными, чувственными, соблазняющими. Она улыбнулась ему — ослепительной, кокетливой улыбкой — и помахала ручкой с тонкими пальцами. Затем её образ расплылся, растворился, и на смену ей явился статный мушкетер в расстегнутой рубахе, с наглым, хищным взглядом. Он издевательски салютовал Казанове эфесом шпаги.

Казанова отшатнулся. Магия. Мощная, незнакомая. Вереница образов продолжала свой немой танец: пышнотелая венецианка, худощавый арабский принц, румяная крестьянка… Каждый манил его, приветствовал, дразнил. Опасность витала в воздухе, осязаемая, как холод шара. Разум кричал отступить. Но тщеславие, его старый спутник и порок, шептало на ухо: «Это испытание. Проверка твоей смелости. Покажи ей, покажи себе, что Джакомо Казанова не боится никаких чар. Ты сильнее».

С усмешкой, полной самовлюбленного пренебрежения, он поднял руку и помахал в ответ очередному призраку — той самой миниатюрной светловолосой барышне в дворянском платье, что сейчас улыбалась ему с невинным кокетством.

Мгновение ничего не происходило. И тогда из точки, где его пальцы касались поверхности шара, в его ладонь ударила молния.

Это была не боль, а нечто худшее — абсолютное, всепоглощающее ощущение ледяного тока магии, не обжигающего, но сковывающего. Его руку свело судорогой, пальцы сжались в каменную перчатку, неспособную разжать хватку. Ужас, которого он не испытывал долгие годы, сковал его горло ледяным обручем.

Он не мог оторваться, не мог крикнуть. Он мог только наблюдать.

Наблюдать, как его собственная рука — смуглая, жилистая, испещренная знакомыми жилами и веснушками — начала меняться. Кожа посветлела до фарфоровой, почти болезненной бледности, мускулистый рельеф растаял, уступив место хрупкой, детской гладкости. Кости будто сжались, сделав запястье тонким и изящным. Длинные, ухоженные ногти, которыми он так гордился, стали ещё тоньше, аккуратнее, с нежным овалом.

Ледяное ощущение поползло вверх по руке, к плечу. Он чувствовал, как его суставы скрипят и перемещаются, как мощные дельтовидные мышцы опадают, теряют объём. Его плечи, всегда такие широкие и уверенные, резко сузились, придавая силуэту покатую, женственную линию. Он почувствовал странное движение под своей рубашкой из тончайшего голландского полотна. Ткань на груди натянулась, перестроилась. Корсет? На нём появился корсет? Он впивался в его рёбра, формируя невероятно узкую талию, а на месте привычной упругости грудных мышц возникла новая, странная, тяжёлая податливость. Мягкая грудь наливалась, приподнимая ткань, заполняя собой неведомо откуда взявшееся кружевное ложе бюстгальтера.

Он попытался закричать, призвать на помощь, изрыгнуть проклятие — но из его глотки вырвался лишь тонкий, переливчатый, абсолютно чуждый звук. Звук испуганной молодой женщины.

Волна магии, не встречая сопротивления, накатила ниже пояса. Он почувствовал, как плотная ткань его камзола и брюк истончается, превращаясь в шёлк и кружево. Его бедра, всегда такие сильные и надежные, раздались в стороны, обретая пышные, соблазнительные округлости. Ягодицы стали более выпуклыми, изогнутыми.

И тогда он почувствовал ЭТО. Мучительное, щемящее, невыносимое исчезновение в самом центре его существа. Его мужская сила, его гордость, его главный инструмент завоевания и удовольствия — сжалась, уменьшилась и растворилась в ничто. На её месте возникла пустота, тут же наполняющаяся новым, влажным, постыдным теплом. Он инстинктивно попытался сжать ноги и ощутил лишь трение гладких, изменившихся бедер.

Его ноги, всегда такие мускулистые и крепкие, вытянулись, стали длинными и стройными. Сапоги из мягкой кожи бесследно растворились, и его ступни, теперь маленькие и изящные, обулись в шелковые туфельки на высоком, зыбком каблуке.

Последняя волна изменений прокатилась по его голове. Он почувствовал, как по его спине, по шее рассыпается тяжелый, прохладный водопад волос. Они были длинными, до середины спины, и пахли фиалками. Черты его лица смещались, кость перестраивалась под кожей с легким хрустом. Исчезла волевая линия подбородка, смягчился нос, губы стали пухлее и алее. На его глазах исчезало знакомое отражение, уступая место незнакомому лицу с большими, полными слез ужаса синими глазами.

Весь процесс занял меньше минуты.

Электрическая хватка шара ослабла. Пальцы, теперь маленькие и слабые, разжались. Хрустальная сфера, выполнившая свою работу, осталась лежать на полке, ее пульсирующий свет теперь казался зловещим. На персидском ковре у ее подножия, в немой позе отчаяния, лежала не Джакомо Казанова. Лежала юная, прекрасная, абсолютно беспомощная девица лет восемнадцати, облаченная в стыдливо раздвинувшееся тонкое белье и шелковые туфельки. Драгоценности Казановы превратились в скромную нитку жемчуга на ее шее.

Она подняла дрожащую руку — маленькую, с тонкими пальцами и аккуратными ногтями — и потрогала свое лицо. Кожа была гладкой, как лепесток розы. Она провела пальцами по губам — пухлым, мягким. Она робко, с ужасом, коснулась груди — и ощутила под пальцами упругую, нежную плоть, отзывчивую на прикосновение. Сдавленный стон вырвался из её глотки. Это был её голос. Её новый, высокий, мелодичный голос.

Она попыталась подняться, но непослушные каблуки подкосились, и она грузно опустилась на ковер, ощутив всей новой, незнакомой кожей грубость ворса. Слёзы — обильные, горячие — покатились по её щекам, оставляя солёный вкус на губах. Она была заперта. Заперта в этом хрупком, слабом, прекрасном теле. Его величие, его слава, его мужественность — всё было украдено.

В этот момент дверь в гостиную бесшумно открылась.

На пороге стояла Марина. Лёгкая, самодовольная улыбка играла на её губах, но замерла, едва её взгляд упал на фигуру у её ног. Её брови удивленно поползли вверх. Она медленно вошла, её шелковое платье зашуршало, нарушая гнетущую тишину, озвученную лишь прерывистыми всхлипами.

«О, — выдохнула она, и в её голосе прозвучало неподдельное, почти комическое разочарование. — Так скоро? И… о боги, Анна!».

Она сделала ещё шаг, окидывая новое творение сферы оценивающим, почти профессиональным взглядом. В нём не было ужаса, лишь досада.

«Какая жалость, — покачала головой Марина, её взгляд скользнул по хрупким плечам, тонкой талии, дрожащим губам девушки. — Я ведь пригласила тебя… его… с вполне определенными намерениями, Джакомо. Я слышала истории. Мне не терпелось испытать на себе мастерство великого соблазнителя. Узнать, что он может предложить женщине… лично. А теперь… — Она развела руками в красноречивом жесте. — Теперь это».

Она говорила с ним/ней, как с испортившейся игрушкой, которая перестала быть полезной. В её глазах читалось искреннее сожаление об утраченной возможности.

«Кто мог устоять? Да? — продолжила она, присаживаясь на корточки перед плачущей девушкой, но не чтобы утешить, а чтобы рассмотреть поближе. — Помахать кукле в стеклянном домике. Казалось бы, такой искушенный, а повел себя как мальчишка перед ярмарочным зеркалом».

Ее пальцы, длинные и ухоженные, потянулись к лицу девушки, но та отшатнулась с испуганным всхлипом. Марина усмехнулась.

«Не бойся. Ущерб уже нанесен. Но… — в ее глазах внезапно блеснула искра, и досада сменилась хищным, осознанным интересом. Она посмотрела на шар, лежавший на полке. — Но возможно, не все еще потеряно. Возможно, ситуацию можно… повернуть иначе».

Она легко, почти небрежно подняла сферу с полки. Хрусталь, словно невесомый, замер в её руке, будто ожидая команды.

«Ты хотел увидеть магию, Джакомо? — её голос стал тише, интимнее, полным зловещего обещания. — Хотел прикоснуться к запретному? Получишь сполна. На наших с тобой условиях. Вернее… на моих».

Она поднесла шар к своим губам. Её взгляд, полный власти и торжества, был прикован к широко раскрытым, полным слёз глазам бывшего Казановы. И она поцеловала гладкую, холодную поверхность.

Эффект был мгновенным и пугающим.

Тело Марины начало расти, расширяться, наполняться силой прямо на глазах у ошеломленной девушки. Её плечи распрямились и стали массивными, шея — более мускулистой. Тонкое платье затрещало по швам, не в силах сдержать новую, грубую мощь, рвущуюся изнутри. Черты её лица поплыли, кость и хрящ перестраивались с тихим, кошмарным хрустом. Кожа на лице и руках потемнела на тон, приобретя знакомый смуглый оттенок.

Её грудь под платьем опала, сменившись твердым мышечным панцирем. Ткань на бёдрах и груди натянулась до предела, обрисовывая теперь уже мужской, атлетический торс. По её лицу проползла тень — густые, темные брови, более тяжёлая линия подбородка. Её светлые волосы будто втянулись в кожу головы, уступив место коротко стриженным темным кудрям.

Всего за несколько секунд трансформация завершилась. Над плачущей девушкой стоял он. Джакомо Казанова. Его тело, его лицо, его густые темные волосы. Но в этих глазах, смотревших на неё сверху вниз, горел холодный, насмешливый огонь Марины. И ухмылка на его/её губах была абсолютно чужой.

Он/она расправил/а плечи, с наслаждением ощущая новую силу, и заговорил/а. Голос был его — тот самый бархатный, низкий баритон, что ещё недавно произносил галантные комплименты. Но интонации, подача — всё было иным, женственным и властным одновременно.

«Вот так-то лучше, не находишь? — он/она обвел/а взглядом свое новое тело, с удовлетворением похлопывая ладонью по плоскому, твердому животу. — Ты не смог предоставить мне то, чего я хотела, дорогой Джакомо. Так что мне пришлось… взять это самой. Теперь, — его/её взгляд упал на девушку, полный нового, недвусмысленного голода, — теперь мы можем повесеться по-настоящему. И я покажу тебе, что значит — оказаться по ту сторону соблазна».