Последняя поправка

Мать назвала ее Неверочкой. Так прямо и записали в свидетельстве о рождении: «Невера Владимировна Лапшина».

Конечно, это все из-за папки. Хотя у него и имя другое, и фамилия не та. Не такая. Чужая.

Баба Шура долго, почти цельный год, допытывался, кто ж Надюху надоумил так дочку рОдную назвать. Бабка долго не приезжала смотреть на внучечку — вот уж до чего тогда осерчала да разобиделась. Не только из-за имени, конечно. Из-за всего.

Деда Вова, когда уж протрезвел после долгих новогодних праздников, к восьмому марта велел бабе Шуре все ж таки ехать и старшую дочку Надюху с дитем проведать. А то в конце марта девке уж год исполнится, а она знать — не знает, что у нее в соседнем поселке родные бабка с дедкой небо коптят. Хорошие, не хуже других, — уж сорок с лишним годов клубнику ровными грядками садят, кроссворды по субботам разгадывают.

Пять-десять-пятнадцать лет спустя растрепанная, домашняя мамка снова сидела с тетей Любой на кухне и, как обычно, гоготала, вспоминая ошибки молодости:

— А все, значится, думали, что я это… овца послушная — поддержу, значит, семейную традицию… Сама, если Надежда, сестренку Любкой кличут, так я и дочку Верочкой назову. А вота вам! Это вы видели?!

Мать грозила невидимым оппонентом то ли кулаком, то ли кукишем — когда как, но, к счастью, быстро уставала.

— Неверочка она — донька моя! Не-ве-ро-ч-ка! Как говорится, — в честь отца-подлеца, в память о его козлиных байках.

Любаша — мамкина младшая сестра охотно кивала.

— Придумали тоже … Вера… Может, не хочется мне, чтобы девка, как я, маялась всю дорогу, все надеялась на что-то, верила зазря, да любила кого ни попадя… Нет уж! Кто ж ей всю правду-матку скажет, коли не я? А то уверует сначала в эту… в Золушку и Деда Мороза. А потом уж по привычке да по наивности еще какому пустобреху поверит запросто. Не допущу! Не позволю! Вота вам! Всех на чистую воду выведу!

И мать снова показывала кукиши и кулаки во все стороны.

Дочку она никогда не прогоняла во время взрослых разговоров с Любашей. Даже, — наоборот. Если Неверочка, к примеру, тихо сопела в уголке, собирая пазл с лупоглазым клоуном, или потом, став постарше, задумчиво грызла ручку, решая задачку про велосипедистов, мать все равно звала девчонку на кухню.

— Давай, доча, посиди с нами, — ласково приговаривала она. — Вафли вона шоколадные тетя Люба привезла, сейчас чай пить будем.

Иногда мамка старательно гладила Неверочку по голове, заправляя ей за уши тусклые жиденькие волосики. Волосы у ребенка сразу после бани слегка пушились, как у этого… У папки ейного — подлеца. А потом уж на следующий день волосья висели серыми сосульками, никак их уж и не пригладишь да не заправишь.

Машинально Надюха гладила и заправляла, снова гладила и заправляла. А они все не поддавались. Не сладить ей было в одиночку даже с такой малостью.

Думала мать всегда о чем-то взрослом, невеселом или неинтересном. Ну, летом про сорняки на огороде думала, про деньги вечно что-то кумекала, высчитывала и распределяла, про болезни бабШурины вздыхала, и еще — про разных дяденек губы себе накусывала: про дядю Пашу из зеленого дома, про Андрея Ильича из Управления, про Егорыча — водилу-дальнобойщика, а последнее время — все больше про голубоглазого Никитку ее взор туманился. Никитка — он такой, он всем нравится. Никитка приезжает два раза в неделю вести танцевальный кружок в сельском клубе. На электросамокате приезжает со станции — дурачок совсем, местными толком не пуганный…

Левое ушко у Неверочки вышло чуток больше правого, оно еще с колыбельки расплющилось каким-то лопушком — тонковатое да невнятное получилось. Зато другое ухо удалось на славу — аккуратненькое, ладное, крепенькое. Это правое, смелое, ухо бойко топорщилось в сторону, как будто оно сызмальства не боялось услышать всю правду жизни.

А уж настоящей правды да горького жизненного опыта у Надюхи для Неверочки поднакопилось…

Врала мамка только чужим тетенькам в своем гадальном чате. За денежки. Ну, и тем, кого не любила, просто чужим, тоже врала. Любопытным соседкам на дежурный вопрос: «Как дела?» Надюха обычно весело кричала с огорода: «Лучше всех!» или, к примеру: «Не дождетесь, тетя Маня!»

А мамке своей — бабе Шуре, сестренке младшей — Любаше да дочке Неверочке она никогда не врала. Мамке, конечно, иногда кое-что не договаривала — боязно было. А вот от Любаши с Неверочкой Надюха секретов не держала. Кто ж еще их уму-разуму научит? Пусть уж того, лучше на ее, Надюхиных, ошибках учатся.

Единственную дочь Надька растила без изысков: безо всякого педагогического ханжества да романтических иллюзий, без модных эзотерических идей да без вечного религиозного мракобесия. Она ее в правду жизни, как в прорубь, кунала регулярно — закаляла, значит.

Просто и по правде Надюха всегда все говорила, не сглаживая, острые углы, да и ничего нарочно не заостряя. Оно само завсегда заострится рано или поздно, чего тут подгонять.

Там уж хоть учительница молоденькая со своими инновационными идеями ко всякому уроку сказки писать, хоть попадья Настасья, что в воскресную школу первоклашек зазывала прям на школьном крыльце — всем Надюха отпор суровый давала.

Когда Валька Квасцова коров своих и мамкиных целый год на скотобойню сдавала, а на вырученные деньжищи полетела в Индию на какую-то йоговую практику, и вернулась назад в оранжевом сари и с какими-то проповедями, Надюха и ей от ворот поворот враз дала. Крылья просветления Валюхе под корень пообламывала, заодно и ключицу вывихнула на всякий случай, чтоб колокольчиком своим над ухом не звенела.

Хотя раньше они, бывало, и сидели с Валькой на кухоньке, на женихов на картах гадали, но тогда же Валька просто дурой была, а сейчас дурой с гонором и с колокольчиком сделалась. А пафоса вот этого Надюха не любила, сверхидей не одобряла.

— Окошко мое на втором этаже со шторками белыми видишь? — строго так Надежда спросила у Вальки, когда ту с травмой ключицы на носилках в скорую помощь закатывали.

— Ууу-у, — то ли согласилась, то ли просто взвыла от боли Валька.

— Вот когда ты себя силой мысли от земли оторвешь и ко мне по воздуху в окно вплывешь, аки утица, вот тогда мы с тобой и поговорим в следующий раз про чакры и просветленье, — строго сказала Надюха. — А пока на порог мой больше — ни ногой! Агитацию свою вона хоть в коровнике проводи, если там, конечно, еще кто остался из твоей аудитории.

Валька моргала, как китайская игрушка, ничего не понимала, а машина скорой помощи у дядь Толика почему-то не заводилась, и поэтому Надюха еще успела завершить свою мысль:

— А пока у меня курям доверия больше! В прошлом годе одна пеструшка как-то поднатужилась да вспорхнула на мой подоконник, даже яичко в салатник от сервиза Дулевского снесла. Так что, ты, Валентина, бери пример с курей! Достигай невозможного. И это… Поправляйся, Валек. Не серчай! Морочить голову дитю не позволю! Так и передай всем своим просветленным.

Дядь Толик, наконец, завел свою развалюху, и Вальку увезли в районную больницу.

Когда Неверочке лет тринадцать исполнилось, и они с подружками уже начали всей компанией девчачьей о любови неземной мечтать, рисовали розовые сердечки в тетрадочках да шушукались о мальчиках, Надюха и тут не растерялась. Упреждающий удар загодя нанесла.

Купила в магазе колы и пряников, пирог с клубникой затеяла и позвала девчонок в гости. То ли — на Пасху, то ли просто каникулы весенние начинались. Посадила всех рядком кино смотреть. Старенькое кино выбрала — «Красотка» с Джулией Робертс, но в хорошем качестве и на большом телевизоре включила.

А уж как досмотрели девчонки до самого конца, да защебетали на все лады про любовь настоящую, про то, что, мол, из-за нее любые люди в лучшую сторону меняются, тут уж и Надюха и подоспела с клубничным пирогом и со своей правдой-маткой.

Статейку им из Интернета прочитала для большей убедительности, как оно на самом деле было с этими... с прототипами. Мамке, хоть своей, хоть чужой, понятно дело, в тринадцать лет никто не поверит, а в Интернетах на известном киношном сайте завсегда только чистую правду пишут.

«Когда дела у него закончились, и пришло время расставаться, он отсчитал девушке обещанные три тысячи и хладнокровно с ней попрощался. Финал истории оказался очень трагичным. Она не взяла деньги. А через день после расставания героиня покончила с собой, осознав, что нет у неё того будущего, какое она себе с ним намечтала».

Семиклассницы, конечно, от такой правды жизни разом заревели. Одна Неверочка сдержалась. Не любила она просто при матери нюни распускать — по возрасту уж не положено было. Да, и потом была она все-таки с детства Надюхой закаленная.

— Всем теперь про любовь и прибыльные работы тута понятно? — ласково, не сурово, чтобы уж еще больше не расстраивать девчонок спросила Надежда.

Растирая слезы по щекам вперемешку с дешевой тушью, подружки, всхлипывая, жевали клубничный пирог, запивая его безвкусной после пирога колой.

Да, пирог в тот день у Надюхи по-настоящему удался. Да, и с чего бы ему не удаться? С настоящими ягодами с бабШуриного огорода спекла, даром что клубника замороженная, все ж таки не химия, а натур-продукт.

Когда пирог был съеден, крошечки посыпали курям за окно, хотя обычно Надюха такого баловства не допускала, да и соседи ругались, особенно — Козлинишна. Но уж как-то слишком тихо и грустно под конец вечера стало. А куры — они смешные да разноцветные, за крошечки толкаются, как бабы на распродаже, — все забава.

А как уж куры склевали все остатки пирога, и последнее развлечение закончилось, девчонки заторопились по домам.

— Да, уж идите лучше физику учить, — напутствовала подружек Надежда. — От нее в вашем возрасте беды меньше.

«Розовые очки всегда бьются стеклами внутрь!» — слегка подвыпив, любила повторять Надюха сначала Любаше-младшей сестре, а потом уж — и Неверочке.

Назидательно так говорила мать, покачивая указательным пальцем перед носом Любаши. К Неверочке неохота было нагибаться, мала еще совсем — под стол пешком ходит. А поясницу и без того ломит — каждому огурцу в огороде поклонись, без того никаких урожаев да закруток на зиму не получится.

Неверочка долго не понимала, что это значит про очки, как это они так бьются? От чего? Это что ли по ним ударить кто-то должен? Да, зачем же к хулиганам близко подходить?

Это ж, наверное, очень больно, если — стеклами внутрь? А почему очки розовые? Коли розовые, — так значит баловство, а не для того, чтоб зрение поправить. Можно ж такие и не покупать, и на нос не пялить?

Да, совсем глупа еще была Неверочка, ничего не понимала, но на всякий случай никаких розовых, желтых или фиолетовых очков в FixPrice у мамки не просила, хотя они там целой горой были навалены у входа в контейнерах.

Да, пластиковые же все были в детстве очки, совсем дешевенькие. Розовые стеклянные очки дорогого стоят — это узнала Неверочка, став постарше.

Тогда уж, наверное, и больно, и обидно очень, если такие разобьются. После того и ослепнуть, наверное, можно на всю оставшуюся жизнь… Да, ну их к лешему!

На старой фотографии, где Неверочке едва годик от роду исполнился, разница в форме и размере ушей уже была заметна. Там, на фото, — заспанная, смурная, почти лысая девочка, стоит на кривеньких ножках, вцепившись в прутики кроватки, и кажется, что это какой-то дикий зверек нехотя высунулся из норки, склонил головку набок и теперь чутко к чему-то прислушивается, навострив одно ушко.

— Вот уж и в кого ты, Надюха, така дурища уродилась?! — громко ругалась баба Шура, когда первый раз, наконец, увидала внучку.

Уже не из-за имени ругалась, то все за год быльем поросло. Из-за внучкиных ушей теперича переживала.

— Не видишь, что у тебя дите все время на одном бочку спит? Ворочать ребенка надо, хоть бы даже и во сне, хоть бы и плачет, а ты все равно перворачивай. У нее ж головенка еще с кулачок, а уже кривая да кособокая, с одной стороны придавленная. Да ухи разные — сразу ж видать. Кому таку красоту потом сосватаешь? Да, мало ли, что она орет, мало ли, что ей так нравится! Думать надо было, когда… И не жалуйся мне! Не высыпается она… Дите дорастишь сначала, до ума доведешь, замуж выдашь, потом уж и отоспишься!

Обиженно шмыгая носом, молодая мамашка Надюха тихонько жаловалась сестре:

— Легко ей говорить, она ж с папкой жила, пока нас рОстила, и баба Анечка с соседней улицы по пять раз на дню забегала помогать.

Любаша согласно кивала.

— А я одна, все сама, с ног валюсь, силушки никакой нет. Бегаю цельный день между библиотекой и люлькой, курями и поросеночком. Дом вона где стоит, а огород — вона где выделили. А огурцы в жару полить? Еще на почту надо да в магАзин. Да мало ли еще куда… И какая ж при книжках в библиотеке зарплата? Никакой пользы от энтих книжек нет. Вранье одно в семь рядов от полу до потолка да пылища! Домой прибегу, Неверку накормлю по-быстрому, да помчусь полы в Управлении намывать. Потом снова прибегу, пюрешку в рот дитю закидаю, снова кое-как угомоню, в люльку запхну, и ноут включаю. Работать-то надо, у меня ж основная деньга с моего канала идет.

Любаша — тогда еще студентка колледжа, продолжала согласно кивать, с опаской слушая про настоящую взрослую жизнь.

— Хорошо хоть подсказали добрые люди, что можно раскладами нонче зарабатывать. А стримы у меня могут и по три-четыре часа идти — так я на то не жалуюсь, — уже с гордостью докладывала Надюха. — То хорошо, когда работы много. Бабоньки, самые разные, из разных городов, даже из разных стран, мне вопросы в чат кидают, да донаты за ответы шлют. Так я до последнего вопроса всегда и отвечаю, подробно кажной о ее судьбе толкую — все как они любят. Все про кобелей энтих, будь они неладны… Поэтому и долго всегда выходит. Пока всем наврешь да утешишь...

Удивительно, что Надюха, кое-как получавшая в свое время трояки в школе за всякие там задания на развитие речи — она связный рассказ по картинкам до пятого класса составить не могла, — гадать на камеру выучилась за неделю-другую.

— Энто даже хорошо, что я такая баба простая, с говором деревенским, — снова хвасталась Надежда перед сестрой. — Мне, такой, деревне, на раскладах доверья больше. Такая ж завсегда дурочкой выглядит, такая ж разве обманет? Иной раз нарочно в магАзин приду, когда нашим старухам пенсию перечисляют, да стою, слушаю, как они меж собой лясы точат. Они ж в второго числа все в магазе у тети Тани собираются, а я стою рядышком, этикетки рассматриваю, а сама слушаю себе, словечки ихние разные в блокнотик записываю. Энто ж все на пользу бизнесу моему идет, все на имидж мой самобытный работает.

Сестра Любаша в ответ согласно кивала. Она сама дивилась, откуда, что взялось, — как у Надюхи канал ее с карточными раскладами на платформе ЮТуТу на глазах раскручиваться начал. Подписчиков все прибывает и прибывает — рейтинги, как тесто в квашне, вверх лезут.

— По мне, да пусть дочкА хоть кверху пятками спит под потолком, как мыша летучая, — продолжала гнуть свое Надюха. — Лишь бы не орала во время раскладов, бизнес мне не рушила. У нас комнатка-то одна, стенки тонкие. Даже не стенка — так, перегородка фанерная между комнатой и кухней поставлена. Все на кухне слыхать, коли Неверка спать не будет. Так-то я не жалуюсь, хорошо хоть энту квартирку мне выделили за работу в библиотеке да за уборку в Управлении.

Люба продолжала головой кивать и старшей сестрой по-настоящему гордилась. Это ж надо, оставшись в двадцать лет с дитем на руках, без путного образования и безо всякой поддержки родительской, Надюха как-то сдюжила, сама со всем справилась, даже жилье отдельное себе в Управлении вытребовала. В соседнем районе, правда, — да, оно то и к лучшему.

А Надька все продолжала делиться правдой жизни:

— Соплюха заревет за стенкой во время расклада, так все ж на кухне слыхать. Обязательно хоть одна яжмать в чате найдется, настрочит тут же на всеобщее обозрение, что, мол, не гуманно игнорировать детский плач, надо всегда откликаться на запросы ребенка. А другие и поддакивать начнут: «Мол, иди, Наденька, дочку убаюкай, подождем мы». Шиш вам! — подождут они… На пять минуточек отойдешь, а там уже аудитория в чате на сотню-другую поубавилась. Никто тебя ждать не будет, они на другой канал переключаются сразу. А энто ж все потери мои финансовые — вопросы ихние незаданные, выгода моя упущенная. А Неверка так иногда горланит, что ее и за полчаса не укачаешь. Какие там «пять минуточек»…

Любаша слушала, открыв рот, про то, какое оно непростое это материнство, и как сложно делается настоящий бизнес — обо всем наперед подумать надобно.

— Нравится ей на левом боку — так нехай и спит, как удобно, — Надюха продолжала.— Придумала мамка тоже «ворочай, а то мозги с одной стороны отлежит». Неверку коли разбудить нарочно, чтобы перевернулась, так она вопит, как оглашенная, — как сирена у дяди Леши на пожарной машине. Так прям и визжит, и подвывает — у меня у самой ухи закладывает. Так что, нехай пока спит, чем больше — тем лучше, — я вот лично так считаю. А ее лопухи и потом поправить можно, как девка вырастет. Нонче все делают — что надо подрежут, куда надоть пришьют… Подровняем ей ушки — невеста не хуже других получится!

— Может, мне губы накачать? — как-то невпопад, к слову, спросила Любаша.

Ну, пока еще в невестах ходила, она об той пластической хирургии все думала да мечтала. Втихаря думала, да бабе Шуре не признавалась. Мать за такое осудит и не поймет. Может, она и права... Хотя обидно все ж таки было, что Мишка — баскетболист, голенастый да смешливый, утек от нее к Ульянке Савельевой. У той-то, конечно, не только губы, а уже и хруди и задница накачаны, и макияжи такие, что полдня, поди, красится, как картина для Эрмитажу. Может, Ульянка ему, конечно, мяч его баскетбольный напоминает — такая же вся надутая и упругая. В ней, поди, как в папкиных покрышках, давление сколько-то этих … атмосфер. И не страшно Мишане, что Ульянка у него прямо в ручищах как-нибудь лопнет.

И почему парни все такие дурные? Все на дутые губы зарятся?

Первый раз вот решила Любаша с сеструхой по данному вопросу посоветоваться. Вроде и боязно губы себе качать — обратно не поворотишь. А вдруг еще криво, сделают, как Алиске тетьСониной? А с другой стороны, замуж-то пора, да и хотца уже. Устала с мамкой да батей жить. Никак уж не угомонятся и на старости лет — все папка мамку гоняет с пьяных глаз, та без полена под рукой спать не ляжет, если дед в запое.

— Обман все это! Ты понимаешь, что обман! — вопила тогда Надюха по поводу губ. -тута они накачают, тама накрасят, на загривок косу чужую нарОстят, и совсем уже другая девка получается, какая и не родИлась вовсе никогда на белом свете.

Любаша вздыхала. Обманы, она, конечно, не любила, мамка их честными воспитывала. Ну, вот как прожить совсем уж без обманов и иллюзий?

Книжки вона про любовь открой — тама обманы эти на каждой странице. А бывает в жизни настоящей так тоскливо сделается, что читаешь и читаешь по чужую любовь, и про свое больное забывается. Не заметишь, и как вся суббота пройдет, пока книжка не закончится. А потом вроде и радостнее на душе сделается, спокойнее. И уже не хочется пойти в колодце утопиться из-за того, что в аттестате за девятый класс — все тройки сплошняком да одна единственная пятерка по музыке — куда ж с таким докУментом возьмут? А книжку какую заманчивую прочитаешь, так и сердце успокоится, и шут уже с этими тройками. А как переживать перестанешь, так и башка думать начинает помаленьку. В колледж на садовника точно возьмут, там недобор уж пятый год — всех берут. А раз проблема с учебой решилось, так и не хочется больше в колодце топиться, хочется уже хоть про Никитку голубоглазого помечтать… Вот она какая польза от книжек с обманами выходит.

Потом ничего так у Любаши все сложилось, даже без губ надутых обошлось. Не без Никитки, конечно.

Только энтот тоже труслом, оказался, не хуже Надюхиного хахаля.

Отобрали-таки у него деревенские самокат, фару на железяке разбили, а Никитке под оба глаза фонари поставили, чтобы путь себе обратный поярче освещал. Накостыляли они ему тогда нехило, чтоб на баб местных не зарился, постановкой пластических этюдов в клубе не занимался. Тогда-то его на скорой в город увезли, и больше он в поселок носа не казал. Даже за расчетом, за документами мамка вместо него в клуб приезжала, всем полицией грозила.

Любаше тоже грозила, велела аборт делать. Сказала, что не признает Никитка ребеночка, она, мамка, не позволит.

А Любаша, насмотревшись, как Надюха одна с дочкой мается, спорить с судьбой не стала. Пошла и сделала. Коли Никитке не нужно, так и ей зачем?

А потом наладилось все нечаянно. Вышла Люба через год за Сережу-электрика. Легко так, без страстей и обманов коварных обошлось. Полгода погуляли зимой меж кино и караоке, съездили к его родне на Ладогу по весне, да и предложение он сделал на майские. В августе и поженились. Деньги, что Любаша на губищи новые копила, удачно с Серегиными сложили, да на свадьбу потратили — два дня гуляли, как положено.

Только вот детишек у них не будет — так доктор сказал. А Любаша уж и не знала пока, что об том думать. Боязно было правду Сереже открыть. Мож, потом как-нибудь. Может, и не обман это вовсе? Так просто, недомолвочка…

— Мамке только не говори, — после упоминания о матери Надя обычно переходила на благоговейный шепот. — Меня Людмила с Управления научила. Неверка, чтоб спала хорошо и зря в люльке не вопила, так я ей иногда соску в винцо красное макаю, а то и залью ложечку кагора меж десен, чтоб подольше поспала.

— Мамка, правда, ругаться будет, — хмуро согласилась Любаша. У нас же это… генетическая предрасположенность… Батя пьет, дед Васька пил, да, и до деда там все, поди, ковшами хлебали.

— Да, что мне до этого, — отмахнулась Надюха. — Работать мне по вечерам надоть, а она вопит, как оглашенная.

— Не бойся, я мамке не скажу, — заверила сестру Люба. —.Только ты уж это, поаккуратнее…

«Может, и ну, их…» — подумала тогда Любаша. Зачем они вовсе сдалися, коли с люльки уже к винцу приучаются? А потом как вырастет сыночек выше дверного косяка, да начнет мать престарелую по огороду с топором гонять, деньги на выпивку требовать. Бабку Еленку так и зарубал ее Петечка лет семь назад. А у Симаковых какие драки каждый месяц?

И на что она им эта водка треклятая?

Папка вон вроде и инженером на тракторном заводе всю жизнь проработал, и образование у него высшее, а все ж таки запойный.

— Да, как мужику прожить-то, коли не пить? — такое вот у него на все одно объяснение.

— Да, ты ж эту жизнь, почитай, сорок лет трезвым не видел! — вопила в ответ мамка, предусмотрительно укрывшись за толстой березой. — Откуда ж ты, знаешь, кака она?!

— Цыц! — кипятился дед и начинал багроветь.

— Можеть, твои трактора на самом деле на носорогов похожие? Можеть, они из зефирок слеплены? Ты ж хоть раз в жизни посмотри на свой трактор трезвыми зенками! А то проектируеть там все чего-то, проектируеть…

Такого батя, конечно, стерпеть уже не мог. И тут начинались натуральные «Ну, погоди!» по огороду.

Не, когда отец почти трезвый, его можно было и подразнить. Гонялся он тогда за мамкой больше для сугрева и поддержания тонуса. Сапог резиновый ей вдогонку нарочно мимо кидал. А вот, ежели папка вторую-третью неделю в запое, тут уж и кирпич прицельно летел, и граблями дед махал во всю силу.

Любаша только поежилась, да втянула голову в плечи, как бы загодя укрываясь от таких бед.

Почему-то она была уверена, что у нее мальчик тогда, в сентябре, должен был народиться — сыночек голубоглазый… А и ладно, что не родился. Теперь уж точно не сопьется. И вот этой всей реальности тупой не увидит. В армию не заберут и не убьют зазря. Так оно даже лучше выходит, получается.

— Слухай, Неверка, чай, в твоих учебниках про жисть-то ничего такого не написано, — назидательно говорила мать, прихлебывая растворимый кофе из большой кружки с логотипом Тракторного завода.

Дочка качала своими тусклыми патлами, отламывала шоколадную вафлю да мамке в рот глядела — ждала, что еще та скажет, каки таки взрослые секреты сейчас откроются.

— Да, кабы нам с Любашей мамка наша, твоя баба Шура, не про коровник свой всю дорогу рассказывала, не значки ударницы с гордостью казала, а вот прям честно… как на духу… Так, может, и у нас с Любкой вся судьба по-другому бы сложилася, без крокодилов…

— Да, у кого ж оно бывает, чтоб без крокодилов-то? — философски вздохнула Любаша и укусила засохший пряник.

Неверочка, знала, что у ее отца-подлеца было это тупое винтажное имя «Геннадий», поэтому мамка и называла его не иначе, как «крокодилом».

Свое право на имя батя утратил, видать, давно, когда бросил он мать на сносях, и отполз обратно в город, в сторону рОдной жены Натахи. Мамка-то она честная, она ж про Натаху и не знала. А у него там уже Гришаня Крокодилович подрастал, да и потом Натаха ему еще чебурашек народила.

А ее, Неверочки, как и не было вовсе для папки, как будто она и не рождалась двадцать пятого марта две тысячи двадцать пятого года в бабШурином поселке Петухи на улице Поперечной.

Чудно, конечно, получилось.

Саму мамку кликали Надюхой, ее младшую сестру — Любашкой, а она вот уродилась уже Неверочкой.

— Они ж мне еще дите регистрировать не хотели, — не изменяя логике повествования, всегда на этом месте, как старый бабкин чайник, закипала мать. — Нетути, говорит, в книжице утвержденной такого имени.

Тут мать обычно закуривала ломкую сигаретку, запрокидывала голову с гулькой на макушке и дымила вверх и в угол — в сторону закопченной решетки для вентиляции.

Не то, чтобы мамка уверовала во вред пассивного курения для детей, просто она не хотела снова подпалить кухонные занавески.

Короткий белый тюль над подоконником топорщился оборками и взлетал вверх от любого сквозняка. Мамка, погруженная в себя, не всегда успевала отклониться с сигареткой, когда на нее со стороны окна внезапно надувался тюлевый парус. Если присмотреться, то все занавески по низу давно уже были в мелких прожженных дырочках с черным оплавленным контуром.

— Любаша, а ты помнишь, как раньше на свадьбах куклу в белом платье и фате на капот к машине лепили? — закашлявшись от дыма, зачем-то вспомнила мать.

— А то, — просопела в ответ Любаша.

— Хорошо, что Неверочка уже гадость таку не застала, — задумчиво подытожила Надюха.

Неверочка снова не понимала, отчего же куколка в свадебном платье сразу «гадость» получается. Ей, Неверочке, пока еще свадьбы нравились.

— Вона тебе фата, — гоготала мать, показывая на старые прожженные занавески. — Играй в свадьбы сколько хошь, пока малая. Чтобы уж как выросла, так и наигралась досыта, чтобы не сбегла в семнадцать лет из дома с каким-нибудь крокодилом за-ради платья нарядного. Энто ж оно все обман и иллюзия… Энтих кукол нарочно невестами рядят, чтоб девкам пораньше замуж хотелось… Пока еще дурочки…

А Неверка и правда, когда одна дома оставалась, натягивала на макушку фату из занавесок и играла в невесту. С оборками вроде так нарядно выходило.

С тех пор уж, как мамка всю правду про свадьбу и невест сказала, Неверочка и перестала так баловаться. Почему-то сразу расхотелось в эту тупую игру играть. Выросла она, наверное, и поумнела уж к четвертому классу.

Мамка, толстая к тридцати годам, в своем голубом халате с лимонами на правом кармане, когда курит, становится похожей на бабШурин чайник.

У бабы Шуры чайник широкий и приземистый — прям как мамка, и голубой — как мамкин халат. Ну, может, чуть посветлее. Да, халат у мамки дешевый, он тоже скоро полиняет и с чайником по тону сравняется.

Чайник не электрический, его на газу греть надо. Только у него заместо лимончиков на боку груши нарисованы. Груши желтые, лимоны на халате тоже желтые, так что, если не присматриваться, правда, очень похоже выходит.

У них-то с мамкой чайник электрический, прозрачный, в нем все видать. Неверочке нравилось, когда прозрачный. Она правду любила.

А с мамкой и с бабШуриным чайником так сразу и не распознаешь, когда уж до кипения дойдет.

После чая да кофея Надюха наливала себе с сеструхой по рюмке клюквенной настойки и, проваливаясь в воспоминания, как в рыхлый мартовской снег, утягивала за собой и Любашу с Неверочкой.

И хотя это были только ее, мамкины, воспоминания, даже Любаша знала всю эту историю лишь по рассказам — она ж тогда в другом поселке в колледже училась да жила в общежитии, и Надюхиных страстей с Геннадием в живую не застала, а все равно Неверочке казалось, что даже она все-все помнит, что случилось тогда, еще до ее рождения.

Хотя, конечно, хотелось бы узнать немножко другое. Какой он — папка? Что он любил? Высокий или низкий? Есть у него усы? А кошку умеет рисовать? А козочку? За грибами ходит с корзинкой? Что ему больше на ужин нравится — макароны или жареная картошка? Футбол смотрит, как деда Вова? Или хоккей больше любит, как Андрей Ильич? Яблоки ему нравятся или апельсины, а, может, вообще, бананы связками покупает на праздники? А бегает он быстро? Смог бы он, к примеру, зимой саночки так разогнать, чтобы за ними снежная пыль столбом стояла? И Неверочка тогда раньше всех бы в садик приехала, потому что у нее самый быстрый папка. Торжественно так, как снежная королевична на санях бы подкатила, нарядная и румяная, вся снежными искрами усыпанная…

Мамка даже после клюковки обычно никогда не сбивалась и рассказывала все, как по писанному, — не выдавала зря лишней информации.

А Неверочка все равно слушала, затаив дыхание. А вдруг мать еще что вспомнит про папку нечаянно и проговорится. Интересно же все-таки, что это за человек такой был, никогда не виданный городской крокодил Геннадий. Почему ж был? Он и сейчас где-то есть. Наверное.

Не сразу, годам к восьми, Неверочка заметила, что был один такой верный признак, когда мамка про папку думала.

Прежде, чем перейти к разговорам про «своего крокодила», мамка как-то вся замирала и выпрямлялась — вытягивалась в струнку. То ли ей надо было стать чуть-чуть повыше, чтобы заглянуть туда, обратно — в свое прошлое. То ли опора ей нужна была изнутри, чтобы со всем этим справиться, и мышцы крепче сжимали ребра — просто спазм какой-то случался в теле, и сама по себе вытягивалась шея.

А, может, мамка так привыкла еще тогда, когда бегала к молодому Геннадию на свиданки, и перед последним поворотом у клуба молодая Надюха гордо расправляла плечи и задирала повыше подбородок. Наверное, мать и сама не знала, как оно, по правде, было. Она даже не замечала, что с ней происходит такая малюсенькая, но все ж заметная перемена.

Да, признак был верный. При упоминании о папке мать вытягивалась, становясь чуточку выше. Неверка решила ей об этом не говорить, чтобы не вспугнуть. Чтобы мать и эту свою невольную привычку не попыталась взять под контроль.

Сама Неверочка папку своего никогда не видала. Хотя, может, и встретились они разок, да друг друга не признали.

Почему-то уже давно не шел у Неверочки из головы один случай.

Была тогда зима, уже наступил темный вечер, и они с мамкой уезжали от бабы Шуры к себе домой. Опоздали на рейсовый автобус, и пришлось топать на станцию. Надо было бежать — через парк, мимо двух больших магазинов и потом еще по краю футбольного поля на ближайшую электричку.

И, когда они с мамкой прибавили ходу у большого стеклянного универсама на центральной улице, из магазина вышел один дяденька. Обычный такой — не высокий и не низкий, немножко сутулый, в темно-серой куртке с капюшоном и штанах черных что ли, а еще с двумя пакетами продуктов.

И мамка прямо на бегу вся как-то замерла и в струнку вытянулась. Она даже не остановилась ни на секундочку, и сама не заметила, как переменилась. Но она точно издалека приметила дяденьку.

Неверочка, наверное, потому и обратила на него внимание, что с мамкой такая перемена внезапно случилась. Магазин был длинный, и пока бежали вдоль светящихся витрин в сторону дяденьки, Неверочка успела немножко мужичка рассмотреть.

А он сам, наоборот, никуда не торопился. Дяденька топтался у гастронома, собираясь курить, но ему мешали пакеты. Сначала он перекинул оба пакета в одну руку, вынул из кармана пачку с куревом, ловко передним зубом подцепил сигаретку. Потом, как фокусник, одним движением вытянул из другого кармана зажигалку. Он щелкал зажигалкой у сигаретки, но фокус не выходил — зимний вьюжный ветер задувал слабый огонек.

Тогда дяденька бросил в снег пакеты с покупками. Один пакет сразу покосился, развалился, и большая пластиковая бутыль с синей крышечкой выкатилась на утоптанную дорожку. Пиво, наверное.

Дяденька от досады матюгнулся, и тогда Неверочка услышала его голос. Может быть, это был он, мамкин Геннадий? Ее папка, получается?

Они с мамой как раз пробегали совсем близко, правда, у дяденьки за спиной. Мать с силой потянула Неверочку дальше.

Еще в начале стеклянного универсама мамка зачем-то взяла ее крепко за руку и заметно ускорилась. И это тоже был признак…

Неверочке пришлось вывернуть назад голову, чтобы рассмотреть, что там дальше с дяденькой станет. Да, ничего интересного не случилось. Закрываясь от ветра обеими руками, мужичок все ж таки закурил, потом поднял из снега покупки, закинул бутылку с синей крышечкой обратно в пакет и двинулся куда-то через дорогу.

Как только он отошел от светящихся витрин универсама, зимняя тьма поселка поглотила дяденьку целиком. Даже огонек сигаретки было уже не разглядеть. Интересно, она у него снова погасла? Почему-то захотелось, чтобы нет, чтобы он оказался хоть чуть-чуть удачливее и успешней.

Спрашивать про дяденьку у мамы Неверка не стала. Очень хотелось, конечно, но отчетливо понимала, что все без толку. Даже, если это был он, мамка ни за что бы не призналась.

Неверочка как-то сразу решила, что лучше она просто будет думать, что это он, и тогда, получается, что теперь она знает, как выглядит ее отец. Получается, она даже слышала его голос. Обычный такой мужской голос, немножко хриплый — то ли простуженный, то ли просто от курения.

О яркой и героической судьбе Неверы Владимировны Лапшиной, ее стремительном взлете не самые вершины власти, о ее бескомпромиссной борьбе за свои принципы и идеалы в Былые времена слагали бы легенды, воспевая и приукрашивая… Если бы…

Невера Владимировна добилась запрета на всякий художественный вымысел еще на заре своей политической карьеры.

Чтобы больше не получалось, как с «Красоткой» — очарование Джулии Робертс, помноженное на харизму Ричарда Гира, и вот уже гнусная история про самоубийство превращается в сладкую сказочку.

Много лет назад, будучи студенткой юрфака и подрабатывая помощником депутата, Невера Лапшина сама сформулировала и через своего депутатика продвинула в Парламенте первую поправку к Федеральному закону «О неотъемлемом естественном праве индивида на значимую достоверную информацию». Сначала в кулуарах власти, а потом и в народе этот закон лаконично сократили до НЕПИЗДИ — так уж сложилась аббревиатура.

Закон приняли еще лет пятнадцать назад, когда Неверочка сидела на горшке в младшей группе садика «Ромашка» и методично ковыряла болячку на коленке.

А оно вона как потом повернулось…

Вся жизнь в стране от этого закона со временем навсегда переменилась. Уж сколько в него поправок с тех пор Неврочка добавила — это уж пусть считают те, кому положено.

Когда-то давно закон поначалу приняли чисто для галочки, в угоду каким-то международным нормам, чтобы нас включили в какую-то Всемирную Ассоциацию… То ли для беспошлинной торговли утюгами, то ли для свободного выхода наших транспортных судов в какой-то пролив какого-то океана. Похоже, нашим танкерам с нефтью туда очень надо было в тот год.

Никто уж толком и не знал, с чего все началось, но первые полтора десятка лет НЕПИЗДИ как федеральный закон всерьез внутри страны не воспринимали. Ну, утвердили, чтоб формально привести внутреннее законодательство в соответствие с международной конвенцией — и утвердили, с кем не бывает. Если уж утюги, танкеры, Ассоциация — все враз как-то сошлось, приходится и такие законы принимать.

Закон никогда по-настоящему не работал.

Никто не ссылался на нормы НЕПИЗДИ, требуя предоставить информацию из архивов, никто не подавал иски в суд, опираясь на декларативные статьи закона. Да, и вообще… Законы — они законами, а жизнь-жизнью…

Если бы не одна девочка — Неверочка Лапшина, воспитанная мамкой ее, Надюхой.

Каким-то невероятным образом, поступив на юридический факультет университета, Неверочка сразу окунулась в новую жизнь.

Понятное дело, сама бы она не поступила, но уж деда Вова как-то там расстарался для единственной внучки, и с направлением от Тракторного завода на коммерческой основе, по договору, Неверочку зачислили.

Она ж лет с двенадцати мечтала стать самой главной в этой стране, чтобы законы новые придумывать, и чтобы никакой неправды впредь вокруг не водилось. А за любой обман, иллюзию, фантасмагорию и даже просто замалчивание строго наказывать виноватых.

Искоренять.

С первого курса, считай, и понеслось…

Сначала кружок они студенческий организовали, называли себя гордо «Правдорубами». Читали Маяковского и еще разное, в основном, — нескладное и свое, но с равнением на Маяковского.

Чтобы вступить в общество «Правдорубов» надо было пройти обряд посвящения. Смешной такой ритуал… Посмотрела Неверочка в зеркало на ухи свои разнокалиберные, вспомнила, что Лапшина — по паспорту, и ну, давай…

На обряде посвящения будущему правдорубу принародно снимали лапшу с ушей. Самое смешное, конечно, было — сначала эту лапшу на уши навесить, да побольше-побольше, пока у кандидата ухи не отогнутся под тяжестью.

Будущий Правдоруб вопит уже, что хватит, а ему все лапшу вешают, и фигню всякую наговаривают. Ну, а потом уж снимали те непроваренные спагетти все по очереди. По макаронинке цепляли за кончик — растягивали нарочно процесс. Да, не просто макароны тягали, а опровергали брехню всякую, что до того нагородили. Аргументировать надо было, просто так не засчитывалось.

Летом придумалось «Правдорубам» выводить всех на чистую воду. Вот уж они друг друга в речке наполоскали — просто до посинения.

Поехали для того на недельку в деревню, а там уж — сплошная правда кругом, да на каждом шагу: всю ночь комары зудят, кусают по-настоящему, по утру роса на траве хрусталями переливается, по вечерам закаты алые полыхают во все небо, да засохшие коровьи лепешки под ногами потрескивают. Они, лепешки, как бы намекают: «Ты, такой весь из себя правдорубец, на закат-то, конечно, вволю смотри, башку задрамши, а про коровок тоже не забывай».

Куда ни глянь, в деревне везде правда прет изо всех щелей: крапива вдоль забора выше роста человеческого вымахала, в канаве за крапивой пьяницы настоящие рядком лежат, бабы меж собой у магазина бедами настоящими да семками делятся. Все-все настоящее!

А вода в колодце в деревне такая вкусная, прямо самая настоящая из всего вокруг.

И от всей этой ярко выраженной натуральности решили «Правдорубы» ходить босыми ногами по земле, нацепили на себя картофельные мешки заместо брендов.

Надевался такой костюм прям на голое тело, назвали мешок с прорезями «правдорубищем».

Недолго, правда, повеселились. На третий день зачем-то на коровники пошли. Попривыкнув к закатам, захотели и другую правду жизни постичь — откуда что берется — выяснить. Ну, там — молоко, сметана, маслице, сосиски и котлеты. Городским же все интересно.

Насмотрелись в грустные глаза будущим котлетам, все навозом провоняли, да домой потопали. По пути девки ревели по-настоящему, пацаны, наконец, с деревенскими разодрались на капустном поле.

После такого сложного дня мамка закинула все правдорубища в стирку. Ночью, как прополоскала, на веревке во дворе развешала.

А с утреца всем уж ясно стало, что игра закончена. Усадку дала натуральная ткань, да такую сильную, что ни одно правдорубище уже голый зад не прикрывало.

Студентики раны после драки еще разок друг у друга обсмотрели, зеленкой и йодом подрихтовали, перевязки в нужных местах сделали да в обратно в город поехали.

Тут Неверочка и поняла, что юношеские глупости и ритуалы шутейные к мечте ее не приближают. Пора по-серьезному заняться большой политикой.

Вернулись притихшие правдорубы в город и, не сговариваясь, строчить стихи под Маяковского перестали. Начался сентябрь, второй курс, а там уж каждый сам по себе стал учиться да карьеру будущую продумывать.

Неверочке тогда как раз очень вовремя депутатик тот подвернулся. Сначала через него, а скоро уж и самостоятельно старалась она продвигать свои законодательные инициативы.

И стал со временем федеральный закон НЕПИЗДИ самым важным законом в стране.

Три сотни поправок, семнадцать больших и малых революций, бунты, забастовки, погромы, массовая голодовка геймеров, исход религиозных фанатиков в сибирские леса, да много чего еще случилось. Как расклады карточные запретили, так бабы флешмоб устроили - сами на площадях разлеглись, по асфальту распластались. Сутки почти лежали, "Таро!Таро!"- скандировали, пока их в мусоровозы не начали грузить да по свалкам развозить.

А с рекламой как гайки закрутили, чтоб все по-честному было, - тогда-то Первая Большая революция и случилась. Зато теперь, если ты, к примеру рекламируешь какую таблетку или образовательную программу, так сначала докажи, что ты сам на этих таблетках вылечился, сам иностранным языком по этой программе овладел.

Иначе рекламный арбитраж не допустит до публикации.

Короче, много кто реформам противился, да на всех управа нашлась. Все ж таки вышло.

Спустя сорок лет жизни по новым правилам, Невера Владимировна Моисеева-Лапшина с гордостью взирала на то, как изменилась жизнь.

Алкоголь и прочие вещества, изменяющие сознание, под строжайшим запретом. Не производятся, не продаются, не употребляются.

Компьютерные игры и виртуальная реальность стерты со всех информационных носителей. Не производятся. Не продаются. Никто не играет.

Книжки и фильмы в свободном доступе остались те, что предельно точно отражают действительность.

Новые продукты масс-медиа выпускаются только на основе реальных событий. «Красотку», разумеется, на «Мосфильме» пересняли, сценарий в финале поправили.

Религии и культы, любой опиум для народа — под строжайшим запретом. Из лесов и с болот религиозных фанатиков погнали дальше — за пределы государственных границ. Им в сторону Индии даже зеленый коридор на два года открыли. Кому надо — и в Дубай выпускали, и в Израиль, и в Германию.

Анализы ДНК берут у младенцев в роддоме, у взрослых давно уж у всех взяты. Создана единая открытая база, в которой каждый может найти своего отца и проследить другие родственные связи.

Выяснилось, что система значительно облегчает поиск преступников и немного усложняет семейную жизнь.

Когда идею только обкатывали и внедряли, по стране прокатилась волна самоубийств. Выплыло, что пятнадцать-двадцать процентов мужчин воспитывали биологически чужих им детей. Ну, надо же… Оттого, что тридцать процентов не воспитывали своих собственных отпрысков, никто почему-то в петлю не лез.

Пластические операции без строгих медицинских показаний не проводятся.

Декоративный макияж считается дурновкусием. Два последних поколения полностью от него отказались.

Кругом одна сплошная правда и натуральная красота. Ну, или некрасота, но все же натуральная и правда.

Любые гадания, карточные расклады, астрологические прогнозы изжиты в первые месяцы реформ. Чтобы, значит, наглое вранье одних баб, что побойчее, не определяло сознание других глупых баб, которые подоверчивее.

Сложно. Все давалось архисложно.

Жесткие принудительные меры, запредельное напряжение в обществе, постоянные массовые беспорядки, новые образовательные программы для детей, программы поддержки и реабилитации для взрослых, вооруженные стычки недовольных с властями, переполненные тюрьмы и психушки. Были организованы четыре серьезные покушения на Неверу, после третьего она еле выкарабкалась.

Но такова цена Правды, цена справедливости. Цена свободы. Свободы от иллюзий и обмана, манипуляции сознанием.

Время. Она вернула людям самое ценное, что у них есть. Она вернула время их жизни и ясность восприятия.

Время, когда можно было жить по-настоящему, а не мечтать о принцах, зачитываясь пустыми романами, не мочить монстров в виртуальной реальности, не бухать беспричинно, забываясь потом тяжелым пьяным сном.

Мировые информационные агентства окрестили политику Неверы Лапшиной «Абсолютизмом второй половины двадцать первого века».

И Неверочке это нравилось. Это был ее Абсолютный реализм — торжество правды и справедливости.

Все наносное, что ломало, искажало действительность, уводило в лабиринты виртуального небытия, ее неимоверными усилиями уничтожено на корню. Вытравлено из сознания, стерто из памяти ДНК новых поколений.

На восемьдесят девятом году жизни, зная, что дни ее сочтены, Неверочка Лапшина приняла последнюю на своем веку поправку к тому самому федеральному закону. Это был ее прощальный подарок тем, кто выстоял, кто сдюжил и не сорвался. Шикарный, просто королевский подарок получился. Неожиданный.

Поправкой под счастливым номером 333 она предоставила каждому совершеннолетнему гражданину, обладающему здоровым рассудком и устойчивой психикой, не имеющему проблем с законом в последние двадцать лет, право на одну иллюзию в жизни. Любую. По выбору. Полное погружение в виртуальную реальность на срок до двух с половиной минут.

Технологии давно это позволяли.

Разумеется, погружение в иллюзию происходило под контролем скорой психиатрической помощи. Финансирование проводилось за счет государства, чтобы индивид ни в чем себе не отказывал, выбирая фантазию для материализации.

Предоставляется право на иллюзию однократно, передавать свои полномочия другому лицу было запрещено.

И Неверочка стала первой, кто воспользовался своим правом.

Два бесконечных месяца, пока поправка проходила утверждение по инстанциям, официально публиковалась и, наконец, вступила в законную силу, Неверочка просто терпеливо ждала. Она не выбирала судорожно иллюзию. Она знала, что хочет напоследок прожить, как по-настоящему.

За долгую, трудную и интересную жизнь, через полвека после смерти матери, Невера осознала, что бывают такие дыры в душе, которые никакой правдой не заткнешь, не залепишь всесильным подорожником. От правды и честности только сильнее разъедает эти язвы болючие. И вся жизненная энергия человека в такую черную дыру утекает, сливается,как в канализацию. А кабы это хоть разок сбылось, почувствовал человек, о чем годами мечтается, так, может, дальше и зажил бы нормально. Может, надо просто чугунный люк навернуть на эту дыру в канализацию?

Удобное высокое кресло перед гигантским монитором. На подиум выходит хрупкая старушка в огромных игровых очках, практически — это шлем, напичканный сенсорами и прочей электроникой.

Старушка падает в кресло и откидывается назад.

Дрожащие исхудалые руки с тонкими венками ложатся на удобные кожаные подлокотники.

Глубокий вздох.

Неверочка решительно нажимает большую выпуклую кнопку размером с яблоко под правой ладонью.

Уфф… У нее получилось. Уже сейчас…

— Верочка, беги скорее, за тобой папа пришел, — ласково и весело зовет Катюша Сергеевна.

Верочка отрывается от игры и спешит со всех ног, топая синими вельветовыми тапочками по линолеуму в группе, перепрыгивает через разбросанные на полу кубики, обегает вокруг столиков для занятий, и вылетает в раздевалку.

А там правда стоит он. Настоящий папка. В зимнем пальто со снежинками на воротнике. Он пахнет елкой, которую вчера притащил с базара, мандаринами, потому что зима, и каждый день дома мандарины. Еще папка пахнет пеной для бритья, их лохматой собакой Бароном, мамиными сырниками, ирисками и клубничным пирогом…

Верочка с разбегу бросается в папкины объятья, и он подкидывает дочурку под потолок над шкафчиками раздевалки.

Верочкина душа в ликовании отрывается от земли.

— Чего смотришь, тащи давай! — распугивая курей под окнами, кричит старый фельдшер. — Девке шестнадцать лет, передоз, не довезем.

Испуганные помощники неумело заталкивают носилки в УАЗик скорой помощи.

— Неверочка, донька, как же так? — Надюха ревет во дворе и беспомощно оседает на клумбу с георгинами.

— Уморила девку правдой, — шипит Козлинишна и снова прячется в сарай.

Дядь Толя громко ругается трехэтажным матом.

— Заводись, Христа ради! — орет он куда-то в рулевое колесо, давит педаль газа и включает сирену.