Последняя смерть

Посвящается памяти Кожевниковой Джеммы Артемьевны, моей мамы и прекрасного врача

Воздух в лаборатории был стерильным и неподвижным, пахнущим озоном от работающей высоковольтной аппаратуры и сладковатым, едва уловимым ароматом антисептика. Он был холодным, будто вымороженным до состояния абсолютной чистоты, и каждый вдох отдавался легким покалыванием в легких. Лаборатория тонула в полумраке, прорезаемом лишь холодным голубоватым сиянием голографических экранов, которые парили в воздухе, словно призрачные острова в море теней. Их мерцание отбрасывало подвижные блики на хромированные поверхности роботизированных манипуляторов, замерших в ожидании. Тишину нарушало лишь едва слышное гудение серверных стоек, спрятанных за стеклянной перегородкой, — ровный, низкий гул, ставший для обитателей этого места фоном их жизни.

За прозрачной стеной из усиленного био-стекла реанимационной капсулы, похожей на саркофаг из будущего, лежал Николай Петрович Лебедев. Он покоился безмятежно, будто спящий, с лицом, испещрённым морщинами — картой прожитого века, каждой линией рассказывающей историю усталости, мудрости и угасания. Его седые волосы, еще недавно густые, теперь редкими прядями лежали на подушке. Нити сенсоров, тонкие и серебристые, словно паутина судьбы, опутывали его худое, почти аскетичное тело, уходя под простыню. Монитор жизненных показателей выдавал мерный, монотонный ритм сердца — зеленый зубец, повторяющийся с упрямым постоянством. Но каждый удар, отображаемый на экране, мог оказаться последним, окончательно превратиться в ровную линию и вечный покой.

Андрей Николаевич Лебедев стоял рядом с капсулой, уставившись на монитор, не видя ничего вокруг. Он чувствовал, как подошвы его бахил липнут к холодному кафельному полу, а в висках стучит кровь. Лоб молодого учёного блестел от пота, хотя в лаборатории было прохладно. В его широко раскрытых, запавших от бессонных ночей глазах застыла тревога, граничащая с одержимостью. Андрей чувствовал, как у него дрожат кончики пальцев, сжимающие до боли край алюминиевого пульта управления. Он разжал руку, посмотрел на нее с удивлением, словно впервые видя эту предательскую слабость, и снова сжал, заставляя мышцы подчиниться. Сегодня — решающая ночь. Он рискует всем — карьерой, репутацией, свободой — чтобы спасти отца. Не просто продлить агонию, а подарить новую жизнь.

Рядом с Андреем, отбрасывая длинную тень от синего экрана, находилась Диана Сергеева, ведущий биоинженер проекта. Она нервно кусала губы, уже лишенные помады, наблюдая за стабильностью анабиоза на своем планшете. Ее темные волосы были стянуты в тугой пучок, открывая строгие, но прекрасные черты лица. На мгновение Диана оторвалась от данных и положила руку на плечо коллеги. Через тонкую ткань халата он почувствовал тепло ее ладони — маленький островок человечности в этом царстве машин.

- Андрей, показатели устойчивы. Сатурация в норме, нейроактивность в пределах дельта-диапазона... — её голос прозвучал хрипло, сдавленно, в нём слышались одновременно поддержка и глухой, непроизносимый страх.

Андрей кивнул, сглотнув комок в горле, сухой и колючий, как песок. Ещё утром главврач клиники, человек с усталыми глазами и вечно смятым халатом, подписал приговор: девяносто лет - почтенный возраст, сердце Николая Петровича почти изношено, клапаны ссохлись, миокард похож на старую, истонченную кожу. «Несколько дней, может, часы... готовьтесь», — сказал он, избегая его взгляда. Но Андрей не собирался сдаваться. Не теперь, когда цель его жизни, мечта, ради которой он сжег десять лет и тысячи ночей, так близка.

- Начинаем протокол замены сердца, — произнёс он, заставляя свой голос звучать твёрдо, металлически, хотя внутри всё сжималось в холодный ком. Внутри капсулы с тихим шипением пришли в движение робоманипуляторы — изящные конечности из хирургической стали и титана, замершие в готовности. На голографическом интерфейсе перед ним высветились светящиеся схемы: старое сердце, изображенное в тусклых, багровых тонах, как изношенный, заржавевший мотор, и рядом — новое, биосинтетическое, выращенное на основе отцовских клеток, пульсирующее нежным, голубым светом жизни.

Диана быстро, почти машинально пробежала глазами по светящемуся контрольному списку:
- Биосинтетический орган готов к имплантации. Нейросвязь с капсулой стабильна. Нанороботы поддержки жизненных функций введены и циркулируют... — она перечисляла, стараясь не показывать волнения, но ее пальцы слегка подрагивали, касаясь сенсорного экрана.

«Проект Этерна» — технология физического бессмертия, над которой они работали последние десять лет, — достиг своей кульминации здесь и сейчас, в этой тихой, освещенной голубым светом комнате. Если сейчас всё получится, отец станет первым человеком, перешагнувшим порог старости навсегда. Но цена ошибки — мгновенная смерть Николая Петровича и конец всему. Конец мечте. Конец ему самому.

Андрей вспомнил тот день, один из многих, но почему-то всплывший сейчас с кристальной четкостью. Они сидели на веранде загородного дома, пахло свежескошенной травой и вечерней прохладой. Николай Петрович, сам учёный-биофизик в прошлом, улыбнулся тогда грустно, глядя на заходящее солнце: «Смерть — естественная часть жизни, сынок. Не играй с природой. Она всегда мстит за свою нарушенную гармонию». Но потом пришли болезни — предательская аритмия, изматывающая одышка, слабость, приковавшая некогда сильного человека к постели. Болезнь и старость сломили его философский оптимизм. И в одну из ночей, глядя на спящее, изможденное лицо отца, Андрей поклялся себе, что спасет его, доказав всему миру — и ему самому — что смерть больше не неизбежна. Что ее можно отменить.

- Активирую лазерный скальпель, — объявил Андрей, и его голос прозвучал громко в тишине. Его пальцы, уже не дрожа, пробежали по виртуальной консоли, вызывая сложные меню. Внутри капсулы зажегся тонкий, почти невидимый луч ультрафиолета: автоматический хирург начал бесшумный, бескровный разрез. Даже сквозь глубокую седацию тело старика дёрнулось, древний инстинкт протестуя против вторжения. Диана быстро проверила нейрошунт — датчики сообщали зелеными иконками, что боли он не чувствует, лишь глухой эхо сигнал в спинном мозге.

Старое сердце отказывало с каждым часом. Без аппарата жизнеобеспечения, гудевшего рядом ровным басом, Николай Петрович уже бы не прожил и этой ночи. Но сейчас аппараты брали на себя работу органов, искусственные легкие дышали за него, искусственная почка фильтровала кровь, пока протокол «Этерны» переписывал саму человеческую природу, клетку за клеткой.

- Извлечение... Имплантация... — бормотал Андрей, почти бессознательно, следя за операцией глазами, прикованными к главному экрану. На экране старое сердце отделилось от сосудов — дряхлое, покрытое рубцами и жировыми бляшками, оно выглядело маленьким, измотанным, как и сам Николай Петрович в последние месяцы. Роботические манипуляторы с ювелирной осторожностью извлекли его и тут же, плавным движением, придвинули новое, биосинтетическое сердце. Оно было идеальным, чистым, с легким перламутровым блеском.

Диана задержала дыхание. Это сердце, выращенное из стволовых клеток Николая и усиленное наноуглеродными волокнами для прочности, пульсировало слабо, ритмично в механических «пальцах» манипулятора. Эта крошечная искусственная жизнь, рожденная в биореакторе, готовилась стать частью живого человека, заменить то, на что природа отводила считанные десятилетия.

- Подключаю сосудистые протезы... — Диана озвучивала этапы, будто читая молитву, заклинание, способное удержать жизнь. — Есть контакт. Запуск кровообращения...

Тонкий, писклявый звук мониторов слился с бешеным, гулким стуком его собственного сердца, отдававшегося в ушах. Новое сердце соединяли с аортой и венами с помощью микроскопических нанороботов, спаивающих ткани на молекулярном уровне без единого шва. Прошла томительная минута молчания, нарушаемого только техногенным гулом. Вдруг одна из линий на мониторе — кривая артериального давления — дрогнула и поползла вниз, превращаясь из гордого пика в пологий спуск к нулю.

- Что происходит? - выдохнул Андрей, и его голос сорвался на шепот.

Диана бросилась к голограмме, ее пальцы замелькали, увеличивая изображение: --- Давление падает... Сердце не запускается. Нет самостоятельного ритма!

В груди у Андрея похолодело, словно туда положили кусок льда. Он резко, почти с яростью ударил по виртуальной кнопке стимуляции: - Давай же... бейся! Проснись!

Манипуляторы внутри капсулы выпустили короткий, мощный разряд в биосердце — отчаянную попытку запустить его естественный ритм. На мгновение на экране мелькнул одинокий, слабый сигнал пульса, маленькая надежда, но потом снова побежала ровная, безжизненная прямая. Зеленый цвет сменился на тревожный желтый.

- Фибрилляция! - голос Дианы сорвался на высокую, испуганную ноту. - Нужен дефибриллятор, иначе...

Иначе сердце отца не заведётся, закончил про себя Андрей. Оно умрет, так и не успев ожить. Но вслух он сказал твёрдо, командирским тоном, который выработал за годы руководства:
- Заряжаю разряд. Раз - два - три... Разряд!

Тело Николая Петровича дёрнулось, затрепетало под воздействием высоковольтного импульса, на мгновение приподнявшись на струнах датчиков. На мониторе вспыхнула, затрепетала кривая сердечного ритма — одну секунду, другую... и снова исчезла, погасла. Монотонный писк приборов превратился в надрывный, режущий слух сигнал тревоги, заливая комнату алым светом.

- Нет, только не сейчас... — прошептал Андрей, чувствуя, как мир плывёт перед глазами, полный багровых пятен. Он почувствовал приступ тошноты, но сглотнул, заставил себя дышать глубже. Он не мог позволить себе потерять концентрацию. Ни сейчас. Никогда. — Ещё разряд! Максимальная мощность!

Диана, бледная как полотно, уже выставила настройки повторного удара. Андрей стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони, его взгляд — прикован к экрану. Разряд!

Снова тело отца подбросило на пару сантиметров, безжизненно и страшно. Линия на мониторе прыгнула... замерла на мгновение... и окончательно выпрямилась в ровную, безнадежную черту. Звуковой сигнал превратился в непрерывную, монотонную сирену смерти.

- Асистолия... — еле слышно, почти беззвучно проговорила Диана, отшатнувшись от экрана. Сердце остановилось. Окончательно.

Андрей словно окаменел. В ушах стоял оглушительный гул, заглушавший всё. Он видел, как Диана что-то говорит, ее лицо искажено горем, но не слышал ни звука. Всё, чего он добивался, всё, чем жил все эти годы — рушилось на его глазах, обращаясь в прах. Отец умирает. Сейчас. Умирает из-за него, из-за его самонадеянности, его игры в Бога.

- Не смей сдаваться! — собственный голос прогремел у него в голове, рычащий, полный отчаяния и ярости. Он рывком метнулся к капсуле, оттолкнув в сторону бесстрастные приборы. В последней отчаянной попытке, вопреки всем протоколам, Андрей вручную, дрожащими пальцами открыл аварийную панель доступа, отодвинул стеклянный щит и склонился над обнаженной, холодной грудью отца:

- Папа, только держись... — горячий, срывающийся шёпот сорвался с его дрожащих губ. Он прижал ухо к груди, пытаясь услышать хоть что-то, любой намек на жизнь. — Прошу... вернись. Я не могу без тебя. Не могу.

Диана застыла в нескольких шагах, не в силах вымолвить ни слова, закрыв ладонью рот. Слезы катились по ее щекам, оставляя мокрые дорожки.

Вдруг раздался тихий, но настойчивый сигнал — другой, не сердечный. Это не было биением. Это был ровный, электронный звук. Система «Этерна», проанализировав критический отказ, сама, в обход всех блокировок, активировала экстренный, никогда не испытанный на людях протокол нейроморфной регенерации. В спинной мозг Николая Петровича было введено особое нейрополе, созданное Хирото: сеть биосинтетических нейронов, имплантированная ранее, пыталась запустить вегетативные функции тела, минуя команду остановившегося мозга, обращаясь напрямую к телу, к его клеточной памяти.

На глазах у изумлённых, замерших учёных маленькая, едва заметная точка на экране энцефалографа дрогнула. Сначала едва заметно, словно помеха... потом ещё раз, уже отчётливее. Бум... бум... — пробивались одиночные, слабые, но безошибочно узнаваемые сердечные удары. Андрей затаил дыхание, боясь спугнуть это чудо. Это не дефибриллятор — это сама жизнь, та самая, с которой он так яростно боролся, отказывалась гаснуть!

- Есть! — выкрикнул он неожиданно громко, хрипло, и его крик прозвучал как выстрел в тихой комнате. Ритм медленно, нерешительно, но восстанавливался, набирая силу. Сердце, новое сердце Николая Лебедева, дрогнуло, качнулось и запустилось, как мотор после долгой стоянки. Волна пульса побежала по артериям, и датчики зафиксировали давление — слабое, нестабильное, но безошибочное, достаточное для жизни.

Диана закрыла лицо руками — ее плечи затряслись от сдержанных рыданий облегчения. Андрей бессильно опустился на колени рядом с капсулой, ощущая, как из него уходит гигантское, всесокрушающее напряжение, оставляя после себя пустоту и дрожь в коленях. Ещё слишком рано праздновать победу, риск отторжения, осложнения — всё это было впереди, но главное — отец жив. Он выиграл этот раунд у смерти.

В тишине лаборатории, теперь нарушаемой только ровным, уверенным гудением аппаратов, раздавался размеренный, твердый звук биения обновлённого сердца. Андрей прикоснулся ладонью к холодному, теперь уже запотевшему изнутри стеклу капсулы: по его щеке скатилась непрошеная, горячая слеза, оставив соленый след на губах.

- Мы сделали это... — выдохнул он, обращаясь и к Диане, и к самому себе, и к спящему отцу. Однако в груди у него вместо ликования поселилось тревожное, холодное предчувствие, подползающее к сердцу. Эта победа далась слишком высокой ценой. Нарушены все мыслимые протоколы, обойдены законы, этические комитеты, сама природа. И совсем скоро, он знал, за этим тихим, украденным у вселенной триумфом придут буря и расплата. Сейчас же, в эту секунду, Андрей позволил себе лишь шёпотом добавить, глядя на лицо отца: - Живи, папа... Теперь — живи вечно.

Мониторы мерно, как метроном новой эры, отсчитывали секунды первой бессмертной жизни, подаренной ценой риска. Но за стенами стерильной лаборатории, в большом мире, уже сгущались тени сомнений, страхов и последствий, что навсегда изменят судьбу не только одной семьи, но и всего человечества...