Последняя песня горихвостки

Обещай мне, что мир не прервётся и ты будешь ждать;

Обещай мне не видеть во сне, как горит водород;

Обещай мне, что Гамбург и Ковентри будут стоять

И что век дирижаблей наступит буквально вот-вот.

С. Цибульский

31.12.20хх 15:40. Тульская область, севернее Венева. Борт дирижабля RZ-11127 «Горихвостка»

Во время пересменки в главной ходовой рубке, несуразно маленькой на фоне сигарообразной громады корпуса дирижабля, всегда несколько тесновато. Щелкают реле, поскрипывают штурвалы управления по курсу и тангажу, сдающая вахта перешептывается подробностями прошедших восьми часов с принимающей, и лишь из динамика, висящего над рабочим местом радиста-оператора, доносится громкий, но вполне приятный женский голос, чуть хрипловатый из-за эфирных помех:

— Борт одиннадцать – сто двадцать семь, это Венев-транзит. Вы покидаете нашу зону контроля.

— Вас понял, Венев-транзит, — незамедлительно бубнит развалившийся в кресле радист в потертую гарнитуру и тут же, уже громче:

— Штурман, параметры?

— Триста сорок, сто, сто пятьдесят! — отрывисто раздается справа.

— Продолжаем выдерживать курс триста сорок на Иваньково-транзит, скорость сто, высота сто пятьдесят метров по прибору. Идем под нижней кромкой облаков, радиоконтакт с маяками удовлетворительный, визуальные ориентиры доступны.

— Напоминаем, ваш коридор между маяками десять-восемьдесят семь и сто сорок три, повторяю, один-ноль-восемь-семь и единица-четрыре-три. Вам навстречу на высоте двести метров идет RZ-11242, выдерживайте курс и высоту, повнимательнее. Счастливого пути!

— Спасибо, Венев-транзит, спокойной смены!

Ему пожелать несложно, а девушке, ломающей глаза у экрана, всё поприятнее. Пальцы радиста порхнули над пультом, привычно переключая частоту, и началась новая волна переговоров:

— Иваньково-транзит, я эр-зет-одиннадцать-сто двадцать семь, Иваньково-транзит, я три палки-двадцать семь!..

Командир среднего грузового водородонаполненного дирижабля жесткой конструкции с комбинированной паровой и электродистанционной силовой установкой «Горихвостка», регистрационный номер RZ-11127, Прокудин Алексей Янович, пожилой, но еще вполне крепкий высокий мужчина, чуть сутулясь, уверенно сжимал штурвал курсового управления и внимательно вглядывался в темнеющую даль. Там над заснеженным лесом уже ясно различался посверкивающий бело-лунный проблесковый маяк, такой же, как и тот, что украшал верхнюю точку его собственного борта.

— «Туча» подползает, — проговорил Прокудин. — Лёня, отыграй полсотни вниз чисто рулями и так стабилизируй. Они по высоте чуть гуляют, дадим им свободу маневра.

— Понял, выполняю! — четкие, выверенные действия пилота, и пол гондолы еле заметно накренился, а огромная машина плавно, но послушно начала свой неспешный спуск.

— Какую тучу вы имеете в виду, командир? — спросил первый помощник, готовившийся принимать вахту у Прокудина и теперь напряженно всматривавшийся в небо.

— Да не тучу, а дирижабль «Туча».

— Вы разглядели название отсюда? — усмехнулся штурман, посадивший себе зрение еще несколько лет назад и теперь отчаянно завидовавший всем, кто мог читать без очков.

— Ну что ты, я же номер услышал. Двести сорок второй. Атомный, недавней постройки. У меня кум на нем стажировался. Вот уж корабль, так корабль, не то, что наш паровоз…

— Нормальный у нас паровоз, Алексей Янович! — заступился за честь родного корабля радист.

— Да кто же спорит, самый лучший! Не развалился бы только, зар-раза! А на «Туче» — там тебе и скорость, и надежность, и автономность, да и тащит она, сволочь, под двести тонн — и это только коммерческого груза.

— А у ребят потом третий глаз на заднице вырастает. И ночью в туалет без фонарика ходить можно.

— Да окстись ты! Весь атом в необитаемом объеме. Автоматизация полная! Электродистанционное управление! Там их всего-то рыл пятнадцать на все вахты. И командир за штурвалом не стоит. Сиди себе в кресле, дави на кнопки, плыви по небу, благодать же, ну? Что у нас, кстати, с графиком?

— Отлично, командир, с опережением. Угля только половину сожгли, четыре бункера полные, под крышечку. Часа через два пришвартуемся, еще часок на разгрузку, и свобода — как раз к столу успеем по домам, Новый год встретить!

— Ох, Сергеич, не говори "гоп", пока по рылу не хлоп… — произнес Прокудин и примолк, не отрывая взгляда от разворачивавшейся перед ним картины. На их и без того немаленькую «Горихвостку» наползало нечто просто неописуемо грандиозное, выглядевшее абсолютно инородным на фоне низких облаков. Два пятисотметровых корпуса, расцвеченных огнями БАНО[1], как новогодние елки, между которыми на мощных консолях разместилась сверкающая ярким светом многочисленных окон и иллюминаторов гондола для грузов и экипажа. И все это белоснежное великолепие, украшенное трилистниками радиационной опасности, стремительно неслось по небу, подгоняемое мощными электромоторами.

— Красота… Мощь! — сказал кто-то в рубке.

— Эй там, на паровозе! Куда лететь-то, вы все небо закоптили, ни черта не видать! — разнеслось из ожившего динамика.

— Одиннадцать-два-четыре-два, прекратите хулиганство в эфире, — тут же отреагировала диспетчер, к которой все присутствующие в рубке, не сговариваясь, тут же прониклись уважением.

— Не отвечай, — бросил Прокудин радисту, потянувшемуся уже к гарнитуре. — Мы хоть и маленькие, но гордые… Ну что мне скажешь хорошего? — повернулся он к первому помощнику. Тот положил руку на штурвал и громко и четко выдал на запись:

— Готов принять пост один! Жарков!

— Прокудин, первый пост сдаю!

— Жарков, управление принял!

Подобные переклички быстро прошли у остальных рабочих мест, и усталые, освободившиеся от вахты люди потянулись на выход из рубки.

— А я б туда не пошел… — задумчиво протянул штурман, когда «Туча» окончательно скрылась из вида. — Все же оно-таки неправильно, когда силовая часть да без пригляду…

[1]БАНО – бортовые огни аэронавигации, все те лампы и проблесковые маячки, установленные на летательных аппаратах для того, чтобы повысить их заметность и помочь наблюдателю определить их положение в воздухе и направление полета.

* * *

В это же самое время на противоположной оконечности трехсотпятидесятиметрового корпуса согласно всем действующим инструкциям исправно функционировал филиал ада. Завывала сгорающая в факелах двух прямоточных котлов угольная пыль, вгоняемая в них мощными вентиляторами, свистел в трубах перегретый пар, улетавший к ходовым машинам и надрывавшейся за переборкой турбинке. Но двое людей, прильнувших к блистеру обзорного окошка, не обращали на шум никакого внимания. А что им шум? Дело привычное. Вот металлический звон и лязг, доносившийся со стороны котлов, периодически заставлял вздрагивать того, что помоложе.

— Коптим… — произнес машинист Святов, усатый полный мужчина с тронутыми сединой висками.

— Коптим… — ответил ему бородатый молодой человек с растрепанными длинными волосами, глядя на густой шлейф черного дыма, тянувшийся за дирижаблем. Несгоревшие частицы ссыпались из этого шлейфа вниз, отмечая маршрут воздушного корабля сероватой линией на снегу. — Это так плохо?

— Да хрен с ним. Нет тут на нас экологов! Воздушку бы подбавить, да перегрев убежит, ловить неохота. Так сдадимся, а там пусть те и думают.

— Нехорошо же, Сергей Иванович…

— А тебе, что ли, охота два часа режим отлавливать! Вот то-то и оно. Так сдадим, а у них на это дело еще целая вахта будет.

Последние минуты вахты, крайней его вахты в этом рейсе, тянулись просто бесконечно, и машинист откровенно скучал. Сменщики еще лазили по котлам и явно не спешили отпускать его на заслуженный отдых. Время словно замерло. Ничего не оставалось, кроме как вести неспешную беседу и смотреть в окошко, которое хоть и предназначено для осмотра выхлопов, но и в него можно при должном старании увидеть кусочки неба и земли.

Очередной удар железного по железному отозвался вибрацией в полу кочегарки, а молодой чувствительно приложился о плексиглас блистера и не увидел, как из-под хвоста дирижабля вылетело и медленно стало оседать на землю чадное, жирное облако.

— Да не дергайся ты! Это Петюня нам первый котел чистит.

— Увлекающаяся натура этот твой Петюня. Вот нафига так долбить-то?

— Каждый должен получать удовольствие от своего дела! — оторвался от своего занятия чумазый расшлаковщик. — И вообще, много будете трындеть, сами шлак сбивать полезете!

Свежий и отдохнувший, машинист Ленивцев появился как всегда внезапно, вылетел из темноты за котлом и тут же перешел в наступление:

— Сергей Иванович, старый ты черт, почему медведь у тебя из трубы лезет[2]!

— А ты не охренел, Андрейка! Да пошел ты знаешь куда!

Машинисты орали друг на друга, но оба слесаря, сдающий и принимающий, лишь переглядывались, посмеиваясь. Ленивцев и Святов — два сапога пара, два старых друга, летавшие на «Горихвостке», наверное, со дня её постройки. Их шуточки давно были всем известны, но все равно, когда они пересекались, то были не прочь в очередной раз сыграть на публику. И правда, скоро тон перебранки сошел на нет и пошел серьезный разговор:

— Так, Андрюш. Четвертый бункер мы сработали. Остались тебе с пятого по восьмой. Котлы один, три в работе, на половинной нагрузке, давление держим семьдесят пять, температура, сам видишь, четыреста семьдесят. Второй в резерве, неостывший. Четвертый пока с водой, но пойдет в ремонт. Свищок нашли на питательном отводе, ну ты помнишь, при тебе потерю записали. Расшлаковали все, тебе на сегодня хватит, можешь даже не дергаться. Ну, воздух сам поправишь.

— Все я сам вижу, все хорошо. Давай, Сергей Иваныч, отдыхай. Вали отсюда на х…востовое оперение!

— И свалю, Андрей Александрович, и с превеликим удовольствием! Но пока тебе тут понадоедаю…

Сдав смену, пожилой машинист не спешил покинуть свой пост. Чуть прихрамывая, он отошел к шкафу реле защит и, выудив что-то из-за негo, самым невинным голосом поинтересовался:

— Господа коллеги, я тут припас чаю белого, русского народного. А не желаете ли испить по чарочке?

— Я за рулем не пью, извини-подвинься! — Ленивцев сразу почуял, чем дело пахнет и демонстративно отвернулся к щиту управления котла три.

— Саня? Ты за нас или против нас?

Молодой слесарь чуть замялся:

— Да я что, я как все…

— Ну вот и правильно, вот и ладненько… Андрюш, а твой слесарь, он как, будет? Куда он, кстати, опять убежал?

— Обходы, осмотры… Там подкрутить, тут подтянуть. Парень молодой, ответственный, — ответил машинист, не отрывая взгляда от приборов.

— Ну бывает, ну что ж, у нас никто никого не неволит.

— Иваныч, а может, не стоит оно того? — задумчиво произнес Ленивцев. — Все же рейс к концу подходит, все идет нормально, зачем нарываться-то?

— Эх, Андрейка, Андрейка… Вот в бытность мою начальником смены ТЭЦ, еще в те времена говорили так: «Трезвый кочегар — это нонсенс!»

— Иваныч, я буду, я с вами! — донеслось из-за переборки.

— А турбинистам сегодня не предлагают, — резко ответил Святов.

— Ну Иваныч, ну не зверствуй, накапай, не жлобись…

— Накапай, да? Чтобы снова, как в мае?

— А что было в мае? — заинтересовался Саня.

— Да был тут случай, — произнес машинист, распределяя составляющие будущей трапезы по заботливо расстеленной прямо поверх щита газетке. — Летели мы как-то, аккурат после праздников… Да, маршрут был тот же, что и сейчас. Ничто не предвещало беды, котлы горели, турбина крутилась, турбинист похрапывал…

— Я не храплю! — донеслось из турбинного.

— Ну и мы тоже, так сказать, развлекались, как могли. И тут пришла беда, вдруг откуда ни возьмись, ну, как всегда оно и бывает. В машинном закончилась вся водка. Не, у нас в кочегарке, конечно, было, да и поделились бы с союзниками, чай не звери, но ведь не просили же! И вот этот вот глас вопиющего в пустыне. Он вообще-то нормальный парень, да уж больно увлекающийся. Ну и потекла у него крышечка. Делириум тременс, так-то. Белый был, белый, совсем горячий. Начал бегать по килевой галерее, кричал, что он-де любимый эльф дедушки Мороза. Упер из НАЗ[3] мачете и побежал к инженерам, выяснять, кто из них был в этом году хорошим мальчиком. Его попытались образумить, отобрали ножик, но ведь вывернулся, гад, вылез на гондолу шестого движка и орал, что ему срочно нужно сделать звезду на елку. Из пропеллера, ну кто бы мог сомневаться? Наверное, потому что он красным был тогда выкрашен. Ну, как его снимали, как крутили — это был отдельный цирк с конями. Благо, наш штатный доктор Менгеле прибежал быстро, да и добавил в его жизнь интересных моментов.

— Этот мог, — подтвердил Андрей.

— Да уж, у других фельдшеры, как фельдшеры, у одних у нас врач-убийца… — протянул Саша.

— Иногда и такие живодеры пригождаются. А кто бы еще так быстро отключил буйного дебила с ножом, от которого хрен поймешь, чего ждать?

— Иваныч, тут такое дело. Наш чай стынет…

— Ох, что-то я затрындился, а вы и не одернете. Давай, Саш, вздрогнем, пока турбинисты не понабежали! Ну, чтоб количество взлетов равнялось числу посадок!

[2]Медведь из трубы лезет — жаргон кочегаров, по крайней мере, выражение реально употреблялось в реальной работе при авторе. Означает всего лишь черный дым, клубами валящий из трубы. На электростанциях при нормальном режиме такого происходить не должно.

[3]НАЗ — носимый аварийный запас (или необходимый аварийный запас). Все то, что, по мнению конструкторов и наземных служб, должно облегчить жизнь летчику в случае аварии. В советской авиации в НАЗ вкладывали мачете — странный треугольный кусок железа с ручкой, одинаково неудобный и как оружие, и как инструмент.

* * *

Обход всего хозяйства после вахты для командира — и необходимость, и почетная обязанность. Хочешь, не хочешь, а надо. Со всеми поговорить, своими глазами посмотреть. Попенять за разгильдяйство или ненужный героизм, похвалить за хорошую работу, принять необходимые решения под свою ответственность. На то он и командир.

— Андрей Анатольевич, не отвлекаю? — вежливо постучал он в дверь каморки с табличкой «Старший бортмеханик».

— Нет-нет, заходите, уважаемый, у нас не заперто.

— Конечно, не заперто. На вашей двери и замка-то нет. Вот уж, воистину, сапожники без сапог! Ну что Вы мне расскажете плохого на этот раз?

— Четвертый мешок, как и всегда.

— Определились?

— Ну да. Клапан четвертого резервуара. И если раньше он просто подтекал, то теперь оттуда хлещет прямотоком. Что там сейчас по давлению осталось?

— Когда я сдавал вахту, было одна восьмая от номинала.

— Весь водород вытек, мать его за ногу! И ничего не удается сделать. Я всех троих плавучих слесарей туда погнал. Но что они сделают, под давлением-то? По-хорошему, в эллинг с таким надо и чинить, а лучше менять.

— Надо-то оно надо, но придётся потерпеть. Нам долететь двести верст осталось… А там и эллинги, и тёплые сортиры. Дотянем?

— Мы и совсем без него дотянем. Если наверх сильно не тянуться. Как там в РЛЭ[4]? «Дирижабль способен производить горизонтальный полет без одного резервуара, без двух способен к безопасному контролируемому снижению и причаливанию в штатном режиме».

— РЛЭ-то оно РЛЭ… Расчеты все эти теоретические. Да вот только кто их на практике проверял? И с текущим водородом на паровозе летать… Ну такое себе! Как бы у нашей «Горихвостки» гузка не запалилась.

— Верно говоришь, Яныч. И мне эти их выкладки как-то тоже проверять неохота. Но тянем так. С химиком мы смотрели, потоки не пересекаются, водород вверх уходит, а выхлоп весь – ниже. Перед посадкой стравимся, чтобы не повторить бессмертный подвиг «Гинденбурга», и все будет хорошо.

— Твои бы слова, Толич, да богу в уши.

— На том и стоим, Янович. На том и стоим.

[4]РЛЭ — руководство по летной эксплуатации. Библия, альфа и омега, в общем, самая главная инструкция для тех людей, которые непосредственно занимаются пилотированием воздушного судна. Очевидно, что для такого сложного хозяйства, как «Горихвостка», РЛЭ пришлось писать весьма толстое и всеобъемлющее.

* * *

Обитаемое пространство «Горихвостки», в целом, небольшое, но только на фоне всего остального объема, весьма и весьма впечатляющего. Тесные рубки управления, ажурными наплывами налипшие на корпусе, соединяющие их переходы, ветвящиеся под жёстким каркасом технологические лазы и главная килевая галерея, идущая вдоль всего дирижабля от носа до кормы. А на нее уже нанизаны жилые комнаты и посты контроля, слесарные мастерские и кабинеты инженеров — все то хозяйство, представляющее внутренний мир воздушного корабля, запутанный лабиринт, совершенно непонятный для попавшего в него обывателя со стороны и удивляющий своей странной логикой даже бывалых воздухоплавателей. Командир шел по нему своим ежедневным маршрутом, привычно останавливаясь у размещенных на стенах приборов, читая пометки экипажа на стендах и досках, стучась в двери, обмениваясь дежурными репликами с людьми, занятыми делом, и выслушивая их короткие доклады. «Пост такой-то, без происшествий!» «Отделение, такое-то, всё спокойно!» «Здравствуйте, расход… ,параметры…, состояние…» Прокудин прошел долгий путь воздухоплавателя, начав в свое время простым грузчиком угля и, в конце концов, дослужившись до высшей должности на дирижабле. Он знал, что присутствие начальника на рабочем месте никогда ещё не помогало ни одному подчиненному. Люди не должны находиться в постоянном напряжении, и если техника исправна, а работа налажена, то и незачем стоять у них над душой сверх меры. Но и воли слишком много давать нельзя, иначе экипаж совсем распоясается, а это тоже никогда ни к чему хорошему не приводило. «Кстати, а как там поживает наш рассадник разврата?» — подумал он и, дойдя до ближайшей телефонной кабинки, набрал номер котельного отделения.

— Ленивцев, машинист котлов, — ответила трубка после длинной серии гудков. Неудивительно, у кочегаров рабочее место — вся котельная, и быстро добраться до телефона возможность представлялась далеко не всегда.

— Прокудин. Андрей Александрович, как вахта, как обстановка?

— Все у нас хорошо, вахту принял. Первый, третий в работе, без происшествий. Сработали четыре бункера угля, сейчас подаем из шестого.

— Хорошо, работайте. Через час войдем в столичную зону, постарайтесь сделать так, чтобы черного дыма не было. У людей праздник, незачем им небо коптить.

— Ну, это если только на аккумуляторах пойдем… Без дыма в нашем деле никак, — усмехнулся в трубку кочегар.

— Что у турбиниста?

— Машина на параметрах, стабильно. Машинист сменяться не стал, пожелал часов подзаработать.

— Это можно, коли недолго. Пусть зайдет после посадки, отметим, как положено. Ну все, не буду его дёргать, спокойной вахты!

— Спасибо! И вам спокойного дежурства!

— С вами и на отдыхе не успокоишься… — вздохнул командир и повесил трубку, собираясь продолжить свой обход, но ему не дали этого сделать.

— Алексей Янович! Постойте! — выкрикнул, высунувшись из своей комнатки, бортовой синоптик.

— А, метеослужба. И что нам нагадали труженики радара и калькулятора?

— Да уж ничего хорошего. Сами взгляните, — и синоптик развернул прямо на стене лист контурной карты, на котором щедрыми росчерками карандаша кривовато растянулись рубчатые линии.

— Фронт?

— Прямо по нашему курсу снеговой заряд. Я говорил с радистом. Судя по радару, там месячную норму сейчас высыпает.

— С землей связались?

— Да, оказывается, у диспетчеров сводка еще с утра была. Почему нам-то не сообщили?

— Обычное дело, Виктор Петрович. Ну и что нам с земли советуют?

— Про то не знаю…

— А пройдемте-ка мы назад, в главную ходовую. Вместе и покумекаем… И Вы к нам присоединяйтесь, пожалуйста, я настаиваю.

* * *

Котельное и машинное отделения компактно расположились в герметичных отсеках кормовой части дирижабля, отделенные от остального объема бункерной эстакадой с узлом пересыпки и длинным, растянувшимся вдоль большей части киля, грузовым отсеком. Начальство не баловало котельщиков и турбинистов частыми визитами — жаркое, тесное, шумное помещение мало кого привлекало. Да не так уж много, собственно, на борту было и специалистов, в самом деле разбиравшихся в установленном здесь оборудовании. Для самого командира стабильная работа и выдерживаемые параметры пара и электрической нагрузки стояли важнее, чем въедливые проверки на нарушения режима. Он доверял и первой, и второй вахтам, прекрасно зная, на что способны эти люди и как они когда могут себя повести. Третья, конечно, состояла из молодежи, но она-то пока и отдыхала. И сейчас кочегары этим доверием нагло пользовались.

Святов расстегнул свою потертую робу, вывалил на волю плотное пузцо, и, открыв гляделку[5] котла, вытянул из кармана сигарету.

— Вот как не боишься? Мало тебе распития на борту, еще и запалить нас решил, — осуждающе высказал ему Андрей.

Сергей Иванович на это взглядом указал в сторону нестерпимо яркого факела, весело бушевавшего в топке.

— А его ты не боишься? Что мое курево, а что у нас и как там горит, а? Тем более, все в котел всосет со страшной силой, там и догорит! — в доказательство своих слов он прикрыл лючок. В узкую щель тут же со свистом потянуло воздух. — А что, сколько лет уже так летаем, и никогда, заметь, ничего не случалось!

— Да кури ты хоть где, кто тебе не дает, бычки только не разбрасывай. — Ленивцев отошел, наконец, от щита и глянул сквозь блистер. — О, над прудами Сенькинскими летим. Иваныч, помнишь их?

— Как забыть-то, — тяжело вздохнув, ответил тот, — когда с твоим батьком на рыбалку столько туда ездили…

—Поля, холмы зеленеют, запруда... Извини-подвинься, я даже по комарам скучаю!

—Комары там знатные были. Заживо жрали! — они посмеялись. — А по вечерам дядя Саша принимал стакашку, доставал гитару, костер опять же, ушица, шашлык… Звезды же! Когда ты крайний раз звезды видел не из дирижабля? Жаль, такого теперь уже не будет.

— Да ладно тебе! Вот полетим опять в Турцию, давай рванем в пампасы, как встарь?

— Может, и можно, Андрюш... Но не то… Не наша это земля, Туретчина… Наши с тобою места теперь под вечной мерзлотой.

— Сергей Иванович, — подал голос Саша, отхлебнув из наполовину опустевшего стакана. — А сколько Вам было, когда все началось?

— А что началось, Сань?

— Ну это, когда мир замерз. Вы же местные вроде?

— Ага. Я со Ступина, Андрей Саныч — каширянин. Считай, по двум берегам через речку жили.

— Ну и вот. Когда все-таки?

— Ты знаешь, — Святов посерьезнел. — А даже и не могу сказать. Помню, в школе нас пугали глобальным потеплением. И летом жара была неимоверная, не знали, куда от нее спрятаться. Хорошо бывало на каникулах: на речку сбежал и плескайся там хоть до посинения. А кому работать приходилось, я и не знаю, чем спасались. И зимы шли все больше слякотные, гнилые. Бывало, и снег-то всего пару раз выпадал. За год, не за неделю! А потом зимы начали становиться все холоднее, длиннее. Сначала до марта, потом до мая. Мы даже радовались этому, дурачье. Думали, природа возвращается к тому, что было при наших дедах. А она, блин, как-то увлеклась. Что-то тема серьезная пошла, обновить не мешало бы, — Святов захлопнул гляделку, наполнил стаканы на четверть и, шумно выдохнув, тут же опорожнил свой.

— То есть как, вы даже не замечали, как вокруг холодает?

— Ну конечно! Оно же как всегда было? Где-то чуть больше дождей, когда-то чуть больше снега. Но в среднем летом было всегда лето, а зимой — зима. Ну, иногда лето выдавалось холодным, в июле в куртках ходили, но зато следующее обычно было жарким. По телевизору и в Интернете… Ты Интернет-то застал? — Саня отрицательно покачал головой. — Радио такое с котиками и порнухой было. Вот, везде твердили, что скоро всем конец и климат сходит с ума. Но никто журналистам и ученым не верил. Уж больно много они врать любили. Но когда два года подряд морозы простояли до июля, вот тогда стало действительно плохо. Хотя в магазинах полки не пустели. Нефть-матушку и газ-батюшку качали со страшной силой, ее продавали за рубеж и на вырученные деньги покупали продукты. Народ тогда и угольком заинтересовался, шахт наоткрывалось – немерено.

— Знаешь, а был ведь и плюс во всем этом, — вклинился Ленивцев, — немного ожила промышленность, загрузили заказами. Даже ваш ступинский завод полуиздохший на полгорода опять разросся.

— Было дело, и ТЭЦ нашу тогда нагрузили по полной, заново все угольное хозяйство порезанное отстроили… Ну так вот, Саш. Думали тогда, что все наладится, что перезимуем и все будет по-старому.

— Вот хрен там плавал. Сначала кончилась нефть, — вставил Андрей.

— Нефть, да. Ну как кончилась. Скорее поиссякла. Не хватать ее стало ни на машины, ни на самолеты. Сначала только воякам отпускали, потом и вообще. На стратегические нужды. Ты, наверное, представить не можешь. У каждого тогда было по автомобилю, в каждой семье. Да все было из нефти: одежда, окна в домах, даже жратва, наверно, наполовину. Кругом пластик, везде горит бензин или газ… Ну такой наш мир был, да. И тут, в одночасье, все остаются без автомобилей. Представляешь, пустые улицы, уставленные мертвыми стальными коробками, в каждом дворе, вдоль всех дорог. Все встало. Ни товары перевезти, ни на работу съездить. Было тяжело. Где-то бунтовали, где-то вымирали целыми селами, бандиты снова пошаливать начали. Но в целом народ у нас, Саня, терпеливый. И ждать хороших времен умеет долго. Вот если нас довести до ручки… Но не довели же!

— Помнишь, тогда все — что либералы, что леваки, что нацики — кричали, что скоро кровавый режим падет, что надо менять власть?

— Ну и что, свергли тогда нашего верховного? Хрена лысого, он так и остался живее всех живых. Да и к лучшему, наверное. Так хоть как-то жизнь наладили, а то бы грызлись все со всеми, глядишь, и померли бы. И вот, начали тогда с транспорта. У нас на заводе стали клепать газогенераторы, ставить сначала на грузовики, ну а потом и всем желающим, кто в очереди встал. Когда за деньги, когда и за продукты. С ними уже не очень было. Железные дороги тогда развернулись. Электрические машины пошли — и по проводам, и на аккумуляторах. Медленно восстанавливались, но все видели, идет процесс. А потом, лет тридцать назад, лето так и не пришло. Так, Андрей, а ты перегрев такой высокий специально держишь?

— Черт, затрындились. Спасибо! Вот за что тебя ценю, Иваныч, извини-подвинься, ты даже в днище пьяный, а по работе трем трезвым фору дашь!

— А то ж! Старый воздушный волк борозды не испортит, потому что пахать вообще не будет! Сань, ты еще не уснул под стариковские бредни?

— Нет, Сергей Иванович. А дирижабли тогда уже были?

— Дирижабли, друг мой Саня, на самом деле, были всегда. Но еще были и самолеты. И на самолетах оно как-то и быстрее, и проще было. Представляешь, всю страну можно было пересечь часов за десять, а за полсуток — и в Америку слетать. Боевые вообще быстрее звука шпарили, так-то. Но все на нефти, на бензине с керосином. А самолет — штука вообще сложная. Вот попробуй ты туда и движки разместить, и топливо, и летунов, да чтобы место еще осталось для пассажиров и груза. Так что приземлилась тогда вся авиация, да так и осталась под снегом. Дирижабли в моем детстве, они были больше для понтов да рекламы. Да и малыши они были, если честно. Самый большой до сотни метров не дотягивал. Но вот жареный петух-таки клюнул, и, когда пришлось утягивать в небо целый угольный котел со всем хозяйством, вспомнили и про дирижабли и стали их строить все кому не лень. Все остатки нефти, поди, на оболочки и пошли. Когда с гелием стало совсем туго — да, их тогда старались заполнять негорючим газом — вспомнили про водород. Тогда ещё, помнится, в воздухоплавание начали зазывать всех, кто с углем работал: там народ с электростанций, моряков старых, даже машинистов паровозов разыскали, такой себе раритет. Каждый сюда что-то принес из своего опыта. Искали заново людей на авиазаводы, но они, по большей части, уже успели поразбежаться и занимались кто чем — жрать-то всем хотелось. Нашей «Горихвостке» еще повезло. Ее собирали на базе подольского котельного завода, и первый экипаж живо участвовал и в постройке, и в проектировании. Для себя, как для людей сделали. А вот было такое летало, «Сова» называлось, плод порочной связи ивановских ткачих с местной мебельной фабрикой. Недолго небо коптила, развалилась от сильного ветра. Мы за ними летали, но спасать там было уже некого. Давай, Сань, за тех, кто в небе остался.

Помолчали. Разлили. Молча, не чокаясь, выпили. Ленивцев присоединился, так же молча вскинув кулак.

— А потом, значит, постепенно всё стало, как сейчас. Всегда облака, всегда снег. Дороги замело, и поддерживать их стали только в городах, да и то не все. Деревни поразбежались, транспорт весь, конечно, встал. Но у нас уже были дирижабли, хоть и, откровенно говоря, хреновые, зато целый флот. Ну и вот, Саш. Когда «Горихвостка» делала первые шаги по небу, мы с Андреем Александровичем, вынужденно покинув родную ТЭЦ…

— Да говори уж прямо, Серег. Пьяным я попался директору. Он и меня рассчитал, и тебя, как моего начальника, за ворота выставил. Помыкались мы, а работы-то вокруг и нету. И кормить на халяву почему-то никто не хочет. И вот подались мы тогда на Домодедовское аэрополе, на топливоподачу, туда грузчики всегда нужны были. Работа, скажу тебе, ад. Врагу не пожелаешь. Зато люди там подобрались душевные, да. А там, пока суть да дело, пока то да се, так и попались вербовщикам с «Горихвостки». Опытные котельщики всегда нужны!

— Ну вот как-то так, Саш, оно и было. Уснул ты там, что ли? — усмехнувшись, Сергей Иванович осторожно забрал стакан из руки прикорнувшего прямо на полу у блистера слесаря. — Ладно, Андрейка, пойду я пока проветрюсь и еще зайду. А этот… Ну пусть подежурит. Справляйся. Турбинисту не наливать!

[5]Вовсе не просторечие, а совершенно нормальный технический термин. Гляделка – небольшой, с пару ладоней, лючок для осмотра топки и прочих внутренних частей котла.

* * *

— Я вернулся, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие, — громко сказал командир, спускаясь по лесенке в главную ходовую рубку. Три встревоженных лица повернулись к нему, и лишь первый помощник не сменил позы, вперив взгляд в бесконечные заснеженные просторы, проплывающие за панорамным остеклением.

— Вы о погоде? — спросил радист.

— О ней о самой, о поганой. Тут с мест сообщают, — Прокудин кивнул в сторону выглянувшего из-за его спины синоптика, — что мы с вами летим чётко на мощнейший снегопад.

— Наблюдаю на метеорадаре зону сильных осадков. Да, прямо по курсу, ожидаемое время сближения — двадцать минут при неизменной скорости.

— Облететь никак?

— Будет крюк верст на триста... Может, четыреста, — отчитался штурман, который уже успел прикинуть варианты.

— Ясненько, понятненько, — проговорил командир, подтягивая к себе микрофон громкой связи. — Объявляется срочное совещание. Всему инженерно-руководящему составу, свободному от вахты, собраться в рекреации. Всем находящимся при исполнении быть на ПГС[6].

И внутренние помещения наполнились суетой и топотом спешащих ног. Командиру же не нужно было никуда торопиться. Помещение, называемое на сухом языке технических описаний и инструкций рекреационным, а в просторечии — курилкой или кают-компанией, находилось в двух шагах от ходовой рубки. Но дисциплина на воздушном корабле, даже таком потрепанном жизнью, как «Горихвостка», была не пустым звуком. И когда Прокудин прошёл через дверь шлюзовой камеры, практически все уже были в сборе, а на столе тихо шуршало помехами устройство ПГС. Аккуратно загерметизировав за собою дверь, он зажёг папиросу, с удовольствием затянулся ароматным дымом и начал:

— Господа, — любимое обращение командира ожидаемо вызвало лёгкие смешки, но большинство собравшихся молчало и смотрело встревоженно, — я буду краток. На нашем пути образовался мощный снеговой заряд, и у нас около четверти часа на принятие решения. Собственно, решений может быть только два: обойти зону кругом, что удлинит наш путь приблизительно на триста километров, или подняться выше и попробовать пройти выше облаков.

— Облетать не хотелось бы… — сказал кто-то из собравшихся. — Это ж мы Новый год в небе встретим…

— Не хотелось бы, — повторил Прокудин. — Но давайте прикинем. Четвертого мешка считаем, что нет. Зато топлива половина от полной загрузки.

— Воды мало, — подал голос химик. — Ещё вчера котельное жаловалось, что правый конденсатор потёк. Так что теплоноситель мы теряем. Если облетать, придётся балласт чистить. Или питьевую подавать.

— Вариант, конечно, — задумался Прокудин. — Но без балласта придётся газ травить вхолостую. И тут уже, как повезёт… Ладно, синоптик!

— Здесь я…

— Какова верхняя граница облачности?

— Судя по имеющимся данным, облачный покров мощный, нижняя граница на двухста, верхняя — до тысячи пятисот.

— Значит, уходить нам на два километра, — он придавил клавишу ПГС. — Котельное командиру!

— Машинист… — прохрипело устройство.

— Сможете дать полную нагрузку?

— На три котла сможем. Но с потерей пара. Нам или рвать течный конденсатор, или отключать его совсем.

— Добро, оставляйте в работе, в случае чего, аварийно отключите. Далее, что у нас по плавучести, где опять этот Теряшко?

Скрипнул люк шлюзовой камеры, и из неё обществу явился запыхавшийся, но радостно улыбающийся инженер по системам плавучести с объемистыми сумками в руках и с порога начал:

— Коллеги, сегодня канун Нового года, и раз уж мы сегодня собрались по такому замечательному поводу, то спешу сообщить, что высшее руководство назначило меня вашим Дедом Морозом и поручило передать эти скромные подарки… - тут он осёкся, увидев, что с десяток пар глаз пристально и недобро смотрят на него, словно на буйнопомешанного.

— Ты откуда к нам такой выполз? — вкрадчиво обратился к нему Прокудин, в голосе которого звенела сталь. — Не до твоих сейчас подарков. Решается, лезть нам или не лезть на два километра. Всплывем?

Теряшко тут же подобрался:

— Смогем. Но нужно облегчаться. Без одного мешка на такую высоту подняться будет сложноватенько, да. Придётся сливать балласт и почти полностью сдуть баллонеты. Остальные мешки почти не утекли, их раздует. Наверху подтравить газ, и все. Травить придётся хорошо, но до столицы по прямой хватит с запасом.

— Понял. Химия! Хватит нам на два часа теплоносителя?

— Хватит, командир, даже на три. Но вряд ли больше.

— Значит так, личный состав, слушай мою команду! Поднимаемся на предельную высоту и обходим фронт поверху. Всем занять свои посты, по возможности усилить вахты. Метео — к радару. Плавучесть! Хоть порвитесь, но чтобы без утечек или что там у вас всегда случается. Я в главную.

«Сглазит командир своим «порвитесь», ну как так можно в полёте», — подумал инженер, направляясь к выходу.

[6]ПГС – пост громкой связи или прибор громкой связи. Обычно выполняется в виде небольшой висящей на стене коробки с динамиком, микрофоном и кнопкой передачи. Объединенные в сеть телефонным проводом, позволяют поддерживать общую оперативную связь в рабочих помещениях. Говорящего в такой прибор слышат все, как и при общении в радиоэфире.

* * *

Прокудин снова возвращался в рубку под перекличку докладов из развешанных в галерее динамиков громкой связи: в условиях срочности экипаж не тратил время на долгие хождения и телефонные звонки. И вроде бы все, казалось, было в пределах нормы, не с такими неисправностями пролетали и более сложные маршруты, но какое-то нехорошее предчувствие колючим вредным зверьком шевелилось в уголке его сознания. Что-то могло пойти не так. Черт, да что-то всегда может пойти не так, как запланировано! И невозможность понять, всё просчитать, предугадать откровенно злила командира. Но, конечно, экипажу показывать этого не стоило. И дверь в рубку открывал уже привычный всем Прокудин, с лёгкой полуулыбкой готовый решить любую проблему. Первый после бога, как говорили моряки о своих капитанах в далёкие времена незамерзающих портов.

— Вот я и вернулся, — сказал он, открывая узкую дверцу. — Всплываем, господа-товарищи. Радист, запроси у транзита эшелон две тысячи.

— Иваньково-транзит, я одиннадцать-сто двадцать семь! Собираюсь обходить фронт по вертикали, разреши эшелон две тысячи.

— Одиннадцать-сто двадцать семь, — голос земли был на этот раз мужским и, казалось, несколько усталым. — Смену эшелона разрешаю, курс прежний. Вблизи вас никого, эшелон свободен до нашей границы, — и добавил по-простому. — Не мешкайте, мужики, туча прет.

— Понял вас, курс прежний. Командир?

— Я слышал. Приступаем.

— Командир, разреши занять астрокупол? — поднял голову штурман.

— Не возражаю. Так даже лучше. Только бегом, и сразу на связь с постами!

— Одна нога здесь, другая там! — выкрикнул штурман, сграбастывая со столика свои принадлежности и уносясь наверх из рубки.

Прокудин ухмыльнулся и повернулся к застывшему в готовности пилоту.

— Давай, Михалыч. Мы, если что, рядом, поможем.

Пилот кивнул, а командир взялся за телефон.

— Котельное? Андрей, давайте нам полную нагрузку. Второй в растопку и да, тоже выводи на полную. Не провалите давление. Турбинисту скажи, чтоб не спал, электромоторы тоже грузим.

Пилот застыл над приборами, читая их показания, и высчитывал что-то в уме, изредка бросая взгляд на справочные таблицы в аккуратных рамочках. Наконец он выпрямился и выдал:

— Предлагаю: балласт пока не растрачен. Сразу сливаем на четверть. Так мы компенсируем потерю мешка. Как только начнем всплывать, подрываем клапана баллонетов и тихонько травимся, все равномерно, следим за скоростью всплытия. Далее по обстановке, смотрим давление водорода, при необходимости травим через носовые клапана, давление подравниваем перекачкой.

— Верно, Михалыч, согласен. Действуй, — кивнул командир, а пилот выдохнул. По щеке его скатилась капелька пота и упала на пол, выдавая тщательно скрываемое напряжение. Но своё дело пилот знал, и чуть подрагивающие руки легли на ключи.

* * *

После полумрака главной рубки в залитой светом десятков ламп килевой раскосые глаза штурмана совсем превратились в узкие щелки. Ему приходилось спешить. Пол галереи ощутимо покачивался под ногами, дирижабль уже начал неспешный подъем к чистому небу. А пройти предстояло немало, и этот путь желательно было проделать как можно быстрее. В тупичок перед дверью кочегарки, на которой болталась табличка с грозной надписью «Не открывать, работают люди!» — нарушение, конечно, но сколько её ни пытались убрать, кочегары каждый раз возвращали табличку обратно с упорством, достойным лучшего применения, — он практически вбежал, изрядно запыхавшись. Отдышался, перевел дух и взялся за перекладину лесенки, по которой предстояло пролезть добрых полсотни метров сквозь тесные пространства между газовыми резервуарами в самую высшую точку дирижабля. Штурман никогда не отличался здоровьем и силой да, собственно, не любил спорт и со школы отлынивал от физкультуры. Щуплый, нескладный парень даже среди таких же, как он, слушателей курсов, юных математиков, по праву считался первым «ботаником». Но эту лестницу он преодолевал на одной дури, без передышек. Ныли от непривычных нагрузок мышцы, сведенные пальцы отзывались болью на каждое движение, но он мерно, стараясь дышать поровнее и не терять темпа, пер вверх. Знал по опыту, что если пожалеть себя и дать передышку, то быстро лезть уже не получится. И вот, наконец, вожделенный оголовок, выведший штурмана в небольшую, накрытую сферическим прозрачным куполом, тесную комнатку. Столик с телефоном и ПГС, скудный комплект навигационных приборов и обязательный огнетушитель с рыжим ящичком НАЗ — вот и все ее убранство. Штурман устало рухнул в узкое, неудобное кресло. Он любил бывать здесь, но как же тяжело это давалось…

Штурман выдохнул, переводя дыхание, и, кинув взгляд на приборы, взял тяжелую, ухватистую трубку телефона и набрал номер первого поста.

* * *

— Командир, принял доклад с астрокупола. Высота четыреста и растёт. Отклонение от заданного курса двадцать градусов к востоку. Показания приборов главной и купола сверены. Замечаний нет, — отрапортовал пилот.

— Отлично. Медленно идём, — проговорил Прокудин, внимательно наблюдая за чуть оторвавшейся от нуля стрелкой вариометра[7]. — Помоги балластом!

— Де-е-лаю, — щелкнул пилот ключом управления. В зеркало заднего обзора было видно, как борта окутались облачками сбрасываемой воды, тут же разлетающейся на мелкие капли, а подъем дирижабля начал ощутимо ускоряться.

Телефон первого поста разразился звонкой трелью. Прокудин рванул трубку, чтобы услышать из нее неровный голос бортмеханика.

— Янович, ты на давление в резервуарах смотришь?

— Да пока как-то нет. Рано же еще, подъем же только начали.

— Обрати внимание. Мне не нравится, как ведет себя восьмой.

— Что еще за напасть с ним?

— Да знаешь, еще в прошлый маневр, когда мы снижались, он мне не понравился. Пока, конечно, рано что-то говорить, но, как по мне, газ расширяется медленнее, чем в остальных. Ты как знаешь, но человечка я туда под обшиву загоню.

— Спасибо, Толич. Будем надеяться на лучшее. Наблюдаем.

— Алексей Янович, высота тыща, идем стабильно, балластные пусты, — подал голос пилот.

— Вот ну нахрена?! — В сердцах замахнулся на него командир, но сдержал себя. Что сделано — то было уже сделано.

— Так это… Команды же не было, — с невинным видом пилот развел руками.

— И что теперь, если придется, тебя за борт выбрасывать? Ладно, живи. Но клапана теперь уж точно не трожь. Все-таки медленно всплываем, похоже, обмерзаем потихоньку. Увеличь-ка пар в антиобледенители до полной. И винты грузи, хватит топливо беречь, коли жить охота.

Командир присел на угол пульта. За окнами смотреть было уже не на что, внутри облака царил непроглядный туман и вездесущая влага, грозившая осесть на стекла ледяной коркой, если бы не кривоватые нити электрообогрева. Он уперся взглядом в приборы, пристально следя за показателями резервуаров. Сейчас хорошо было видно, что один из них заметно отставал от остальных. Неужели течь? По всем инструкциям предписывалось уже осторожно отрабатывать клапанами: с падением атмосферного давления газовые мешки распирало, и лишний газ требовалось сбрасывать. Но Прокудин медлил. Они шли почти под свой потолок, и без одного резервуара было неясно, удастся ли это сделать вообще. Сейчас было очень важно правильно распорядиться каждой каплей невозобновимого газа, и цена ошибки могла оказаться неоправданно высокой.

— Высота полторы. Алексей Янович, травиться пора, водород наружу рвётся! — отвлёк его от мыслей голос пилота.

— Травись, Михалыч, но осторожно, чтобы не как с балластом! Хотя погоди, давай я лучше сам… — и в нарушение всех инструкций Прокудин взялся за ключи клапанов.

[7]Вариометр — прибор, показывающий скорость, с которой изменяется высота.

* * *

Только что за остеклением астрокупола тёмно-серым непроглядным туманом ещё клубилось жирное снеговое облако. Но как всегда неожиданно для штурмана, верхушка стабилизатора[8] выскочила из тучи. И глазам открылось долгожданное зрелище, из-за которого он так любил работать именно с этого труднодоступного поста. Зрелище, неизвестное никому из тех, кто никогда не покидает поверхности земли. Звезды. Нет, какие-то из них, конечно, нерешительно заглядывают и в окна главной рубки, некоторые светят и тем, кто добирается до рубки швартовочной. Но лишь сидящему в астрокуполе они открываются целиком, во всей своей красе. Бесконечно глубокое чёрное небо и мерцающие в нём огоньки звёзд над залитым лунным светом неровным морем тяжёлых плотных облаков, растянувшихся от горизонта до горизонта. Самое прекрасное зрелище из доступных в этом неприветливом замерзшем мире…

Штурман привычно нашёл Полярную звезду, сверился с показаниями компаса. Пока всё шло штатно.

— Визуальные ориентиры доступны, — доложил он в ПГС. — Вижу звезды…

— Понял, продолжай держать курс! — прохрипел прибор.

Золотистым росчерком небо пересёк метеор и бесследно исчез, будто его и не было.

«Поймать бы тебя, да Машке под ёлочку принести, — отвлеченно подумал штурман. — А лучше саму её сюда взять. Чтобы своими глазками всё рассмотрела…»

Неожиданно картина звёздного неба подернулась туманом и скрылась за непрозрачной пеленой. «Неужели так расползлась туча?» — подумал штурман и лишь только потом бросил взгляд на альтиметр.

Дирижабль медленно терял высоту.

— Потеря визуальных ориентиров, — спохватившись, отрапортовал он в главную рубку.

И тут прибор взорвался докладами.

[8]Чтобы не путать читателя, «плавник», расположенный сверху в задней части дирижабля, автор называет вертикальным стабилизатором. Такое обозначение действительно встречается в литературе. Так-то ему прекрасно известно, что чаще всего эту часть воздушного судна называют килем. Да вот в чем незадача: под низом корпуса проходит килевая балка, а у «Горихвостки» там вообще устроена главная килевая галерея. Вот и приходится плодить сущности…

* * *

— Первый клапан не сел! Теряем газ!

— Четвёртый пустой!

— Восьмой — пробоина! Рванула расчалка, пробила. Ребята пытаются латать, но…

— Газ под обшивкой! Усилить вентиляцию.

— Налипает снег, мы отяжелели! Увеличьте пар на оттайку!

Прокудин прикрыл лицо ладонями.

— Зар-раза, — прошипел он.

Всё хуже и хуже. Без двух мешков летать ещё было можно. Как-то, куда-то, нехорошо, недалеко. Прорыв третьего шансов не оставлял. Теперь речь шла уже лишь о том, приземлятся они или все-таки упадут. Но он был командиром этой воздушной посудины, внезапно захотевшей обратно на землю, видимо, отдохнуть и полежать. «Устала наша птичка», — пронеслась предательская мысль. Устала и устала. Ее право. Но командовать всё равно нужно. Он повернулся к замершей, побледневшей вахте.

— Что вы трясетесь? Ещё никто не помер!

— Падаем, Лексяныч? - выдавил радист.

— Пока снижаемся. Чем бы нам ещё облегчиться? Был бы груз на внешней, уже б сбросил. Ага, а это идея… Что там с топливом, кто подскажет?

— Четыре бункера, — отозвался первый помощник.

— Котельное! — заорал Прокудин в ПГС. Топливо, всё, что можете, сброс! Повторяю, сбросить топливо!

— Сбрасываю бункера пять, семь, восемь, — сквозь хрип связи все услышали щелчки. Ленивцев срывал крышки с аварийных ключей. — Сброс! — Пол рубки резко качнуло, и стрелка вариометра чуть поддернулась кверху.

— Котельное, нагрузка по давлению, следите за параметрами! Штурман!

— На связи.

— Кури карту, смотри, что под нами, выбирай площадку. Будь на связи с постом один!

— Понял вас!

Прокудин оторвался от ПГС.

— Ну что, господа. Переводите управляемые движки в посадочное положение. Пока тяните вверх, потом перевернем и прижмемся к земле. Но пока тормозите, чем можете…

Оставалось последнее. Принять на себя всю ответственность. Пройти окончательно точку невозврата. Хотя о чем речь? Экипаж и машина уже находились в цепких лапах неизбежности. И он взялся за микрофон громкой связи.

– Говорит командир дирижабля «Горихвостка», – гулким эхом разнёсся уверенный спокойный голос по коридорам и постам. – Это не учебная тревога. На борту чрезвычайная ситуация, мы теряем плавучесть и контролируемо снижаемся. Принято решение об аварийной посадке на неподготовленную площадку. Всей команде укрыться во внутренних помещениях, надеть утепленную одежду. Сбросить все швартовочные концы. После приземления весь свободный экипаж принимает участие в швартовке. Машинное, котельное отделение — следить за параметрами, не допускать возгорания. Всем приготовиться к газовой тревоге. Пилоту Требушенко перейти в швартовочную рубку и принять управление там.

И уже поставив микрофон на стол, он прошептал:

— Удачи нам. Я в нас верю…

Все в рубке молчали, и только радист твердил в свою аппаратуру:

— Я одиннадцать-сто двадцать семь, падаю, SOS, я одиннадцать-сто двадцать семь, падаю, SOS!.. — но ответа ему не было. Как назло, с грозовым фронтом пришли мощные помехи.

Командир медленно поднялся по лесенке и двинулся по коридору в сторону носа. Внутри «Горихвостки», как в растревоженном муравейнике, все пришло в движение. Не было уже ни дежурной вахты, ни отдыхающих. Каждый куда-то бежал, что-то нес, что-то крепил, что-то спасал. Паникующих не было, по крайней мере, пока. Но на всех лицах явственно читались признаки тревоги и ожидания самого страшного.

* * *

Швартовочная рубка, маленькая остекленная корзинка, висящая практически в самом центре носовой оконечности дирижабля прямо под стыковочной штангой, была предназначена для помощи пилотам при причаливании к мачте. Обычно там дежурил кто-то свободный от вахты, подсказывая манёвры командиру, находящемуся в главной рубке и не имеющему достаточного обзора. Лазать туда большинству принимающих участие в управлении было откровенно лень, и пока как-то удавалось без неё обходиться. Но слава многомудрым конструкторам, там всё же было смонтировано два полноценных пилотских поста. И теперь на них возлагалась единственная надежда экипажа.

При всех своих немногочисленных достоинствах «Горихвостка» садиться на грунт совершенно не умела. Предполагалось, что весь долгий, тщательно высчитанный заводом-изготовителем срок эксплуатации она проведет либо свободно летая по небу, либо будучи пристыкованной к причальным мачтам. В крайнем случае, например, для ремонта, предполагалось заводить дирижабль над водной гладью в специальный плавучий эллинг и там уже сложно и долго разгружать его, подводя специальные опоры и цепляя подвесы. Выступающий снизу ажурный наплыв главной ходовой рубки даже если бы и не снесло при посадке, веса конструкций дирижабля выдержать никак не мог. Он был бы неизбежно смят, а все находящиеся там превратились в этом случае в гарантированных смертников. Но маленькая убогая кабинка швартовочной рубки теперь давала пилотам неплохой шанс осуществить посадку управляемо и, что немаловажно, дожить до ее успешного завершения.

* * *

— Андрейка, слышал, что командир сказал?

— Да задница, Иваныч, извини-подвинься. Падаем.

— Значит, так. Принимаю огонь на себя. А вы мне не мешайте и делайте, что вам умные люди подскажут, — Святов открыл дверцу щита и добыл оттуда все свои стратегические запасы — целых четыре бутылки запрещенной на борту, но такой вожделенной долгими ночными вахтами водки. — Вы как знаете, а я, для начала, выпью, — свернув крышку, он отхлебнул прямо из горлышка, смачно выдохнул и, занюхав рукавом, продолжил. — Саня, ты свободный. Вставай к окну. Елки видишь?

— Какие еще елки? Облака кругом!

— Да хоть какие! Елки, деревья, камни, крыши. Как выйдем из облака, ищи. Прожектор вруби, проще будет. Хоть что-то, но в глаза бросится. Выбери уже сам, не маленький.

— Выберу, хорошо.

— Надеюсь. Смотри на них, как увидишь, что увеличиваются — кричи.

— В смысле, увеличиваются?

— Когда будешь ясно понимать, что они приближаются. Ну, растут в размере. Вижу, понял, по глазам. Тогда и ори. И сам зажмись куда-нибудь, потому что земля будет уже совсем скоро, усек?

— Не дурак, понял.

— Хорошо. Теперь Андрейка. В объяснительной потом напишешь, если выживем, конечно, что пьяный мудак Святов прибежал, двинул тебе в рыло и все котлы загасил.

— Иваныч, а как же? — развел руками Ленивцев.

— А никак. Один хрен, лапы уже болят, сил нет по этим вашим дирижаблям лазать. Летом на пенсию собирался… Ну, под Новый год выйду, не страшно. Значит, так, ребята. Выхлоп у нас в землю. Над нами – мешок с водородом. Отобьет газы от земли — запечемся в собственном соку, как поросята на гриле, к бабке не ходи. Командование в мудрости своей великой о нас, похоже, забыло. Но мы же не совсем тут дикие, так что перед касанием рубим котлы. Андрейка, на тебе первый, я гашу два-три. Даем стоп и сразу тракт на продувку, чтобы внутри ничего не тлело. Эй, Эльфенок!

— Я Гриша вообще-то... — обиженно отозвался турбинист.

— Да хоть Херимон Акакиевич. По команде Санька мы гаснем. От окна услышишь или ретранслировать?

— Да услышу. Иваныч, хоть сейчас нальешь?

— Хрен с тобой, золотая рыбка. Бери пузырь, только шустрее. Время! Так, значит, Эльфенок, который Гриша. Как давление упадет, отключайся. Пар на движки нужнее. Машину держи до последнего на выбеге. Чем дольше дашь ток, тем больше ты молодец, понял? Путь ее хоть кирдык хватит, но дай им там время перейти на аккомы. Андрей Саныч, ты-то все понял? Руку на кнопку стоп! Ты, кстати, как? Будешь?

— Давай, глотну… Все, хватит, хоть один буду трезвый среди вас, пьянь! Ладно, снижаемся…

— Прокудин, Требушенко, приняли управление в швартовочной рубке, — истошно завопила коробка ПГС. — Экипажу покинуть главную рубку, укрыться! Штурман, на связь с постом шесть!

— Всё, мужики. Начинается… — процедил Иваныч.

В котельном повисло напряженное молчание. Кто-то прихлебывал из бутылки, глотая водку, как воду, без закуски, кто-то напряженно вглядывался в блистер обзорного окошка, кто-то поедал глазами приборы. Свистел пар, надрывно визжала машина, а пол постепенно принимал угрожающе наклонное положение.

Как ни собирались, как ни готовились, но молодой слесарь закричал неожиданно для всех: «Едут ёлки!»

— Гаси! — опомнился первым Иваныч, срывая пломбу с кнопки «стоп» и тут же устремляясь к третьему котлу. На секунду он оглянулся на замешкавшегося Ленивцева .

— Убью суку! Зажаришь всех! — и дернул ключ останова третьего. Ленивцев наконец-то вдавил свою кнопку, и взвывшие дымососы, выгоняющие из тракта догорающую пыль, обозначили останов всей силовой установки, после чего котельную охватила непривычная в полете тишина, лишь выла за переборкой турбина, сбрасывая обороты: все ниже, и ниже, и ниже…

— Все-таки загорелся хвост у «Горихвостки», — хихикнул слесарь, глядя на сполохи пламени, выбивающиеся из выхлопного патрубка за окном.

— Котельная, полный останов, электросеть — на аккумулятор, основное питание на моторы, бортсеть — аварийная схема, — четкие, рубленые команды Прокудина раздались из ПГС.

— Уже, тля, — сидя на полу перед щитом, произнес Иваныч и сделал очередной глоток. — Так, все, держитесь за воздух, сейчас тряханет!

И тряхануло.

* * *

Со стороны, наверное, картина казалась завораживающей и пугающей во всём своём сюрреализме саморазрушения. Громадный дирижабль, за долгие годы покорения воздушной стихии ставший воплощением надёжности, красоты и вечного полета, готовился совершить самоубийство. Он умирал вовсе не так, как это делали суетливые самолёты недалекого прошлого — раз, и в клочья! Нет, воздушный корабль, словно циклопическая медуза щупальцами, ощетинившийся многочисленными, развевающимися в потоках воздуха швартовочными канатами, подходил к последним минутам своей жизни степенно, основательно, плавно снижаясь и, казалось бы, тщательно выбирая место своей последней стоянки. И некому было наблюдать этой величественной картины…

Корма огромной сигары окуталась чадным дымом с пробивающимися сквозь сажу сполохами огня. Звук работающих пропеллеров поменялся, перейдя от бодрого жужжания в басовитое гудение. Дирижабль качнуло в потоках воздуха, двигателям уже не хватало сил полноценно противостоять ветру. Его сносило вбок и медленно разворачивало — огромная махина обладала огромной же парусностью. Но тут ожили гондолы боковых электромоторов, вращаясь на своих подвижных креплениях, парируя снос и хоть как-то управляя снижением, все более превращающимся в падение. Вот вся машина зависла в нескольких метрах над землей, продавливая подушку сжавшегося под ней морозного воздуха. Электромоторы взвыли, встав в вертикаль, пытаясь прижать корабль к покрытой снегом поверхности.

Наконец единственная опора шасси, размещенная в задней части главной ходовой рубки, зацепилась за снег, и следом в него полностью погрузилась уже вся ее гондола. Застонал, сминаясь, ажурный каркас, зазвенело, рассыпаясь, остекление, заскрежетал раздираемый металл, зашипел снег, превращаясь в пар от соприкосновения со все еще раскаленными выхлопными патрубками. Дирижабль прополз по целине еще с полсотни метров, оставляя за собой глубокую борозду, и, наконец, остановился, заметно наклонившись на левый борт. А моторы все еще истерично визжали, дожигая остатки заряда аккумуляторов, но не давая ветру забросить воздушный корабль в недолгий, но уже гарантированно последний для него и его экипажа, полет.

А в верхней части уже раскрылись клапаны газовых резервуаров, со свистом выпуская в атмосферу водород, ещё недавно такой желанный и необходимый, но теперь ставший опасным и совершенно ненужным. И страшно скрипел под тяжестью снега и льда оставшийся без поддержки каркас жёсткого корпуса. А метель всё выла…

Из раскрывшихся люков по канатам и тросовым лестницам посыпались люди — тридцать маленьких точек на фоне поверженного исполина, все те, кто по должностной инструкции был обязан обеспечивать операции по швартовке, и те, кому уже не было дела на борту. Кто быстро соскальзывал вниз, кто осторожно, застывая после каждого движения, сползал по покатому борту, но уже через несколько минут, утопая в снегу, пробиваясь сквозь ветер и путаясь в снастях, мешая друг другу, экипаж расхватал канаты и якорные устройства. Началась тяжелая работа по фиксации «Горихвостки» на земле. Ветер крепчал, и любой порыв грозил снести ее огромное, но пока еще такое легкое тело. Из оставшихся внутри дирижабля тоже никто не отдыхал…

* * *

Прокудин молча стоял, опершись руками о пульт. Несколько минут назад свет в рубке поморгал и погас. И не поймёшь, то ли аккумуляторы высосали досуха, то ли какое короткое замыкание унесло систему. Но они сели. Командир ясно понимал, что это ещё только полдела.

Все живы. И даже, как предварительно сообщил фельдшер, более или менее здоровы. Это просто огромное счастье, что при такой жёсткой посадке экипаж отделался лишь ссадинами и синяками и только один из плавучих слесарей, сорвавшийся с лестницы, сломал себе руку. Дирижабль зафиксирован, теперь их не сдует. Водород успели спустить, угроза возгорания тоже миновала. И все снова на борту. Прячутся от мороза в пока ещё теплых, спасительных отсеках у остывающих батарей и труб парового тракта. Но не превратятся ли все их укрытия со временем в дюралевые гробы?

А метель разыгралась не на шутку. Минус двадцать, порывистый ветер гонит пушистый, лёгкий снег и треплет обшиву «Горихвостки». Сколько уже намело? Казалось бы, ну что это за погода? В городах сейчас, наверное, дети играют в снежки, роют в недрах сугробов целые пещерные города, и домой их не заманить никакими конфетами. Но здесь не город. Не зря далекие предки называли эту местность диким полем — и правда, есть за что.

Тока в сети нет. И взять его неоткуда. Электрики разводят руками. А котлы стоят прямоточные. Без насосов и вентиляторов, всей этой вроде бы второстепенной обвязки хоть ты тонну угля в них сожги, а толку всё одно не будет. Радио молчит. И кто знает, услышали ли их крики о помощи? А если нет? Пока на аэрополе выждут контрольный срок, пока свяжутся со всеми диспетчерами, времени пройдёт немало. Досталось же им упасть на границе зон контроля! Еще и в новогоднюю ночь, когда все, кому выпало сидеть по постам и службам, одной ногой дома, а кто-то и вообще начал праздник прямо на рабочем месте.

А так все и подумают: ну пришли на Иваньково-транзит, впоролись в снегопад, повернули от него назад к Веневу, а то и к Кашире, помехи к тому же… Прошли над тучей, и где теперь их искать? Ступино? Озеры? Или вообще в Бронницах? Свяжутся, конечно, диспетчера между собой, проблемы в праздник никому не нужны. И насколько это растянется? Нет, помощи, безусловно, ждать нужно, но на скорую рассчитывать, увы, не приходится.

Попробовать выйти к людям? До ближайшего жилья под двадцать вёрст, и не по дорогам, по дикой заснеженной целине. Точнее только штурман скажет, да что-то он не торопится слезать со своей верхотуры. Но и без штурмана все предельно ясно. Дойдут не все. Если вообще хоть кто-то дойдёт.

У трети экипажа не оказалось при себе ни валенок, ни телогреек, выдававшихся под роспись каждому. Но кому они были нужны на борту тёплого дирижабля? Вот и осела страшненькая, но теплая спецодежда по домам да по друзьям, а кто-то и вовсе обменял ее на что-то более нужное.

К ближайшему жилью придётся пробиваться мало того, что сквозь вьюгу, так ещё и по пояс в снегу, проваливаясь в ямы и обходя бесчисленные овраги. К тому же большинство воздухоплавателей – это люди сидячих профессий. Нет, не дойдут, вымерзнут и упадут без сил, полягут на первых километрах.

И значит, что остаётся? Надеяться и ждать. Экономить тепло. Пережить сначала хотя бы одну эту, новогоднюю ночь…

В памяти усталого, за несколько часов постаревшего на добрый десяток лет командира встали картинки из детства. Заботливые, добрые руки мамы, протягивающие ему такой вкусный, такой празднично душистый, давно забытый фрукт мандарин. Сильные, крепкие руки папы, словно родной дирижабль возносящие его к самой вершине высокой-превысокой ёлки, чтобы он смог надеть на неё ярко-красную пластмассовую звезду… И ожидание чуда. Папа всегда говорил, что в Новый год обязательно, непременно должно случаться чудо и исполняться самое заветное, самое дорогое желание.

Сейчас та звезда украшает новую лесную красавицу, стоящую в его небогатой, но уютной квартирке. Дети, наверное, как обычно, играют и носятся, что им до взрослых проблем? Жена, изобразив улыбку на лице, щебечет с гостями и родственниками, но в уголках ее глаз держатся, не уходят тревожные морщинки. И нет-нет, но украдкой она поглядывает на часы, успокаивая себя, что так бывает, что рейсы задерживаются и ничего плохого не случилось. Ну не может ничего случиться в Новый год, не бывает так, не должно быть! Скоро все будут загадывать желания под звон бокалов, и он знает, что она будет думать о нем. Чтобы ему спокойно летелось.

А они сидят здесь. И «Горихвостка», похоже, уже никогда никуда не полетит…

Никто не увидел, как с ресницы сурового командира сорвалась предательская слезинка. Он не мог больше ничего сделать для своих людей. Он страстно желал им выжить. Он всей душой ждал чуда…

* * *

Инженер по системам плавучести сидел в своем кабинете и смотрел в одну точку. Эта точка находилась аккурат на рабочем столе, где бесформенной кучей были свалены никому не нужные сумки с новогодними подарками. Нелепо и жестоко. Хотелось отметить праздник жизни и надежды, светлый праздник, когда, как рассказывали в детстве, сбываются все мечты. Когда-то, еще недавно, работа на борту казалась инженеру скучной, хотелось каких-то перемен. И вот теперь стало не скучно. Теперь все умрут.

Отлетай на дирижабле годик, и мы тебя перетянем в кабинеты, говорили они. Иди на плавучесть, делать ничего не надо, только отчеты пиши, работяги сами все знают, говорили они. Вот, отлетал.

Единственное ЧП за все время, проведенное им на «Горихвостке», и он обгадился по полной. Крест на карьере. Никаких смазливых секретарш и щедрых бонусов, никаких уютных кабинетов. Почему это теперь кажется таким неважным?

Он резко поднялся из кресла, дернул ручку двери и вышел в главную килевую галерею. Сейчас многие выходили. Искали общества. Ждать смерти в одиночку тяжело. А на миру и смерть красна.

Инженер, застегнув белоснежный китель на все пуговицы, двинулся к ближайшей кучке усталых людей в потертых робах, что-то живо обсуждавших у мертвого приборного щита. Кажется, это были швартовщики.

* * *

Неожиданно Ленивцева затрясло. Кочегары с тревогой посмотрели на своего товарища, но вскоре он, не в силах сдерживаться, расхохотался на всё котельное отделение.

— Андрейка, ты, часом, умишком не повредился? — осторожно спросил Святов.

— Ой, все, не могу! — растерев выступившие слезы и кое-как отсмеявшись, прошептал Ленивцев. — А ведь мы выполнили приказ руководства, извини-подвинься! В точности!

— Тебя ни обо что головушкой твоей пустой не приложило? — вкрадчиво поинтересовался Сергей Иванович. Его не оставляли опасения за здоровье второго машиниста.

— Да нет же! Незадолго до… ну, ты понимаешь, мне звонит Прокудин и говорит, что, мол, в Москву летим, у людей праздник, сделай так, чтобы дыма не было! Вот мы и сделали, как умеем. Нет факела — нет дыма!

Тут уже рассмеялись все обитатели кочегарки. Ржал, словно лошадь, хлопая ладонью о стол, турбинист у остановленной машины, хихикал у треснувшего блистера Саня, где-то в переплетении труб смеялся слесарь вахты Ленивцева, да тот и сам размазывал слезы по чумазому лицу, усмехался в усы Святов, оглядывая всю картину. Всё напряжение, весь страх, вся нервозность людей, осознавших, что старуха только что весело помахала им своей острой косой да и убежала по своим неведомым делам, всё это выходило сквозь смех. Но веселье быстро сошло на нет. Все прекрасно понимали, что та старуха совсем не обещала, что не вернется к ним вскоре. И сквозь трещину в блистере в помещение явственно тянуло снежной пылью.

— Значит так, молодёжь! Осмотреться в отсеках, доложить о повреждениях и наличном ресурсе. Я первый: у нас осталось ровно полтора килограмма вкусной и полезной огненной воды.

— Зачем осматриваться-то, Иваныч? Вылазить надо… — неуверенно проговорил Саня.

— Всему вас учить. Не спеши, а то успеешь, — старый машинист указал на темноту снаружи. — За окнами мороз и метёт метелица… не угодно ли нам с вами на… а впрочем, не о том. Сейчас там много рук свободных: и привяжут нас, и что надо — все сами сделают. Но тут поверхность, тут, черт возьми, холодно. И наши железные коробочки промерзнут в момент! Так-то шансы у нас такие: или разбираем «Горихвостку» на дрова, или все-таки пытаемся изобрести тепло и свет. Я лично за второе. Машинное, ты как там?

— Да вроде всё неплохо, — отозвался уже повеселевший турбинист. — Можно попробовать толкнуть. Если пар дадите.

— Слесаря, у вас там что?

— Третий котёл сорвало с креплений. Повезло, что трубы удержали и нас не сварило, на них он и повис, — крикнули издалека.

— Насколько вижу, выхлопа один-два под снегом, а с четвёртым повезло — в горизонт торчит, — щурясь, рассмотрел в окне Саня.

— Ну вот теперь все понятно. Одевайтесь, товарищи кочегары. Скоро будет зябко. С электрикой у нас, как понимаю, ëк? — Иваныч поймал взглядом потухший индикатор питания щита.

— Да, Сереж. Всё хреново. Связи нет. Освещения нет. Населена роботами, простите. Питания нет, ни первички, ни вторички.

— Так, кочегары, — Иваныч привстал, облокотившись о пульт. Казалось, алкоголь его совершенно отпустил, и что-то в этом маленьком пузатом человечке неуловимо изменилось. Перед котельщиками стоял начальник с ТЭЦ, тот самый, старой закалки, поживший, повидавший и, конечно, знающий, как правильно поступить, чтобы и мир спасти, и не перенапрячься при этом, и ничего потом за содеянное не огрести. — На нас смотрит вся страна! — выдал он и начал раздавать указания. — Саня, бегом к электрикам. Узнай, как там что. Будет ли ток, и почему его нет. Эй, парниш, не помню, как тебя! — обратился он к другому слесарю. — Сделай нам ведер четыре-пять уголька для начала. Лучше не с питателя, слазай уж в бункер, не поленись.

— Что ты задумал, Сереж? — прищурился Ленивцев.

— А есть варианты, Андрей? Давай, заполняй РМСУ, пока давление хоть какое в трубах осталось.

— А как мы её растопим-то, ты подумал?

— Всё я обдумал, не беспокойся, — Сергей Иванович не с первого раза нашарил в НАЗ штатный мачете и стал хищно приглядываться к добротному столу из массива сосны, стоявшему у четвёртого пульта. — Вспоминай, что нам Игорич про фашистские котлы рассказывал, еще тогда, до всех этих полетов. Прогреем на дровах, ну а дальше…

Резервная машина собственных нужд появилась на борту «Горихвостки» практически волею случая. Еще в одном из первых испытательных полётов кочегары задумались, а что станется с дирижаблем при полном выходе из строя всех котлов? Инженеры твердили, что такая ситуация невозможна, её даже представить и смоделировать не получается. Но совместный пытливый разум вахты, помноженный на врожденный пессимизм отечественных рабочих, подогретый винными парами и усиленный опытом участвовавшего в испытаниях старого железнодорожника, кому довелось даже иметь дело с паровозами, и ещё более старого авиаконструктора-двигателиста, как раз по системам ВСУ[9], породил-таки своё чудовище. Маленький, слабенький котёл наподобие паровозного, с подведенным к нему пылепроводом от общего конвейера, подавал пар на машинку малого давления, крутившую, в свою очередь, генератор переменного тока. И естественная тяга: тонкую на фоне основных выхлопов нитку дымовой трубы было предложено вывести сзади дирижабля, выше уровня котельной. Не бог весть какая защита от контакта с водородом, но система-то резервная! Схема вышла неудобная, неэффективная, приводящая к значительной потере теплоносителя… Но подольские котельщики пошли навстречу разумной инициативе, и РМСУ, в конце концов, появилась на борту.

Когда слесари вернулись в котельное, сгибаясь под тяжестью вёдер с мелкой угольной пылью, машинисты уже изрубили стол на дрова и запалили внутри топки небольшой костер.

Слесарей тут же отправили растормошить отдыхающую смену, которая так и не соизволила проявиться на рабочем месте, и пробежаться по теплосети – искать свищи и протечки, ставить хомуты, отключать аварийные участки, которые не было пока возможности восстановить. Тяжесть неопределенности спала. Началась нормальная рабочая суета.

Резервная машинка сопротивлялась недолго. Никто и никогда не предполагал, что ее начнут топить так, как при дедах, на дровах, без электричества, без средств контроля, без защит и блокировок. Но через какое-то время она прогрелась, что определяли наощупь и поплевывая на трубы — вскипит или не вскипит, — и машинисты засыпали в топку первое ведро угля.

Слабенькая, примитивная машина, словно пришедшая из тех далеких времен, когда еще дамы кружились по дворцам в роскошных бальных платьях, а их кавалеры стрелялись на дуэлях из-за не стоивших выеденного яйца оскорблений, чихнула, плюнула кипятком через давно не ведавшие подтяжки сальники, провернула тяжелый маховик и весело застучала, выходя на параметры. Машинисты отметили это событие звоном стеклотары. И немедленно выпили.

Дальше все было делом техники. Послали за электриком. Он собрал нужную схему, ток подали на дополнительное оборудование котлов... Все было готово к пуску.

— Андрейка, свищ на питательных, помнишь?

— Да как забудешь, Иваныч? Дело такое, порвет — обваримся…

— Может, в машинное перейдешь? Ты-то молодой, тебе еще жить да жить…

— Сережа, ну как так? Сколько мы уже вместе, извини-подвинься? Как я тебе, пердуну старому, котел доверю? И вообще, увянь. Моя вахта идет. Лучше возьми фанерку, от стола оставшуюся, и прикрой свищ. Чтоб не в морды било. Давай. Я завожу ПЭН[10].

— Тогда поехали, подсоблю. С тебя питание, с меня горение. Электрик, нахрен отсюда! Эх, пошла жара!

Котел четыре, исторически самый старый, кочегары любили больше всех. Верная вышла машинка, надежная. И режим хорошо держала, и подлянок внезапных не подкидывала. Нет, были аварии, оборудование, все же, не новое, поношенное. Но на четвертом все проходило гладко, штатно и без эксцессов. Даже в аварийных ситуациях он давал себя спокойно, без спешки погасить.

Свищ никуда не делся. Но словно бы уменьшился, зарос, зашлаковался. Или это котел своей котельной душонкой понял, что не время болеть и жаловаться на жизнь, что люди возложили на него последние надежды и чаяния, и настал тот случай, когда подвести их ну никак нельзя. Котел и не подвел. Он вышел на параметры ровно за положенные ему двадцать пять минут и по команде уже изрядно нетрезвого Иваныча такой же изрядно нетрезвый Гриша открыл ГПЗ[11] на турбину, та, заполняя помещения своим воем, начала набирать обороты. Не дожидаясь полного прогрева, он тронул клапан теплосети. И трубы дирижабля угрожающе застучали гидроударами. В них, наконец, пошло долгожданное тепло.

— Электрик! Дим-Димыч! Ты не сбежал еще?

— Иваныч, что, пустились?

— Пустились-то пустились. Слухай сюда, есть мысль. Можешь раздобыть проводов, метров так сотню? И лампочек. Да, побольше лампочек. У ремонтников переноска классная с кучей ламп была.

— Да оно-то нам несложно, но зачем тебе?

— Хотеть. Все тебе скажи да расскажи. Новый год хочу праздновать. Увидишь, короче, давай тащи, с меня стакан!

[9]Вспомогательная силовая установка. Небольшой двигатель с генератором, часто устанавливаемый в хвостовой части крупных самолетов. Его задача – помочь раскрутить основные движки и, наконец, отправить воздушное судно в полет. Иногда вместо ВСУ устанавливали сборку аккумуляторов.

[10]ПЭН – питательный электронасос. В прямоточный котел необходимо подавать воду под большим давлением. Его и обеспечивает ПЭН. А без насоса хоть сколько топлива в котле ни сожги – пара он не даст.

[11]ГПЗ – главная паровая задвижка. Запорный орган, отделяющий котел от турбины.

* * *

Тесная, похожая на шкаф комнатушка резервного радиопоста освещалась лишь тусклым пятнышком карманного фонарика. Все трое радистов-операторов сгрудились в ней, пытаясь согреться под единственным тулупом, молча глядя на мёртвый, обесточенный пульт. Не дрожали стрелки приборов, не моргало ни единой лампы. Здесь хотя бы не было ветра, и трое мужчин своим дыханием хоть немного, но согревали крохотное помещение. Но не было здесь и надежды. Еще недавно такой надежный, такой любимый дирижабль, службой на котором хвалились перед девчонками и оставшимися на поверхности товарищами, стал замерзающим капканом для горстки людей, вынужденных оставаться в его утробе. И ведь, казалось бы, никто не заперт, выходи, иди куда хочешь, но за порогом каждого люка в глубоком рыхлом снегу, в завывающей метели, в пронизывающих порывах ветра таилась смерть. И помощи ждать было неоткуда. Пока пройдут все разбирательства и мудрое руководство наконец-то дойдет до мысли, что произошла катастрофа… Потом соберут, конечно, поисковые партии, прогонят вдоль маяков танки и дирижабли… И что они найдут? Занесенный снегом провалившийся в себя остов и кучу закоченевших трупов? Была бы связь, хоть какая, хоть с кем… Но связи не было. А без нее не было и никакой надежды на то, что помощь придет вовремя.

Тот из радистов, что числился на вахте, уже начал клевать носом, когда что-то вокруг внезапно изменилось. Он не сразу понял, почему его коллеги радостно вскочили, бросились к пульту и остервенело начали рвать друг у друга из рук гарнитуру. И тут, наконец, со щелчком какого-то реле пришло осознание: лампа под потолком загорелась!

— Венев, Иваньково, я одиннадцать — сто двадцать семь, я «Горихвостка»! — орали они в микрофон, перебивая друг друга, даже не надеясь на ответ. Но ответ не замедлил себя ждать.

— Горихвостка, я Венев-транзит. Рады слышать вас! Принимаю на «троечку». Ну наконец-то!

* * *

В хвосте дирижабля открылся люк, впустив в котельную вихрь колючих, быстро тающих снежинок. Две фигуры, полная и щуплая, грузно спрыгнули из него в снег и начали разматывать кабель в сторону росших неподалеку заснеженных деревьев. Дело происходило уже не в полной темноте. Стоявший на краю люка высокий худой человек в перепачканной углем робе включил прожектор и подсвечивал им путь. Пробившись до понравившегося им дерева, кочегары удовлетворенно закурили.

— Иваныч, а может, пургу мы городим?

— Нет, Саня. Я с детства каждый Новый год проводил у елочки. Традиция такая, вам, молодым, не понять. И сейчас мне ничто не помешает его правильно встретить!..

* * *

Метель давно закончилась. С плотных, черных, беззвездных небес падали мягкие, легкие снежинки, искрились в лучах прожекторов. От громады дирижабля к небу поднимался столб дыма и пара, и эта картина добавляла уюта и спокойствия. Десятки ног утоптали тропу от «Горихвостки» до состояния неплохой дороги, а у одинокой кривоватой сосенки, умудрившейся выжить на самой окраине небольшого леска, образовалась целая поляна.

Весело горел костер, над которым, звонко дребезжа крышкой, кипел чайник. На импровизированном столе кок с фельдшером расстарались, сообразив из негустой имевшейся на борту снеди на удивление разнообразные холодные закуски. С горячим было скромнее. Вокруг костра неровным кругом расположились ожидающие своего часу пробитые банки тушенки.

Командир усмехнулся. Он был в курилке, когда к нему ввалился дышащий свежим перегаром, разрумянившийся, уже плохо ворочающий языком Святов. Тогда он, честно, растерялся. Просто не знал, как поступить. С одной стороны, конечно, пьянство на борту недопустимо. Про кочегарку и так до него постоянно доходили разного рода звоночки. Но тут, так сказать, случай совершенно вопиющий, и доказательная база — вот она, стоит, качаясь, глаза в кучу собирает. Но если посмотреть по-другому… Кочегары, сумевшие дать пар без электричества и поднявшие силовую установку с нуля, совершили невозможное. Этот случай, без шуток, войдет в учебники и аварийные планы. Но не командиру быть на коне. Его-то самого, наверное, при любом раскладе лишат премии. Если вообще на землю не спишут. Но почему все эти премии, объяснительные, разбирательства и вызовы на ковер вдруг стали казаться такими далекими, такими неважными? Живы будем — не помрем! Главное, потерь среди экипажа нет, а остальное — как путь ляжет!

К черту! Всем амнистия и анархия! Они сели, сегодня Новый год. Он прислушался к тому, что пытался донести до него машинист: «… ну так вот, раз все обогрелись, мы с мужиками и решили: что за Новый год, и без елочки? Пойдемте к елочке, а?»

Лесная красавица высилась над ними на добрых двадцать метров и была вся опутана осветительной переноской, явно позаимствованной у ремонтников — кабелем-гирляндой, увешанным лампочками. На самую верхушку был надет запасной бело-лунный проблесковый маяк. «Не иначе, крепко приняли кочегары, раз до самого верха долезли. С трезву я б так не смог…»

Последние пакеты летели в костер. Инженер по плавучести только что наконец-то выложил под елочку свои подарки, и члены экипажа стали обладателями легких и пушистых, мягких, теплых, приятно покалывавших тело свитеров из первоклассной собачьей шерсти. Подарок был в тему: не все стояли в положенных по штату телогрейках, кто-то переминался и в городских курточках.

Разрумянившийся, согревшийся экипаж превратился в веселую праздничную толпу, скучившуюся у стола. У многих нашлось, чем его разнообразить. Кто прихватил что-то с собой в рейс, скрашивать скуку ночных вахт, кто вез подарки родным и близким. Кочегары просто выставили единственную початую бутылку, буркнув, что-де кто не успел — тот опоздал, и раньше было надо суетиться.

С верхотуры дирижабля мерным, спокойным, сильным голосом из репродуктора вещал верховный — радисты настроили-таки приемник на громкую связь. В его новогоднюю речь никто не вслушивался, вся эта политика, все эти достижения и успехи казались сейчас шепотом, доносящимся из другого мира. Но фразы становились все короче, речи все более общими. Запись подходила к концу.

По кружкам и стаканам полился спирт, предоставленный КИПовцами и фельдшером – ну не шампанским же новый год отмечать, право слово.

С первым ударом курантов Прокудин поднял импровизированный бокал, перевел взгляд на черное небо и задумался о своем единственном желании. «Дождаться. Спасти людей. Всех чтобы спасли», – подумал командир. И вдруг что-то в небе притянуло его взгляд.

— Леня, ну-ка глянь, что там на юге сверкает, — ломая волшебство момента, попросил он стоящего рядом пилота.

— Ну командир, ну как так же?.. - обиженно огрызнулся тот, но тут же уставился на горизонт. — Маяк! Мать вашу, маяк проблесковый!

Задремавший у стола Святов поднял голову и, выдавив: «Щас…» — пошатываясь, подошел к одиноко лежащему на снегу чемоданчику НАЗ, выудил оттуда ракетницу и дал залп. Желтый огонек по высокой дуге взлетел над скучившимися у стола людьми. И на горизонте ответили! Чуть ниже размеренно сверкающего маячка явственно замигал прожектор.

* * *

Окутанный чадным дымом ярко-оранжевый диск теплового дирижабля МЧС плавно снижался у превратившейся в заснеженный курган «Горихвостки».

— Граждане, сохраняйте спокойствие. Пострадавшим будет оказана помощь! По возможности сохраняйте тепло, не выходите на мороз! — доносились из его репродукторов дежурные фразы записи.

Но командир их уже не слышал. Напряжение, усталость и, конечно, чистый спирт подкосили его. Он сидел у стола, обнявшись со старым пузатым колченогим кочегаром, глядя ему в глаза. И что происходило в суровом внешнем мире, его ни чуточки не волновало.

— Вздрогнем, Яныч? — спросил его Святов, разливая остатки спирта по стаканам.

— Давай, Иваныч. Будем жить!

Вместо послесловия...

Замерзший мир, в котором постоянно идет снег? Паровые дирижабли с угольными котлами, наполненные водородом? Что за бред, скажет читатель, как это вообще может существовать? Может, уверяю вас, вполне может. И не только лишь в одном воспаленном сознании писателя.

Простите автору его маленькие (а может, и вопиющие!) технические ляпы и несуразности. Он не служил на флоте, не изучал сопромат и аэрогидродинамику и даже банальным самолетом порулил лишь однажды. Зато он давно и плодотворно трудится скромным кочегаром на небольшой электростанции и каждую смену наблюдает турбины, в которых того же водорода не так уж и мало, мирно сосуществующие с пламенем, бушующим в топках угольных котлов. Так что да, я верю, что технический сумрачный гений от безысходности может реализовать любую идею, и это будет применимо и, возможно, не слишком небезопасно.

Мои дирижабли неидеальны? И люди на них как-то странно несут службу? Но простите, в период полного развала и надвигающегося коллапса откуда им взяться-то, идеальным? Когда все спешат, действуют методом тыка и направо и налево лепят ошибки, а пьяные слесаря клепают конструкции не так, как оно предусмотрено проектом, а так, как удобно им самим, даже в такой ситуации воздушные суда могут взлететь. И даже какое-то время летать! Позже, конечно, их строить научатся. И небо будут бороздить безопасные, стремительные, эффективные летательные аппараты. Но тому будет предшествовать период бытового героизма и разудалого разгильдяйства, период катастроф и кровавой науки, по которой позже составят наставления и инструкции. Начало интересных времен…

Кого-то удивят термины, названия должностей, сама организация службы на борту. Мешанина морских и воздушных словечек, густо приправленная реалиями постсоветской промышленности. Но, как мне кажется, новые дирижабли, созданные в таких условиях, возьмут отовсюду понемногу: что-то от кораблей, что-то от самолётов, а что-то и от простых работяг, ничего кроме своих заводов не видевших.

Некоторые имена персонажей могут напомнить о реальных людях, с которыми меня сводила жизнь и работа на ТЭЦ. Но образы, действия, мысли и ситуации, в которые они попадают, придуманы с нуля и существуют только в моём воспаленном сознании. Все совпадения, как говорится, случайны, извини-подвинься! Ну а некоторые милые шалости, которые позволяет себе экипаж, конечно, уже давно не случаются на реальном производстве. Их времена, о коих старые машинисты котлов ностальгически вспоминают за чашкой чая, остались в далёком прошлом… Но я, все-таки, разрешил своим кочегарам пошалить. Во имя непрерывности традиций. Ну и колориту для.

В завершение мне хотелось бы сказать огромное спасибо тем людям, без которых "Горихвостка" бы никогда не взлетела: Лане Савченко за «Зимнюю мастерскую», в рамках которой и была создана эта история, участникам группы «Писательство» «ВКонтакте» за тёплую поддержку и своевременную критику, всем котельщикам ТЭЦ-17 г. Ступина, кто поведал мне о былых весёлых и бесшабашных временах и сделал из айтишника-саппорта машиниста угольного котла, группе «Изумрудный город» за песни, которыми я вдохновлялся и, конечно, моей жене Юле – за то, что в меня верила!

2022 г.

г. Ступино