Последняя война Сверчкова

Весной тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года Сверчков Алексей Павлович был вынужден покинуть свой полк и выйти в отставку. Жить в Петербурге или Москве он не смог. И не потому, что не сумел найти съёмное жилище или не обрёл пристанища у боевых товарищей, ветеранов Крымской войны. В равной степени не потому, что давно иссяк поток денег из его родового имения. Просто он получил из дома, который благополучно исчез из памяти вместе с детскими воспоминаниями, очень тревожное письмо. В нём некая Агриппина Васильевна Семилукова, назвавшаяся его тётушкой, сообщала, что родители покинули этот мир и упокоились на маленьком кладбище рядом с имением; брат ещё пять лет назад уехал на север, за пределы губернии и пропал, а две сестры, выйдя замуж, не дали о себе знать ещё с сороковых годов. Так имение лёгло тяжким бременем на Агриппину Васильевну и её племянниц, и слабые женщины более не имели сил и возможности управлять им, слёзно просили наследника вернуться и заняться делами.

Алексей Павлович, увезённый в Петербург для поступления в Павловский кадетский корпус ещё в тысяча девятьсот тридцать девятом году, не чувствовал никакого притяжения к родным пенатам, не имел ни малейшей склонности к возделыванию полей ржи, овса и ячменя в суровом холодном краю. Более того, кровь, пролитая в сражениях, породнила его с солдатами из крестьян и других сословий. И он, помня о фронтовом братстве, вовсе не желал примерить после мундира барский сюртук, посещать Дворянское собрание, вечерами привечать гостей, которые пороху не нюхали, зато рассуждали о судьбах Российской империи и строили прожекты о её будущем.

Настало время продать имение, которое уже не приносило дохода, купить маленький домик в губернском городе и писать мемуары. Его поколение уже сделало всё, что могло, для родины. Кроме того, более, чем ратный долг и служба, Алексея Павловича привлекали разные загадки и восстановление справедливости. Он отчаялся найти применение своему личному интересу в полку, зато, может, он выяснит, что это за тётушка, откуда она взялась и на каких основаниях она управляет его родовым имением. Кроме того, у боевого офицера необыкновенно развилась интуиция. И она говорила, кричала о том, что дома, в Сибири, Сверчкова ожидает война не менее ужасная. Правда, будет она не за влияние России на Балканах и господство на Чёрном море, а за что-то другое. Так, увидев облако взрыва за миг до смерти, солдат чувствует, что снаряд прилетит по его душу. Да ещё была мыслишка о продолжении рода Сверчковых. Фамилия его на слух казалась весьма плебейской, но Сверчковы считались столбовыми дворянами уже лет двести.

Сам путь до Восточно-Сибирского генерал-губернаторства, выбранный Алексеем Павловичем, был извилист и труден и являл собой знамение его будущих занятий. Благодаря этому появились далеко не мемуары...

***

Сначала Сверчков планировал заехать в Ардатовский уезд Симбирской губернии к Бычкову Сергею, который вышел из полка годом ранее. Алексей был связан с сыном мелкопоместных дворян ещё кадетской дружбой и, конечно, тем, что довелось им пережить во время Крымской войны. Однако незадолго до выезда от знакомых узнал, что Сергей безвременно скончался. Алексей не был сентиментален, но смерть товарища, жизнерадостного здоровяка, который чудом не получил ни единого ранения, показалась ему не только странной, но и, возможно, случившейся из-за чьих-то преступных деяний. Поэтому Сверчков, минуя других боевых друзей, отправился в Ардатов. Там у него был знакомый однополчанин, которого Дворянское собрание выбрало земским исправником. Товарищ пожаловался на действия станового пристава, назначенного на должность губернским правлением. Они не позволили ему узнать подробнее о смерти Бычкова, более того, натолкнули на мысль о том, что Сергей пал жертвой чудовищного заговора.

— Понимаешь, я не поверил, что Сергей, жизнелюб и весельчак, мог покончить с собой из-за измены невесты. Он же ветреник и повеса, если ты помнишь, — сказал земский исправник. — Не стал бы Бычков особо страдать из-за того, что юбки его наречённой смяла чужая рука. На дуэль бы вызвал, наплевав на их запрет, побил бы, устроил скандал. В любом случае, женился бы на другой. Сам знаешь, у него никогда не было недостатка в воздыхательницах.

Алексей полностью с ним согласился, но заметил:

— Я бы на твоём месте написал прошение в Собственную Его Императорского Величества Канцелярию с просьбой о более тщательном расследовании. Сергей не тот человек, чтобы уцелеть на поле боя и погибнуть по своей воле от своей же руки.

— А я сразу написал. Чуть сам станового пристава на дуэль не вызвал, но он сослался на действия десятского и сотского и сказал, что они вполне убедительны.

— Ну, спасибо за встречу, за хлеб-соль. На месте я сидеть не могу. Поеду в имение, найду предлог покопаться в бумагах. Я никому не прощу смерть Сергея.

И Алексей отправился в Бычковку, где хозяйкой стала невеста-изменница. Погода благоприятствовала поездке, удалось найти хороший фаэтон с двумя лошадьми за небольшую плату, а без денщика и кучера Сверчков давно привык управляться. Он был непривередлив и неприхотлив, привычен к походам, хорошо вооружён. На случай погони в корзине под вышитым полотенцам прятались ядра с порохом, сделанные по подобию гранаты Шрэпнела. Фронтовая закалка сделала его практически неуязвимым для трудностей путешествий: Алексей мог спать чутко, вполглаза; питаться скудно, была бы лишь чистая вода запить кусок хлеба; ночевать под открытым небом; умел постоять за себя в любом виде боя. Он не замечал за собой отчаянной храбрости, как безвременно ушедший из жизни Сергей. Очень редко воспламенялся чувствами, но если таковое случалось, то шёл напролом. И очень потом жалел о своей горячности.

Разбоя на дороге он не боялся. Лихих людей можно встретить везде, но на них вероятнее напороться в городе или там, где больше возможностей поживиться, на крупных дорогах вблизи заводов, больших сёл с ярмарками.

Очень плохая дорога через лес Сверчкова не смутила. Жалобно скрипели рессоры фаэтона, ветки гигантских елей и сосен превращали светлый летний вечер в мрачные сумерки, Алексей лишь внимательно смотрел вперёд и погонял лошадей. Неожиданно начался подъём, деревья расступились, освободив пространство для пышных трав. Сверчков, как каждый пехотинец, имел дело с топографией, но на карте, которую он видел у исправника, никаких возвышенностей не было. А это повод задуматься! Последующее понижение рельефа — очень удобное место для того, чтобы подкараулить возвращающихся из уездного города. И ограбить.

Алексей опустил поводья, лошади перешли на шаг, потом встали. Старый вояка прислушался к звукам с дороги. Похоже, внизу уже кого-то грабили. Ну что ж… Он, как русский офицер, не позволит свершиться беззаконию. Сколько у него в корзине под вышитым полотенцем самодельных ядер с порохом и запалом? Пожалуй, одного хватит. Настало время их испытать.

Алексей отвёл лошадей в редколесье, чертыхаясь всякий раз, когда экипаж протестовал против глубокой колеи скрипом и стуком — с верхней точки всё прекрасно слышно внизу; привязал поводья к дереву и спустился на разведку. То, что он увидел, заставило его вспыхнуть от ярости и схватиться за стволик молодой сосны, чтобы сию секунду не броситься на помощь крестьянской чете, которая, видимо, возвращалась из города с заработков. Ещё тошнее оказалось то, что мужчина с седой бородой в полукафтане сидел на тележке с колёсиками. Он точно вернулся с Крымской безногим инвалидом, и сейчас отбивался от забавляющегося с ним грабителя деревянными колышками, при помощи коих передвигался. Женщину с замотанной в платки головой, таком же полукафтане и чирках на толстых ногах, другой разбойник отгонял от мужа тоненьким стволиком берёзки, раздвоенным, как рогатина, и тщательно обструганным. Рядом с мужчиной валялся мешок со столярным инструментом.

Ещё трое скрывались за кустами. Сверчков метнулся к повозке, вытащил из-под полотенца ядро, ну а кортик, подаренный офицером с одного из затопленных кораблей, и трофейный пистолет были всегда при нём. Проще было быть «снять» грабителей штуцером-«энфилдом», нарезным ружьём, тоже трофейным. Но грабители могут разбежаться. И хотя в бою «энфилды» позволяли делать один выстрел в минуту, как раз за время между выстрелами любой противник мог затаиться в лесу. А Сверчкову захотелось видеть глаза тех, кто сейчас измывался над инвалидом.

«Вот бы те трое выбрались из кустов. Я бы их положил одним ядром», — подумал Алексей. Ему пришлось сдержаться, когда один грабитель сильно саданул женщину в живот рогатиной, а другой всё же оглушил инвалида и вытащил у него из-за пазухи платок с заработанным. Преступники отбежали в сторону для дележа добычи, к ним подтянулись прятавшиеся. Бумажные кредитки вызвали спор, и, видимо, их вожак сердито прикрикнул:

— Вы забыли о приказе? О приезжем? Ну, попалась оказия, нажились, принимайтесь за дело — выглядывайте двуконную повозку. Опасное дело, приезжий-то вооружён, это вам не инвалид.

— Ты сначала отдай нашу долю, — сказал один из тех, кто сидел в лесу.

— Ель подрубили, тотчас свалим не перед повозкой, а на неё, чтоб наверняка и не возиться, — добавил третий.

Преступники разделили кредитки и двинулись ещё ниже, к огромной ели, стоявшей у самой дороги.

«Вот чёрт, — подумал Алексей. — Зря не воспользовался ружьём. Несчастные были бы живы. Ладно, кого-то я подорву, а кого-то прикончу в открытую». Сверчков, более не таясь, пошел лесом в сторону грабителей, обогнал их, зажёг фитиль, из-за кустарника бросил ядро прямо к ногам грабителей. Преступники застыли, глядя секунду-другую на короткий фитиль. Бабахнуло так, что ещё ниже над лесом взвилась стая ворон. Конечно, взрыв оглушил и бросил на землю пятёрку разбойников. Сверчков выскочил на дорогу и пустил в дело кортик. Но сначала привёл в чувство двоих. Остальным это не понадобилось, крупные осколки посекли их наповал. Старшего он убил не сразу, сначала спросил:

— Меня ждал?

Мужик вместо ответа завыл.

— Кто приказ отдал? — рыкнул Алексей и провёл кортиком по лицу грабителя. — Говори, а то не убью, глаза выколю и свезу в управу.

Раздался характерный звук, и в воздухе запахло дерьмом. Всё, от этого правды не дождёшься, а стоять над ним некогда. Сверчков ткнул кортиком разбойника в сердце.

Он подошёл к несчастным крестьянам. Калека лежал навзничь, головой набок, а женщина скорчилась. Сверчков сказал:

— Поднимайся, дружище. Хорошо, что вы лежали, а то бы тоже осколками зацепило.

Схватил калеку за руки и дёрнул на себя. Мужчина уселся, открыл один глаз, глянул косо и обиженно, протянул:

— Ваше благородие, ну кто ж ядрами-то бросается? Они ж для пушек. А вдруг бы не взорвалось?

Алексей уселся с ним рядом в пыль и, вдыхая запах пороха, сказал:

— А ты, шельма, всё видел? А чего ж был, как мёртвый?

— Я так под Севастополем спасся. День лежал на позиции, которую заняли англичане, кровью истекал, а не шевельнулся. Потом уж, как наши подошли, голос подал… И Тоську свою научил: чуть что, прикидывайся мёртвой… А по какой надобности в наши края?

— В Бычковку, к другу-однополчанину.

— А кто у вас там друг? — прищурился калека.

— Молодой хозяин, наследник, Сергей Сергеевич.

— Так помер он. А с ним и наши упования на спокойный угол в старости кончились, — сказал калека.

Его жена поднялась, подошла к безногому и что-то прошептала на ухо. Калека подумал-подумал и согласился с нею:

— Пожалуй, так лучше будет. Уезжайте, ваше благородие, от этой Бычковки подалее. Нехорошие там дела творятся.

— А как ты думаешь, для чего ядра везу с собой? Чтобы с нехорошими делами разобраться, — усмехнулся Алексей. — Ты давай, забирай свои деньги у убитых. Я их потом к обочине оттащу.

Инвалид быстро заработал колышками, покатился к мёртвым преступникам. Тележка подпрыгивала на колдобинах, и видеть это было до невозможности тоскливо.

— Барин… а барин… — почему-то шёпотом заговорила женщина. — А Мотю-то не засудят?

— Мотя ни в чём не виноват. Это его ограбили. А расправился с ними я, потому что видеть не мог, как у калеки отбирают заработанное.

— И десятскому скажете, что Мотя не виноват?

— Да я самому земскому это скажу.

И Алексей подумал, снова закипая от злости: «Много чего скажу. И о том, что на меня готовилось покушение. И приказать убить меня мог только его человек, поскольку никто не знал, что я собрался в имение Сергея. И ещё спрошу… когда пойму, что сделали с моим другом».

— Барин… коли вы такой смелый… отомстите за Сергея Сергеевича. Он Мотю как увидел, так сразу спросил: «Что делать умеешь?» А Мотя столяр всем на зависть. Но молодого барина убили, а нас с Мотей прогнали.

— Откуда знаешь, что убили?

— Убили, убили… — зашептала на грани слышимости Тоська. — Не может быть, чтобы человек топился и тут же себя ножом резал… а эти сплывались на кровь…

— Кто «эти»? И разве Сергей не застрелился? — резко просил Алексей.

С высотой звука, равной шелесту ветра в траве, донеслось только одно слово, которое посмела вымолвить женщина:

— Навки…

Калека Матвей ехал назад, кидая сердитые взгляды на Алексея. Докатившись до жены и Сверчкова, сказал:

— Деньги в кровище. Что мне теперь делать?

— А я обменяю их на свои. Сколько должен тебе?

— Пять кредитных билетов по рублю.

Алексей быстро нашёл своих лошадок и съехал в низину. Вытащил деньги, взял у калеки окровавленные.

— Честные вы, ваше благородие. Один такой встретится, и сразу жизнь кажется не сильно уж поганой. Но честные быстро пошто-то умирают, как наш Сергей Сергеевич. Потому знайте: нас с Тоськой в лугах найдёте, там шалашики пастухов стоят. В аккурат близко к Быковке. Приходите, если что. Мы завсегда поможем. Из имения никого не посылайте. Там вся дворня порченая.

— А что же вы в шалашике-то живёте?

— Тесть гонит из избы. Ладно меня, так и дочку свою — Тоську.

Алексей не стал интересоваться, почему к калеке такое отношение. Пенсия полагалась увечным офицерам, прослужившим более двадцати пяти лет. Для солдат с ранениями существовало одно пристанище — богадельня. Он скрипнул зубами и стегнул лошадок. Вскоре мелькнули трактир и до крайности нищие подворья села, которым Бычков тоже был владельцем.

Печальные мысли терзали сердце Алексея. Но он вырвал тоску, как в бою отрывает артиллерист повреждённые пальцы. Россказни глупой бабы он не принял во внимание, равно как и тревогу Матвея. На свете есть одна нечисть — человек.

Вокруг мелькали гигантские пастбища с жирующей травой вместо полей. Странно… Сергей был сыном помещика-земледельца, торгующего зерном.

Показался барский дом. Неподалёку от него блестела гладь пруда. Алексей погнал лошадок ещё быстрее. К нему вышел бледный человек в чистом кафтане, спросил, кто он такой. Сверчков сухо и властно отрекомендовался. Двухэтажный деревянный дом глядел на него тёмными окнами, от него веяло запустением и могильной тишиной.

Наконец появился прежний слуга и сказал:

— Барыня Елена Леонидовна просит.

Алексей прошёл через тёмную приёмную, два небольших зала и очутился в кабинете, где прислуга лихорадочно зажигала свечи. За столом сидела неприятная женщина лет тридцати в дурном на вид наряде. Сверчкову понадобились все его способности к актёрству, но он сумел изобразить и великое горе от гибели однополчанина, и восхищение новой хозяйкой имения, и тяжесть своего положения: спешил к другу, а оказался перед совершенно посторонним человеком. Если горе он показал искренне, то, изобразив всё остальное, вспотел от усилий. Тёмные глаза женщины следили за ним и недоверчиво посверкивали. Но она пригласила его отужинать и сказала, что он может пребывать в доме сколь угодно, и приказала дворне вносить вещи гостя… во флигель! Это было неслыханным пренебрежением правилами гостеприимства и весьма подозрительным. Алексей отказался от ужина, попросил лишь поведать об обстоятельствах смерти Сергея.

Елена Леонидовна произнесла тщательно отрепетированные слова, не хуже Алексея сыграв трагичную роль обручённой невесты, отказавшей жениху из-за того, что внезапная страсть поразила её и любовь к господину Тянучкину заставила забыть обязательства. Сергей проявил благородство, однако нового возлюбленного невесты вызвал на дуэль.

— В жизни ещё не то бывает, — сказал Алексей, думая про себя, что красавец и ловелас Бычков на пушечный выстрел бы не подошёл к женщине много старше себя, непривлекательной и отличающейся дурновкусием. — Я непременно хочу познакомиться со счастливцем, господином Тянучкиным!

— Увы, — зарыдала без слёз новая владелица имения, — моё сердце сейчас зарыто в могильной земле, в которой упокоились два самых дорогих мне человека!

«Вот это финал трагедии! — подумал Сверчков. — Надо сказать, очень подозрительный!»

— Сергей, зная, какие страдания и беды ожидают меня, распорядился заранее своим достоянием, составил в мою пользу завещание… — продолжила ныть явная мошенница. — Оно было представлено в земском суде моим поверенным…

— Как вам, наверное, пришлось тяжко… — с фальшивым сочувствием сказал Алексей. — Ведь речь шла о родовом имении.

— Никого по нисходящей и боковой линии среди родственников не осталось! — торжествующе перебила его новая хозяйка.

«Зато по закону тысяча восемьсот тридцать седьмого года наследниками могли быть даже внебрачные дети дворян. Но у нас речь о завещании. Единственный способ доказать мошенничество — обнаружить, что мой несчастный друг его не писал», — подумал Алексей про себя и отпросился у хозяйки почивать, уж очень он устал с дороги. Но он, выходя, заметил в настенном зеркале ухмылку Елены ему вослед. Она не могла не догадаться о его намерениях и тем не менее была довольнёшенька! Значит, ей почему-то нужно присутствие Сверчкова в имении и его возможные действия. Поэтому, готовясь к бессонной ночи, он поставил перед собой задачи: проникнуть в кабинет, найти завещание и сличить его с несколькими письмами Сергея. Затем было необходимо убедиться, как он погиб, то есть разрыть могилу. И, наконец, повернуть назад, мчаться в Петербург, к закону поближе, подальше от всего, что творится в симбирской глубинке. При том, что первые задачи невозможно выполнить без нарушения пресловутых законов, а третья весьма иллюзорна.

Сверчков подкрепил себя кофе, сваренным в турке на спиртовке, сгрыз несколько сухарей, лишь бы не заурчало в животе в самый неподходящий момент. Достал брегет, посмотрел время. «Пожалуй, уже пора. С собой возьму только кортик и спички. И письма Сергея, прикрою их поясом. Если наткнусь на кого-то, отопрусь страданием в виде хождения во сне. А свечу найду в кабинете», — решил он.

Возле дома он сбросил сапоги и портянки, заглянул в окна первого этажа. Да, хозяйка не оставила никого для охраны, все дворовые спали в людской чуть ли не друг у друга на голове, мужчины и женщины вместе. Елена Леонидовна сделала всё, чтобы гость без помех пробрался в кабинет. Закончив осмотр окон и дверей, Сверчков толкнул кабинетную раму. Она не без сопротивления, но открылась. Сверчков подтянулся, уселся на подоконник. В доме стояла полная тишина. Вот если конторка и ящики стола будут не заперты, значит, мошеннице было нужно, чтобы он непременно украл завещание! В конторке среди бумаг при свете свечи он отыскал по всем правилам заверенный документ, решение суда. Подержал его в руках и… засунул в стопку бумаг, а в конверт ещё и положил письма Сергея. «Что я делаю, идиот! — подумал Алексей. — Если я хоть в чём-то ошибся, идти мне на каторгу».

Он быстро вылез из окна, надел сапоги и был таков. Но направился не во флигель, а к хозяйственным постройкам. Нашёл лопату, побежал по дороге, ведущей к усадьбе, высматривая, где могло быть кладбище. Скорее всего, в негустой берёзовой рощице. Запах пруда перемешивался с душистым ветерком. Но сырость этого места, питая богатые травы, стала досаждать: офицерские сапоги по лодыжку утопали в земле. Алексей зажёг свечу, защищая её от ветра, прошёл туда, где возвышались замшелые надгробия. Перед ними в лунном луче забелели два сосновых креста. Это свежие могилы…

Алексей встал на колени, потом уткнулся лбом в холмик. Перед его глазами в дыму и пламени рвались снаряды; ноздри чуяли не запах земли, а кровь, гной и карболку госпиталя, а уши слышали барабанный бой, команды и крики умирающих солдат. Вот и всё, боевой товарищ… Ничто не могло запрятать тебя в землю: ни огонь с судов англичан и французов, ни хищный блеск турецких ятаганов. А вот хитрость и жадность мошенницы смогли. Алексей очнулся от горячих слёз и не менее горячий гнев заставил его вскочить. Нет, он не станет тревожить покой тела товарища. Он раскопает могилу дурака, который стал игрушкой в руках злодейки…

К самой глухой трёхчасовой темноте он добрался до ничем не обитого гроба. К трупной вони Сверчкову не привыкать. «Черви и жужелицы теперь ласкают твои расползшиеся губы, дуралей», — прошептал он, осматривая умершего. Но тело оказалось целым, без единой огнестрельной раны. Значит, удавили или отравили. Значит, не было дуэли. Значит, права крестьянка Тоська…

От горя Алексей пошёл прочь, бросив разрытой могилу. Сапоги увязали уже чуть ли не по колено, и он буквально выдирал ноги из грязи. И вдруг услышал тихий, но необыкновенно приятный голос, который тянул песню без слов. Сверчков двинулся на звуки. Скоро почувствовал твёрдую почву и увидел чудную картину: посветлевшее небо, тронутое рассветом, чёрную гладь пруда, бледные, готовые исчезнуть луну и звёзды. По левую руку был грот. Скорее, искусственный, какие строят в поместьях для отдыха в прохладе. Он серых камней отделилась фигура в сером же плаще. Когда хрупкая незнакомка повернулась, Алексей охнул от восхищения.

Таких красавиц видывать ему ещё не приходилось. Набирающий силу рассвет словно с каждой секундой оживлял и напитывал красками алебастровое лицо с точёными чертами, придавал блеск огромным голубым глазам. Алексей потерял ощущение времени, места, забыл зачем он здесь находится. И о могиле своего товарища тоже забыл. Про горе своё забыл!

Красавица молвила:

— Я чувствую: вы друг Сергею. Но там, в доме, самозванка. Это я Елена Леонидовна Кочергина. Помогите мне… Больше некому.

Алексей раза три впустую попытался открыть рот, но наконец справился с собой и ответил:

— Так я и знал. Да, в доме самозванка, я вам верю. Сергей бы никогда не полюбил… такую ведьму. Он скорее бы принёс свою жизнь в дар вам.

Щёки красавицы запламенели, и она взмолилась:

— Помогите мне!..

Внезапно со стороны озера донёсся звук, нарушающий совершенную гармонию мира. Поганое бульканье вынесло на поверхность безмятежных вод едкий запах падали. Это всплыла туша коровы, наполовину обглоданная.

Алексей обернулся к настоящей Елене, желая заслонить от неё отвратительное зрелище. Но девушки уже не было. На песке валялся саржевый плащ. Сверчков поднял его как святыню, чуть не прижал к губам. Но от него разило такой же вонью, как и от коровы. Он просто занёс плащ в грот и положил на скамью. Потом отошёл подальше и вымыл у берега сапоги, отряхнул одежду. Посмеялся сам над собой: каким же он предстал перед девушкой — в грязи, с открытым ртом и лопатой в руке! И пошёл к себе во флигель, не забыв и её. Как чувствовал, что лопата ещё пригодится!

Алексей завалился спать, плюнув на всё и сунув лопату за кровать.

Открыл глаза только тогда, когда жаркое полдневное солнце осветило каждый дюйм флигеля. Ох ты, а ведь его временное жилище ранее обыскали! Ну-ну… Подозрения насчёт мошенницы возрастали снежным комом. А вот образ прекрасной девицы Кочергиной немного поблек, хотя развитие её отношений с Бычковым было вполне логичным: такую прелестницу он не мог обойти любовью и вниманием. Мог и завещать ей имение… А вот погибнуть от своей руки — ни за что! Скорее уж поубивать любовников одного за другим и пойти на каторгу. Шиш им обеим, ведьме и красотке, а не завещание! И никуда он завтра перед рассветом не пойдёт. А вот в шалаши пастухов сегодня отправится.

Сверчков забрёл на кухню спросить еды. Ему ответили, что его ждёт барыня. «Как бы не отравила», — подумал он. Мошенница сидела за столом перед пустыми тарелками. Она злорадно взглянула на Алексея, подозрения которого укрепились. И когда внесли блюда, он попросил горничную положить ему жаркого с того краю, с которого накладывали лжехозяйке. Однако еда была отменной. Он сказал, что хочет осмотреть окрестности, и мошенница обеспокоилась. Понятно, боится, что он уедет ранее, чем она успеет подстроить ему какую-нибудь гадость. Наверное, послала за десятским или сотским, чтобы обвинить его в краже. Впрочем, так и случилось, только Сверчков не учёл масштабов её подлости.

Ему привели коня с барской конюшни, и Алексей помчался в луга. Он заметил у пруда мужика с багром. Понятно, хозяйка кого-то точно ждёт, обглоданная скотина почти перед окнами может вызвать вопросы.

Тося и Матвей очень ему обрадовались, и крестьянка поведала странные вещи. Ещё сутки назад он бы не поверил в них.

В этих местах издревле было неспокойно, шалила нечисть. Народ берёгся, обряды соблюдал, но от нечистой силы не скроешься! Часто находили людей с синими пятнами на шее, говорили, что это навки их зацеловали до смерти. Но как только разъехались старшие сыновья барина, увезли младшего, в барском доме появилась крестница, которая днями отсиживалась в доме. Тогда же объявили, что пропала барыня. Баграми вытащили из пруда её объеденные останки. Приехал на разбирательство старший сын с женой и младенчиком. И что тут будешь делать, исчез из колясочки мальчик, прямо из-под носа у кормилицы. Невестка так кричала, кричала… Не вынесла горя и скрылась. Правда, её сразу стали искать в пруду, вытащили всего лишь с объеденными щеками и руками. Сын стал по ночам караулить с оружием, чтобы наконец убить ту тварь, которая сожрала его мать и жену. Но явился утром весь мокрый, с раной на шее. Умер, не сказав ни слова, на руках у отца. А потом пришёл черёд и среднего. Любой родственник, который приезжал к старику Бычкову, становился жертвой проклятого пруда. Барин хотел его засыпать, но командовать в имении стала крестница. Пруд расчистили, сделали грот-пещеру, и барин народ успокоил, что никакой твари в нём нет. Но как же нет, когда стали гибнуть люди в полях, лугах и лесу! А возле находили странные следы. Похоже, тварей стало несколько. Более года назад приехал с войны наследник. Допросил прислугу, отправил в Ардатов за становым приставом и жандармами. Кричал на станового, тыкал в лицо жандармам листами с записями отца. Выгнал крестницу, распустил прислугу, набрал новую. Но стали находить разрытые свежие могилы с обгрызенными телами. А на земле всё те же следы. Поначалу-то прислуга ещё разговаривала, от неё и узнали, что все ночи молодой наследник стал проводить на пруду. А ещё он велел мужикам забивать скот и по туше в день бросать в пруд, дескать, народ целее будет. Зимой туши клали в грот-пещеру. Перед светлым праздником Пасхи Христовой барин позвал мыть и чистить дом. Тося тоже ходила стирать. Вот она-то и видела, что над собой учинил молодой барин, она единственная из всех сохранила рассудок и могла рассказать, потому что с мужем уходила ближе к ночи домой.

— Это я велел Тоське рта не раскрывать, — заявил Матвей. — Она бы и не заговорила, кабы не доброта и честность вашего благородия. Никто этому не поверит. И я дивлюсь, что вы, ваше благородие, бабу слушаете.

Далее Тося не утаила и других событий. Тотчас в доме объявилась невеста барина, с которой он проводил ночи, и приехавшему становому предоставила бумаги, а также два гроба, в котором лежали поубивавшие друг дружку барин и мужчина.

Сверчков возвращался в имение, пытаясь извлечь из суеверий рациональное зерно. Одно было ясно: Сергей обнаружил истинного виновника всех бед в своих землях — какую-то тварь. Но справиться с нею не смог, стал защищать народ, утоляя её голод коровами, сброшенными в пруд. И жениться он явно не собирался. Стало быть, Сверчкову придётся иметь дело с двумя самозванками сразу — красавицей и мошенницей. Интуиция позволила ему обратить внимание на то, что одна вела себя как человек, стремившийся захватить имение, а вот другая… Пришла на пруд неизвестно откуда, непостижимым образом исчезла… очаровала его… Очень похоже, что он встретил какой-то мираж, а не девушку. И не мог правильно действовать из-за помрачения рассудка.

Алексей так погрузился в мысли, что не сразу увидел конную группу на дороге. В имение ехали четверо жандармов и становой, судя по мундиру и фуражке. Сверчков щёлкнул поводьями и догнал их. Все спешились, Алексей представился. Оказалось, что приказ отправиться в Бычковку служители закона получили… вчера вечером от земского исправника, причём он предупредил, что в ней будет находиться его товарищ. А поводом послужила… пропажа завещания! И это в то время, когда Сверчков ещё даже не имел плана его красть! В голове Алексея пронеслись мысли: то ли это заговор, то ли совпадение. Вполне возможно, что по запросу земского в Канцлярию его Императорского Величества всё-таки прибывает комиссия по расследованию. И тогда всё складывается логично: лжехозяйка спешит заявить о краже завещания, которое ранее заверено судом. Ей нечего будет предъявить для доказательств своих прав, кроме того, что многие документ видели и подтвердили его подлинность.

А если это заговор, то земский и лжеКочергина в одной связке. Тогда логично покушение на жизнь самого Алексея.

Он предложил становому сначала рассмотреть все бумаги в доме новой хозяйки. Бывает же такое, что сунут документ куда-нибудь и забудут. Становой прищурился на него, но было видно, что принял к сведению. Сверчков так поступил, потому что в эти минуты более доверял именно ему, чем своему товарищу земскому. Становой-то не мог знать, что Алексей едет в Бычковку.

Перед домом они увидели странную картину: бьющуюся на земле горничную, которая кричала, что твари вернулись; бледного до синевы слугу-дворецкого и трёх мужиков: одного в справной одежде, других в обычных латаных кафтанах. Понятно, хозяйка и за десятским со свидетелями послала.

Оказалось, что горничная по приказу барыни отправилась на кладбище положить цветы на могилы дуэлянтов. Одна из них была разрыта, а обглоданный покойник смердел под лучами солнца. Рядом были следы, которые всегда оставляли твари. Становой отправил жандарма на кладбище, все остальные вошли в дом к рыдающей мошеннице. Алексей понял, что её истерика вполне естественна: лжеКочергина потеряла контроль над происходящим.

Становой велел обыскать конторку, и жандармы выложили все документы на стол, диван и кресла. Один из них сказал:

— Вот искомая бумага!

Барыня бросилась было к ней, но её отстранил становой. Другие жандармы встали поближе к хозяйке, которая завизжала, указывая на Алексея:

— Это он! Он рылся в моей конторке, он переложил документы! Вор!

Алексей сказал:

— Конечно, я переложил. Но не украл, более того, кое-что добавил. Это письма Сергея ко мне. Старые-то, написанные его отцу, вы наверняка сожгли. А по этим можно сличить почерк.

И барыня забилась в руках жандармов.

Вошёл их товарищ. По его лицу стало понятно, что он обнаружил разрытую могилу. Становой сказал, что он тотчас повезёт документы в Арбатов, а лжебарыню оставит под домашним арестом и присмотром двух жандармов. Становой выглядел донельзя разгневанным, ведь он поверил мошеннице ранее и допустил беззаконие. Ей он велел уйти в свои покои на втором этаже и не покидать их.

Становой пригласил Сверчкова уехать в город вместе, но он отказался со словами: «Мне ещё непонятно, что за твари разгуливают по окрестностям».

Алесей прошёл во флигель отдохнуть и поразмышлять. Но стал засыпать от своих дум. «Вообще-то народные поверья советуют не дремать на закате солнца. Однако к чертям поверья!» — подумал он. Но, не успев смежить глаз, ощутил чьё-то присутствие во флигеле. Повернулся… Перед ним стояла красотка с пруда. Из голубых глаз лились слёзы, она протягивала к нему руки, а её уста шептали:

— Помогите мне… помогите!

Если честно, боевой офицер вновь оказался под влиянием чар. Но не потянулся к красавице, а лишь задал вопрос, тяжело ворочая языком:

— Чем… чем… я могу по… мочь…

Но слова Елены Леонидовны напомнили ему о печальной участи Сергея Бычкова:

— Умрём же вместе! В водах пруда смешается наша кровь… Мы вечно будем вместе…

Голос Сверчкова стал твёрже, в нём даже прозвучала ирония:

— А может, завещание прежде написать? Извольте… На чьё имя?

Красавица назвала его. Но из-за череды событий, чар девушки и от тяжести решения, которое Сверчков принял, он не смог его запомнить. О чём ему придётся долго сожалеть. А вот о том, что он собирается сделать, Алексей не сожалел. И, преодолевая одеревенение всего тела, вязкость воздуха, который душил, опустил руку за кровать, нашёл древко лопаты, вытащил её и саданул со всего маху девицу. Она упала, края юбок задрались, а из-под него… Торчали громадные ступни, похожие на лапы гуся, только украшенные здоровенными когтями, числом пять. Алексей рванул это существо за плечо, развернул лицом к себе… Вот это да!.. Такого он не ожидал! Как же сбежала барыня из-под охраны двух жандармов? Пожалуй, хватит ей гадить белому свету. И Сверчков несколько раз вонзил в тело кортик. Из ран потекла студенистая слизь вместо крови. Алексей брезгливо вытер кортик и более на лжебарыню не взглянул.

Он хотел было бежать к жандармам, но его взгляд упал на корзину с ядрами. Их он заказал на случай возможной погони, ибо грабежи на дорогах стали обыденностью. Одно уже сгодилось. Надо найти применение другим. Грот возле пруда запросто мог скрывать логово тварей. Ведь Тося говорила, что следы на месте останков были множественными. Сверчков прихватил спички, корзину с ядрами, ломик из хозяйственных построек и побежал к пруду.

Песок возле грота был испещрён лапами тварей. Алексей принялся выстукивать плиты пола, надеясь обнаружить пустоту. Но её не нашёл… Может, он зря потратил время? Твари могут затаиться где угодно. Сел на скамью перевести дух. А если… Он рванул скамью вверх, потянул и чуть не упал — так легко она откинулась. Обнаружился люк, в который было видно, что внизу шевелились чудовища самого тошнотворного вида. Они миг за мигом приобретали новый облик — буквально на глазах Алексея их складчатые морды становились пленительными, похожими на ту, которая под рассветными бледными звёздами назвалась Еленой Леонидовной.

Алексей не стал терять времени, поджёг фитиль одного ядра и кинул его вниз, потом другой, третий… Выбежать из грота успел, но под взрывами дрогнула и разлетелась каменная пещера. И вместо песка перед ним возникла сплошная чернота.

***

Второй месяц путешествия Сверчкова подходил к концу. Никакие его трудности, связанные с поломкой фаэтона, попытками ограбления не могли сравниться тяжестью с его мыслей. Он вновь и вновь возвращался к мыслям о событиях в Бычковке. Его спасли прибежавшие на взрыв жандармы, вытащили из превращавшихся в болото берегов пруда. Ведь его воды хлынули в развороченный грот, который прикрывал пещеры карстового происхождения. Конечно, он был серьёзно ранен остатками каменной кладки. Но для русского офицера никакие ранения — не конец боя, если действуют руки и ноги. Он оставил Бычковку, которая, наверное, теперь перешла под управление Опекунского совета; уехал прочь. Он наказал губителя семейства Бычковых и более ничего сделать не мог для погибшего друга. В Ардатов не заехал, хотя уже не думал о земском приставе плохо. Покушение на Алексея по дороге в имение точно подстроила мошенница, она и отдала приказ его убить. Значит, у неё были тайные соглядатаи в самом Петербурге, где многие знали о намерениях Сверчкова.

Вопрос о том, кем же была лжеКочергина, навсегда остался открытым. Она жила, как человек, казалась человеком, оставаясь плотоядной тварью, способной создавать иллюзии. И расплодила в Бычковке таких же. Они вряд ли имели что-то общее с героинями народных поверий — навками. В глубине души Алексея ворочался червячок сомнения: настоящая ли мошенница погибла от его рук. Если учесть, что эти существа имели способности к перевоплощению, то не был ли облик лжебарыни во флигеле очередной личиной? И точно ли лжеКочергина погибла от его руки?

Сверчков ехал по Московскому тракту, ведущему на Иркутск, минуя бесконечные обозы, вереницы каторжников, прочий люд, стекавшийся к губернскому городу. Вёрсты тяжёлой дороги были отмечены крестами по обе стороны дороги, печальными приметами чьей-то смерти. Золото полей перемежалось с чёрными от непогоды избами деревень, зеленью лесов и гигантскими просторами, где на много вёрст не было ни одной приметы человеческого жилья.

Тягучая дорожная тоска наполняла его душу, однако он чувствовал родство со всеми, кто встречался ему на дороге. По сути, он теперь сам изгнанник, государственный преступник. Сверчков оглянулся назад: за фаэтоном следовала телега, запряжённая пегой лошадью, в ней, в груде соломы сидела Тоська, держа поводья и то и дело оглядываясь на своего Мотю, закрытого тряпьём. Матвей занедужил в дороге, но решил не сдаваться и снова ускользнуть из лап смерти, как это он сделал ранее под Севастополем и в госпитале.

Он с женой встретил Сверчкова на дороге, когда тот спешно покидал Бычковку, и слёзно взмолился:

— Ваше благородие, возьмите нас с собой! Нет и не будет нам доли здесь! Уж не оставьте своей милостью, помогите!

— Ты готов нарушить закон и стать беглым крепостным? А меня заставить потворствовать преступлению? — спросил тогда Сверчков, готовый отказать Матвею.

Но потом подумал, что народ и без того разбежится, когда имение передадут Опекунскому совету. Да и давно поговаривали, что грядут скорые реформы, которые сотрясут все основы Российской империи. Стоит ли отталкивать просящего о милости героя войны?

Не менее важную роль в его решении сыграла пресловутая интуиция. Он вспомнил, как в Быковке решил спрятать лопату рядом с кроватью и не прогадал. Иначе бы козни лжебарыни продолжились. А может, и продолжаются…

— Я буду ждать вас на дороге за селом. Идите окольными путями, чтобы вас не заметили, — ответил Алексей.

Матвей и Тоська повалились ему в ноги, но Сверчков подобострастия терпеть не мог, поэтому стегнул лошадей. На первом же справном дворе он за золотой сторговал лошадёнку с телегой, сказал хозяину: «Если твоя скотинка не сдохнет, пока ты подгонишь её к трактиру, то я куплю». Когда в трактире он славно поел наваристых щей и окуней, томлённых в сметане, подъехал мужик на телеге.

— А вы, барин, из Бычковки? Что-то там шумно… на смертоубийство похоже… — спросил он, хитро прищуриваясь.

— Скажи своё имя, любезный. Я доложу своему знакомому, земскому уряднику, что ты интересовался, — ответил Алексей.

Мужичок втянул голову в плечи, отвесил поясной поклон и мелкими шагами заторопился прочь.

Сверчков, не зная, что выйдет из его затеи, вывел лошадку, пегую и в лишаях, на дорогу, стегнул кнутом. И животинка потопала вперёд. Алексей обогнал её на фаэтоне, и лядащая, исхудалая лошадка прибавила шагу.

Он остановился на обочине, встала и скотинка, оказавшаяся на диво умной. Сверчков покормил её из торбы овсом, и она покосилась на него глазом, как бы говорившим: «А ты ничего, не дерёшь кнутом кожу с боков, и овёс твой тоже хорош».

Сбоку, из леса, показались Тоська с Матвеем. Женщина тяжко дышала, по её лицу градом катился пот. Калека тоже пыхтел, но радостно улыбнулся барину. Крестьянка споро отстегнула ремни на культях мужа, поволокла его к телеге и вознамерилась поднять калеку. Сверчков лишь чуть помог, удивляясь её силище.

Матвей разлёгся в сене и сказал: «Благодать… Только давайте, ваше благородие, после лесной дороги свернём на просёлочную. Заночуем возле поля, а завтра с солнышком отправимся в путь».

Сверкунов кивнул. В самом деле, стоило отдохнуть перед дальним путём, заодно и встреч с кем-либо избежать. Просёлочная дорога оказалась неплохой, и вскоре они встали лагерем у леса. Тося метнулась с топором в лес, раздался стук и треск, и вот она уже появилась с охапкой хвороста для костерка. Из-под её широких, разбитых работой ладоней взметнулся язычок пламени. Костёр из сушняка быстро прогорел. Тося забралась в телегу, а её Мотя запросился к Сверчкову, который разлёгся у потухших угольев. «Для солдата мать сыра земля — лучшая постель», — сказал он, хотя Алексей заметил, что он не собирается спать.

Небо над лесом полыхнуло голубоватой зарницей, и над полем появился туман. Тяжёлая, плотная завеса потекла в ту сторону, с которой они приехали сюда. Матвей шумно выдохнул сквозь зубы: «Пронесло, кажись».

Алексей поднял голову:

— Что?

— Не спите, ваше благородие? Пронесло мимо беду, кажись.

— Какую беду, Матвей?

— А Бог её знает. Думаю, мы завтра увидим.

Сверчков решил не допытываться. Хочется калеке сидеть и караулить, пускай.

Однако утром, вернувшись на дорогу в Арданов, они увидели побоище: развороченный обоз из трёх телег, дохлых лошадей, исполосованных то ли неведомым оружием, то ли исполинскими когтями. И ни одного человека, только три шапки и один сапог, их которого торчала обломанная кость.

Тося закрестилась и завыла, Матвей уткнулся в рукав кафтана. А Сверчков задумался: то ли мчаться в город и сообщать в управу, то ли объехать Арданов стороной и дальше двинуться по тракту. Но прежде он решил прояснить один вопрос. Вытащил кортик и приставил его к горлу Матвея:

— А ну-ка признавайся, каналья! Откуда ты знал, что будет побоище? Его ведь не назовёшь делом рук человека. Кто прятался в тумане? Они ведь знали, что нас можно встретить на дороге. А нашли мирных крестьян и загубили их.

Из глаз калеки покатились мутные слёзы, но ответил он открыто:

— Так чуйка у меня такая. Завсегда вперёд знаю, откуда погибель идёт.

— А что ж ты в Севастополе не уберёгся? Почему в руки грабителей попал?

— Вы сами знаете, ваше благородие, что есть сила, которая велит идти навстречу погибели против всякой чуйки. Это приказ. Или нужда. Тоськин отец приказал ей меня в богадельню сдать в городе и вернуться за три дня. А я подзаработал и решил назад идти — пусть бы хоть из-за денег держал. Вот знаешь, что беда случится, а всё равно идёшь.

Более Алексей вопросов не задавал. Он поверил крестьянам и убедился в том, что они не только ему окажут помощь в путешествии, но и, возможно, станут ему более, чем спутниками. Он и сам был такой…

Только раз поинтересовался: что же это за работа такая, когда за день пять кредиток можно заработать, учитывая время пешего хода от Арбатова?

И Матвей поведал странную и чудную историю. Он долго стоял на рынке, предлагая работу столяра. Подошёл сморчок-старичок и сказал, что нужно из особого дерева сработать крест и гроб. Матвей согласился, не зная, что это за крест и гроб. На них должны быть выточены особые знаки, увидев которые, Матвей уже собрался было в богадельню. Но нужда есть нужда, и пришлось ему опоганить своё мастерство. Тоська помогала, как могла. Старичок расплатился, и они поспешили вернуться в срок.

Чуйка Матвея не раз выручала их. Особенно помогла Алексею, когда они уже миновали Урал. Подъезжая к огромному постоялому двору, заметили в холмах цыганский табор, очень пострадавший в дороге. Двор был добротный, с конюшнями, трактиром и отдельным строением для тех, кто намеревался подзадержаться. Алексей, хоть и сменил одежду на простонародную, хорошо заплатил за ночёвку и еду. В трактире было два зала: один для всякого люду, другой господский. Сверчков уселся за общий стол с Матвеем и Тоськой.

По залу прошёл шёпот, а потом и громкий разговор: все ждали появления Зары, старой цыганки, которая за целковый скажет, что было, а за два даст совет, как поступить в будущем. Сверчков по молодости вместе с другом Бычковым уже раз столкнулся с цыганами и стал считать их отъявленными ворами и мошенниками. Поэтому не прислушивался, ждал, когда подадут после супа жаркое. Вошла Зара, все затихли. Тут неожиданно к ней бросилась Тоська, вытащив из-за пазухи смятый до невозможности целковый, наверняка сэкономленный при закупках продуктов в дорогу, кои доверялись только ей, ибо крестьянка умела выгодно сторговаться. Матвей стукнул кулаком по столу и закричал на жену, но ничего поделать не смог: его отстёгнутую тележку Тоська поставила к двери.

Зара оттолкнула её руку с жалким рублём и сказала: «Путь твой будет долог и тяжек, но будет у тебя на старости жилище. И даже своего калеку не потеряешь до времени. Мне с барином поговорить нужно наедине». Все переглянулись: кто тут барин? Сверчков, нестриженный, с отпущенной бородой и в крестьянской одежде, почувствовал себя неуютно: а кому понравится, если твою хитрость раскроют? Он счёл, что кто-то из цыган мог разглядеть его фаэтон. Простой люд точно в таком экипаже в дорогу не отправится.

Что же, сидеть и отмалчиваться перед цыганской каргой? Достойно ли это русского офицера? Он теперь не безусый кадет, может за себя постоять. Алексей поднялся и вышел за дверь. Матвей взвыл вслед: «Не ходите, ваше благородие!»

Сверчков хотел поговорить в ограде двора, но Зара поманила его дальше. И он пошёл, ругая себя за подчинение старухе.

Из селения рядом донеслись звуки колокола. Цыганка вымолвила что-то невнятное: «Колокольный ман беду пророчит…» Алексей грубо её прервал:

— Говори, что хотела!

— Просить хочу вас, ваше благородие. Мой народ пострадал от заложных там, куда ты направляешься. Отомсти… Тогда в таборе вновь народятся младенцы. Верь мне, это последние слова в моей жизни, недаром ман на колокольне звонит.

— Встречу этих заложных и головы им сверну, — пообещал Сверчков, даже не зная кто это такие. — Но и ты мне скажи, что за твари те, кого я раньше встретил… Ты же всё знаешь?

— Злой человек может вступить в родство с нечистью… — только и успела сказать старуха.

Из её рта плеснула чёрная кровь, она согнулась и как-то быстро стала пятиться, как будто её тащили за локти прижатых к груди рук. За секунды она канула в темноту. Но и с Алексеем происходило что-то неладное. Он не мог шевельнуть рукой, вытащить кортик или достать из-за пазухи пистолет. Ему не удалось не только крикнуть, но и дышать. Холодный плотный воздух сдавил его тело.

Однако он услышал крик, и в ту же минуту всё пропало. Сверчков медленно повернулся, напрасно нащупывая кортик. Перед ним стояла Тоська с вилами, на концах которых болталась смердевшая мерзость.

— Не гневайтесь, барин… Мне Мотя сказал за вами идти.

И она швырнула вилы на землю.

Алексей решил вернуться в трактир, хотя ощущал близость холода и по-прежнему не мог нащупать рукоять кортика. Да и кто ему исчезнувшая цыганка? Он вообще не доверял этому народу.

Матвей встретил его радостным восклицанием. Калека действительно всей душой переживал за барина. Рядом с ним на столе лежали кортик и пистолет.

— Как здесь оказалось моё оружие?! — поразился Сверкунов.

— Так вы сами, ваше благородие, разоружились, когда выходили… Давайте уж сегодня заночуем не в комнатах, а в конюшне. Там всяко разно найдётся сено.

Алексей кивнул и стал есть жаркое, уже подёрнувшееся желтоватым жиром. Устраиваясь на ночлег в конюшне, он рассказал Матвею, что с ним произошло и обратился к Тосе:

— А кого или что ты видела рядом со мной? Во что втыкала вилы?

— Не знаю, тень видела высокую. Вроде человек, а вроде и нет. Простите, коли что не так, барин.

— Хорошая, ловкая у тебя жена, Матвей. Получше иного пехотинца. Не знаю, вернулся бы я, кабы не она. А скажи, Тося, кто такой колокольный ман?

Тося смутилась, за неё ответил Матвей:

— Он живёт на колокольнях, несмотря на то, что они — место святое. Колышет воздух, слышится звон. Тот, кто услышит, должен умереть. Иногда путников на смерть подманивает. Иногда пожар притягивает.

— Святые угодники! А кто ещё есть, кроме навок и этого мана? — спросил Сверчков, который ни в кадетстве, ни на службе суевериями не интересовался.

Врагом считал человека в мундире вражеской страны, а спасение видел в сабле, пулях, пушках да ещё в воинском искусстве и боевом товариществе. Однако последние события несколько покорёжили его прежние взгляды на мир.

— Заложные покойники есть, которые становятся упырями, шиликуны. Они могут под Рождество раскалёнными крючьями людей цеплять. Жердяй ещё есть, не ночью будь он помянут. Давайте лучше спать.

Тося зашептала молитвы, стала креститься, а Сверчков подумал, что рядом с этими людьми ещё спокойнее, чем на правильно выбранном и надёжно охраняемом бивуаке, то есть месте ночёвки армии на открытом месте.

Однако отдохнуть им не удалось. То и дело слышались крики, перед трактиром всю ночь жгли костёр. Коротко и резко разрывали ночную темноту выстрелы.

— Ну вот, я же говорил, что Жердяя к ночи поминать не след, — пробормотал Матвей и повернулся на другой бок.

— Да что он делает-то, этот Жердяй? В перестрелку вступает? — сердито спросил Сверчков.

— Куда ему… В окна заглядывает… — пробормотал, засыпая по новой калека.

В губернском городе, в Работной слободе, Сверкунов купил маленький домик с земельным наделом на имя Матвея и Тоси, прежде помотав нервы с фамилией. Калека был примаком, то есть вошедшим в семью жены, и свою фамилию утратил. А Тосю воспитывал неродной отец, своего она не помнила, потому что с детства её о нём не слышала.

— Как же ты в армии числился? — спросил удивлённый Сверчков.

— Так Стрелковым… по роду занятий. У нас ещё Стреляев, Стрелкин и Стрельцов были. А давайте я буду Алексеевым? За вашу милость и праведность.

Алесей согласился. Ему пришлось потратиться на новые документы для крестьян. Зато теперь он мог знать, что его люди обеспечены, если с ним вдруг что-то случится.

Много времени он провёл в присутственных местах, в разговорах с разным людом. Целью было как можно больше узнать об имении Монькино и его обитателях. Теперь он не мог рисковать и соваться в чёрт знает какое место. Ещё его настораживало сходство ситуации с Бычковкой. У Сверчкова так же, как и у Сергея, не осталось родни. Он так же приехал прямо с ратной службы и не был осведомлён о какой-то тётушке Агриппине Васильевне Семилуковой, которая вдруг воцарилась в его родовом имении. На слёзные просьбы явиться и сменить её в хозяйственных делах он внимания не обратил, они запросто могли быть приманкой. Следовало сначала разведать обстановку, а потом уже, как говорится, бросаться в воду головой.

Тося за долгую дорогу так соскучилась по работе, что сама предложила отправиться в Монькино и наняться прачкой. Под напором супругов Сверчков согласился на такую авантюру, сто раз повторив женщине, что её главная забота — подслушать, вызнать и донести. И хотя Тося была женщиной рослой, крепкого здоровья и недюжинной силы, Алесей боялся, что её роль могу раскрыть и чем-то навредить ей. Но крестьянка его успокоила: она поставит условием ежедневное возвращение домой. Монькино совсем недалеко, каких-то пять вёрст от слободы. Она ещё и не такие расстояния проходила, когда отчим гонял её в Ардатов наниматься подсобной на кухню.

Тося сходила в имение, и её взяли, положив небольшую подённую плату. Причём ушлая крестьянка договорилась и о работе для мужа — ремонтировать дверные косяки, рамы на зиму. Сказала, что барыню и барышень она не видела, а по словам дворни, они никуда не выезжали и никого не принимали. Чета Алексеевых отправилась в Монькино и запропала на три дня. Когда Сверчков уже кулаки сгрыз от волнения, вернулась к вечеру четвёртого.

Тося, став работницей, а не нахлебницей, начала вдруг покрикивать на мужа, отчитала самого барина: почему четыре дня на рынок не ходил, горячее себе не готовил, питался калачом и сладким чаем? Даже в разговор полезла вперёд Матвея, который наградил её гневными взглядами, но смолчал.

Из её слов Сверчков понял, что имение обширное, но запущенное до крайности. Крестьяне работают лениво, урожай сам-три, что означало всего лишь в три раза больше посеянного. В доме грязь и пыль, хозяйки из своих покоев носа не кажут, в горенке, верхней нежилой части дома, груды грязного белья. Причём простыни и наволочки все в пятнах и тёмных вонючих крошках. Тося всё перетрясла во дворе, перекипятила в чанах с щёлоком, прополоскала в реке, ещё и вальком, изогнутой толстой палкой с ручкой, прошлась по господскому белью. А потом Матвею помогала, снимала рамы, измеряла косяки, исцарапанные когтями и словно отгрызенные зубами. За работой наблюдал управляющий, старичок-сморчок, чесал нос, но ни слова не говорил. Этот управляющий занимает на первом этаже обширные покои.

Матвей добавил, что южная часть земель заболочена, образовалось даже озерцо в топких берегах. При этих словах калеки Алексей было вздрогнул, но сдержался. Всё очень походило на Бычковку. Далее Матвей поделился своими наблюдениями: крестьяне и их подворья выглядят нищими скорее из-за лени, и кладбище маленькое, не похоже, что люди часто мрут. Но воздух в Монькино сырой и нездоровый. Прислуга в доме молчаливая и напуганная, слова лишнего не скажет. А управляющий ему кого-то напомнил. И сада, сада-то нет! Вместо яблонь — деревья с густой кроной, а плоды терпкие, мелкие и кислые, даже после Яблочного Спаса противно в рот взять. Черёмух, рябин полным-полно, но все они осыпаются.

Сверчков напомнил ему, что здесь северный край и изобилия средней полосы империи ждать не нужно.

Алексей сделал выводы: его имение точно во власти кого-то, близкого к нечисти, и ему точно нужно вооружиться. Ядра, увы, закончились уже после Красноярска. Нужно бы посетить архивы, но в крестьянской одежде туда не явишься. Да и требуется документы предъявить. А это значит, что ему следует раскрыться. И какой-нибудь соглядатай может донести в имение о его интересе. И Сверчков сказал, что завтра все отправляются в Монькино вместе, но делают вид, что друг с другом не знакомы.

Алесей выехал на многострадальном фаэтоне в половине восьмого утра. Воздух пах заморозками, обочь дороги сжатые поля щетинились стернёй, сплошь покрытой капельками росы. Над первой деревенькой его владений поднимались в хмурое небо дымы, но подворья были безлюдны. Таким же безлюдным показался и барский дом с небольшой аллеей рябин. От елей, которые и в детстве Алексея уже были колоссальными, не осталось и пеньков. Словом, никаких чувств, кроме настороженности, родовое гнездо Сверчковых у Алексея не вызвало.

На настойчивый и громкий стук дверного бронзового молоточка, который не чистили уж лет десять, не менее, вышел не дворецкий, а управляющий. Старичок-сморчок, как и описал его Матвей, в потёртом сюртуке, в брюках, которые прикрывали башмаки. Его мохнатые брови взлетели вверх, и он охнул:

— Барин!.. Алексей Павлович!.. Добро пожаловать…

Алексей отметил, что этого типа он в имении не видел, прежний управляющий был весёлым толстяком, каждый вечер распивавшим с отцом графинчик рябиновки. Откуда ж сморчку известно, что офицер в мундире — молодой барин?

Старик назвался Семилуковым Аверьяном, мужем почившей тётушкиной сестры. И тут-то пожалел Алексей, что напрочь забыл имя, названное лжекрасавицей в Бычковке. Одно вспомнил: оно точно было мужским.

— Не изволите ли-с… — начал Аверьян, но Сверчков распорядился:

— Не изволю. Откройте отцовский кабинет, если он заперт. Если не заперт, ответите за бесхозяйственность. В девять и двенадцать подадите горячий кофе. Обедать буду только в присутствии госпожи Семилуковой и её племянниц. И да… После обеда жду приходно-расходные книги по дому, отчёт за несколько лет, пока вы здесь управляющий, о величине урожая, движении крепостных душ, сколько их на оброке, сколько на барщине. Не забудьте указать количество беглых. Особо выделите семьи, в которых есть живые и погибшие участники Крымской войны.

Кабинет оказался запертым, Аверьян еле справился дрожавшими руками с ключом, который был знаком Алексею с детства. Повернув его головку, можно было открыть любое из помещений в доме.

Первым делом Алексей отыскал толстый альбом, обтянутый расползающимся лиловым бархатом, в котором более двухсот лет велись записи о рождениях и смертях рода Сверчковых. Он был спрятан в сиденье кресла, в котором обычно сидел барин, и знать о нём могли только родные люди — матушка, братья и сёстры. Алексей нашёл вписанное его отцом, причём перед смертью почерк старика сильно изменился, видимо, от мозгового удара, унёсшего его в могилу. Действительно, в одной нисходящей боковой ветке рода была указана фамилия Семилуковых. Но она прерывалась со смертью брата и сестры — Аверьяна Васильевича и Агриппины Васильевны! И случилось это пятьдесят лет назад! Там же, под откидным сиденьем, обнаружились те матушкины украшения, которые она не успела раздарить дочерям, а также банковские билеты.

Сверчков задумался, стараясь унять гнев и найти наиболее подходящий способ избавиться от самозванцев. До Бычковки он бы взял всех за шиворот и выкинул на улицу. Но неизвестно, на что способен этот Аверьян. И Алексей решил притвориться, признав тётушку роднёй и место, занимаемое ею в именье, законным. Хотя ясно, что самозванцы хотят избавиться от законного наследника. При любом удобном случае он обратится в губернское отделение полиции с бумагами, привезёт жандармов. Разумеется, если его не прикончат раньше.

Когда бледная, робкая и вместе с тем какая-то сонная горничная принесла ему кофе, он попросил позвать Аверьяна. Тот явился не скоро, с кипой бумаг и конторских книг выше его носа.

— Вот-с… как просили-с… Только раньше… — заискивающе сказал управляющий.

Его лицо покраснело от натуги, сразу было видно, что он не силён физически.

Алексей сдержанно похвалил его старание и предложил выпить кофе вместе.

— Благодарю-с покорно… Берегусь, кофе не пью, за вашим папенькой ухаживал, — попытался отговориться Аверьян, но Алексей соврал не краснея, что все врачи советуют пить кофе для лучшего кровообращения и тонуса сердца, а всё остальное — вздор.

И указал управляющему на диван со столиком перед ним. Сам отхлебнул кофе только после того, как Аверьян пригубил его. Напиток был так себе… Но от того, что Алексей нашёл в бумагах, его собственное сердце пустилось вскачь, как от полуштофа лучшего колумбийского кофе. Оказывается, при жесточайшей экономии на всём, странном распоряжении прибылью, когда любая копейка отправлялась в банк, управляющий сколотил неплохое состояние! И получается, что Алесей теперь богат. Да, наследника нужно непременно убить…

— Я думал, честный управляющий имением в Российской империи — это миф, — сказал Алексей. — Теперь вижу, что ошибался. Только не понимаю двух вещей: почему после смерти отца доходы с имения не посылались мне и, если дела идут хорошо, зачем тётушка призывала меня в письме?

— Не мог-с без завещания вашего батюшки-с, — сказал управляющий, рожа которого была красна. — Они не успели-с… А про письмо я не знал.

Видимо, и в самом деле склонен к мозговому удару, потому что руки и обвисшие щёки затряслись. А может, тётушка тайно отправила письмо именно потому, что он держит её под контролем с неизвестными намерениями? Да какая, к чертям, тётушка! Они оба неизвестно кто. И завещание наверняка уничтожено.

— Жду тётушку с племянницами к обеду, — сказал Алексей властно и холодно.

— Они-с немного нездоровы-с, — начал управляющий, но Сверчков его перебил:

— Тогда я сам пройду к тётушке!

Аверьян поклонился и, пятясь, как перед османским султаном, вышел.

Алексей стал работать с бумагами, прислушиваясь к суете по всему дому. До него донёсся громогласный голос Тоси: она спорила с какой-то женщиной, что занавеси и портьеры нужно снять и вытрясти, иначе она обратится не к управляющему, а самому новому барину: в доме темно, как в бане или овине. Алексей догадался, что Тося, хотя и распоясалась, конечно, но даёт ему какой-то знак.

Сверчков вышел и увидел, видимо, старшую горничную, которая была рассержена поведением прачки. Тося обратилась к нему. Сверчков по-барски негодующе сказал, что все тряпки с окон снять, позвать баб из деревни и стёкла помыть. Потом сурово посмотрел на Тосю и спросил:

— Ты, горластая, на стол подать умеешь?

Тося поклонилась, потом кивнула.

— Назначаешься горничной! — велел Алексей.

Старшая тоже поклонилась, но куда-то выбежала.

— Что случилось? — спросил Сверчков шёпотом.

Тося только выпучила глаза и раскрыла рот, чтобы рассказать нечто из ряда вон выходящее, но вошёл управляющий, ещё более растерянный, чем в кабинете. Он попросил не снимать портьеры в столовой и у барыни с барышнями. Алексей распорядился:

— В столовой непременно снять, а у барыни — как ей угодно.

В два часа Сверчков вошёл в столовую, бросил взгляд на сервированный стол. Однако Агриппины Васильевны всё не было. Прошло не менее, чем полчаса, прежде чем распахнулись двери, и управляющий возвестил:

— Барыня Агриппина Васильевна с племянницами!

«Господи, этот хмырь Аверьян и за дворецкого, и за мажордома! Надеюсь, он не будет лакеем при мне!» — подумал Алексей.

Он встал, чтобы приветствовать дам и схватился за спинку стула, чувствуя, как у него пошла кругом голова.
В столовую вошли деревянной походкой три чучела, иначе и не скажешь о женщинах в нелепейших нарядах наполеоновского времени, с причёсками с буклями, да ещё и завитыми чёлками, спускающимися на глаза. Их руки были в длинных перчатках, шеи обмотаны газовыми косынками, а лица сплошь покрыты белилами. Тётушка поклонилась и что-то просипела, барышни еле справились с реверансом. Аверьян усадил их за стол и встал рядом. Сверчков сказал ему, что он свободен, и управляющий, нервно оглядываясь, вышел.

— Как поживаете, тётушка? — спросил ошарашенный Алексей.

Старушенция только кивнула и вдруг… вытащила из-под парика записку, подвинула её по столу к Сверчкову. Барышни тупо глядели перед собой.

Вошла Тося в наряде, который был ей невозможно мал, выставила перед барином закуски и его любимое блюдо — жареную рыбу. Судя по её распаренным щекам, она успела пошустрить и на кухне. Старшая горничная следом поставила перед женщинами высокие судки с каким-то варевом, тёмным и неприятным. Девицы неловко взяли ложки и стали есть воняющий тухлятиной суп. То и дело с их стороны раздавались булькающие звуки.

Сверчков понял, что разговора не дождётся, и накинулся на вкусную рыбу. Тося подливала ему в бокал из бутылки не вино, а воду с цитрусом. Хорошо, что он успел по походной привычке быстро набить желудок, потому что внезапно у одной из девиц пища хлынула изо рта. Горничная увела её, потом буквально вытащила из-за стола другую, объяснив:

— Оне-с больны…

Старуха повернула к Алексею шею, и он увидел её глаза — до невозможности тусклые, со зрачком, который имел вытянутую и перекошенную форму. Увы, боевой офицер знал, что это означает…

«Ну вот, довелось поесть вместе с трупом… Что дальше?» — подумал он.

Старуха, как бы подтверждая его мысли, положила на столе нож и ложку в виде креста, но тут же сдвинула, потому что вошёл Аверьян и увёл её, несмотря на лёгкое сопротивление.

— Барыня плохо себя чувствуют-с, — сказал он.

Алексею пришлось сделать усилие и съесть десерт из сбитых сливок с вишнями в сиропе, чтобы не вызвать подозрений и показать, что он принял всё это представление за чистую монету.

Переодеваясь для прогулки, он развернул записку. «Отпустите, больше нет мочи» — вот и всё, что в ней было написано. Это была загадка. Над ней Сверчков и размышлял, шагая по боковой аллее сада к тому месту, где стояла часовенка, возведённая ещё его прадедом, и находились захоронения родственников. Он не сумел облегчить себе душу слезами у надгробий матушки и отца, но дал обет очистить родовое имение от самозванцев, узнать о судьбе братьев и сестёр.

Подул ветер, и на камень полетели капли дождя, словно бы родители плакали о тех, кому они дали жизнь. Уходя, Сверчков заметил простые плиты без надписи. Их точно не было в те годы, когда он ребёнком бегал с братьями в этом тихом месте упокоения.

Алексей зашёл в мастерские, где Матвей, сидя на свежесколоченном высоком стуле у стола, тщательно зачищал новую раму и что-то объяснял трём мужикам. Они бросились ему в ноги. Барин поприветствовал их и сказал:

— Вот что, ребята. Вы мне нужны. Возьмите-ка ломики, мы с вами прогуляемся до часовни. Нужно поднять плиты без надписи.

Мужики зароптали: «Как можно, барин… грех это великий».

Сверчков возразил:

— Нет, не грех. Три ямы точно будут пусты. А в четвёртой находится незаложный покойник. Но он погребён по всем правилам, кроме места, поэтому не поднимется. А если нет, то мы его деревом к землице пригвоздим. Это святое дело, правое. За работу хорошо заплачу.

Мужики взяли два ломика, лопаты, топор и вышли за Сверчковым, который буквально чувствовал на спине взгляд Матвея.

— А скажите, ребята, был ли управляющий в отъезде в начале лета? — спросил Алексей.

Мужики ответили, что сразу после посевной он отъезжал ненадолго, они не знают куда.

— Приезжал ли сюда цыганский табор? — снова спросил барин у мужиков, которые мрачнели всё больше и больше, приближаясь к часовне.

Они заговорили, перебивая друг друга. Да, приезжал. Из города их власти прогнали по распоряжению губернатора, так они здесь остановились. Но цыганки всё равно в город ходили плясать и гадать на базаре, цыганы свистульки детям продавали, бабам — платки, а мужикам — кривые ножи, страсть какие острые. Ещё провидица у них была, Зарой звали, всё с мужиками ругалась. Но однажды поднялся ураган, деревню не тронул, а табор разметал. У цыган все младенцы померли, они сами еле ноги унесли.

Мужики вместе с барином, налегая на ломики, сдвинули первую плиту.

— Тю… покойника-то нет, — сказал один мужик. — нельзя ямину пустую плитой накрывать, не к добру это.

— Думаю, она скоро понадобится, — ответил чудаковатый барин, на которого крестьяне поглядывали с большим неодобрением.

И только в четвёртой оказались останки с колом в позвоночнике, отделёнными головой, руками и ногами.

— А эту пока прикроем, — велел Сверчков.

Он дал мужикам по целковому и отпустил в деревню.

Алексей ещё раз заглянул к Матвею и спросил:

— Узнал управляющего?

Тёмные глаза калеки сверкнули, и он кивнул.

— А что присоветуешь?

Матвей пожал плечами и ответил:

— Что тут сказать? Одно только, что мы с Тосей рядом с вами будем до самой смерти, Алексей Павлович.

Сверчков прошёл в дом. За кухней, в людской половине был переполох. И Алексей догадался, что там случилось. Он прошёл в крыло, где находились комнаты управляющего, открыл без стука дверь, ибо хозяин имеет право войти куда ему будет угодно.

Помещение, заставленное шкафами с книгами и свитками бумаг, было ярко освещено свечами, Аверьян что-то писал с великим усердием. Увидев барина, вскочил в великой растерянности. Его глаза были красны и воспалены. Алексей увидел крытый ковром низкий длинный ящик, поставил на него ногу и пристально поглядел на управляющего.

— Что угодно, барин? — спросил тот обречённо, но и с вызовом тоже.

— Мне угодно, чтобы ответил на вопросы. Можешь только говорить «да» и «нет». Ты жил в губернском городе со своей сестрой и её воспитанницами, так?

— Откуда вы знаете?

— Из записей моего отца, которые ты не нашёл, потому что не догадался, где они хранились. Так что скажешь?

— Да…

— А потом началась эпидемия оспы. И твоя сестра с девицами скончалась?

— Да…

— А ты уцелел, потому что, скорее всего, знался с колдуном. Или даже так: тоже помер, но колдун тебя поднял, вдохнул в твоё тело жизнь. И ты выкрал трупы из могил, упросил колдуна поднять и покойниц. Ты любил сестру, а она любила воспитанниц. Думаю, на кладбище города можно найти пустой склеп с пустыми же гробами. Ты отправился в имение отца, сказал ему, что сведения о вашей с сестрой смерти ложные, и напросился переждать эпидемию вдали от скопища людей. Отец принял родственников, ведь дети разъехались, ему было одиноко без моей умершей матушки. Так?

— Да…

С каждым словом Алексея лицо Аверьяна менялось от удивления к ярости. Он явно не ожидал столь быстрого разоблачения.

— А потом бездушные неживые тела стали портиться. И ты снова призвал колдуна, ведь мой отец уже о чём-то догадывался. Колдуна ты убил, захоронил по всем правилам. А вот силой его не овладел. Отца точно ты свёл в могилу. Недавно приезжал табор, в котором была провидица. Она-то догадалась, что рядом находятся неупокоенные мёртвые люди, ругалась с цыганами, просила уехать. И ты второй раз погубил свою сестру и воспитанниц, заставив — не знаю как — разметать табор и убить их младенцев. Ты понимал, что твои грехи приведут тебя к ужасному концу. Сделал ямы и плиты для сестры и девиц, чтобы скрыть их там, когда они рассыплются. А себя защитил специальным гробом с заклятиями. Уверен, что ты находился в нём ночами для поддержания сил. Но ты не учёл, что сестра при жизни не была связана с колдовством и сохранила если не чувства, то ум. Она ранее написала мне письмо, которое тайком отправила горничная. И сейчас переполох на людской половине — это её смерть и твоя месть за то, что она ухаживала за несчастными и помогала им.

Агриппина Васильевна сегодня дала мне знак, что не хочет больше быть рядом с тобой, не хочет становиться землёй при белом свете. Она хочет упокоения. Всё так?

Аверьян молчал. Его лицо искажалось всё более и более. Потом он вспыхнул до багреца во всю рожу и заорал:

— Я перенял силу колдуна, поэтому и убил его. Это я расправился с табором! Я узнал калеку, которого зря отпустил, когда ездил за советом и с просьбой убить тебя! А теперь ты у меня в руках!

— Да не может быть! — весело сказал Алексей, хотя ему на самом деле было страшно.

Он схватил в охапку свитки, поджёг свечой, вскричал:

— Смотри, как пылает твоя магия! Неужто ты сильней огня?

И тут же откинул ковёр с крышкой, уронил в гроб горящую бумагу, причём сильно обжёг руку. Аверьян завизжал подобно свинье, которую режут. Сверчков бросил в огонь ещё несколько книг с сухими, ломкими страницами, не обращая внимание на боль. Управляющий почернел лицом и стал корчиться, будто огонь пожирал не бумагу и гроб, а его самого. Алексей не стал ждать, бросился к слабосильному Аверьяну, двинул его кулаком в нос, схватил за волосы и вытащил в коридор. Сказал сбежавшимся людям:

— Вяжите его, пока держу!

Управляющего повязали, и Алесей по темноте поволок его к часовне. Он крикнул людям, чтобы с ломиками шли за ним. Аверьяна он столкнул в могилу колдуна, и люди задвинули плиту.

Сверчков ожидал увидеть пылавший дом, но гроб успели потушить, а его остатки выбросили на улицу. На столе Алексей нашёл завещание, написанное якобы им самим, и лист, на котором управляющий упражнялся в подделке его подписи.

На этом извращённые похороны не закончились. Прибежала Тося и сказала, что в покоях барыни и барышень беда. Люди, взволнованные всей чертовщиной, толпой ринулись наверх. В кроватях в ночных рубашках и чепцах лежали скелеты и обсыпавшийся прах. Его перенесли на простынях в оставшиеся могилы.

Дворовые люди, освободившиеся из-под власти самозванца, которого боялись и ненавидели, сказали, что они готовы выступить в защиту нового барина. Он их успокоил тем, что все Семилуковы давно мертвы для мира и Бога.

Алексей сразу стал возводить на самом высоком месте имения церковь, чтобы народ не ходил в город за пять вёрст. Он велел ухаживать за маленьким кладбищем у часовни, говоря, что барыня и девицы всего лишь были страдалицами, а Аверьян — заблудшим глупцом. И покойные не вредили живым, страшные суеверия не тревожили народ.

Никто не знал, что Аверьян являлся иногда Алексею и слёзно умолял захоронить его отдельно от колдуна, дескать, нет ему от него покоя. Сверчков спокойно поворачивался к призраку спиной и, сказав: «Что посеешь, то и пожнёшь», — продолжал спать.