Посмертная молитва

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ:

ДАННОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ЯВЛЯЕТСЯ ХУДОЖЕСТВЕННЫМ ВЫМЫСЛОМ. ВСЕ ПЕРСОНАЖИ, СОБЫТИЯ И ДИАЛОГИ СОЗДАНЫ В РАМКАХ АВТОРСКОГО ЗАМЫСЛА.

АВТОР С УВАЖЕНИЕМ ОТНОСИТСЯ К ЛЮБЫМ РЕЛИГИОЗНЫМ УБЕЖДЕНИЯМ И НЕ СТАВИТ ЦЕЛЬЮ ОСКОРБИТЬ ЧУВСТВА ВЕРУЮЩИХ.

ВЫСКАЗЫВАНИЯ ПЕРСОНАЖЕЙ ОТРАЖАЮТ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ИХ ЛИЧНЫЕ ВЗГЛЯДЫ И НЕ СОВПАДАЮТ С ПОЗИЦИЕЙ АВТОРА

ПРИЯТНОГО ЧТЕНИЯ!



Посмертная молитва

В ужасных историях должно быть ужасно всё. Например, кровь на потолке или множество расчленёнки, страх, что заставляет сидеть в оцепенении, и шёпот, тихий, скрипучий шёпот, заставляющий постоянно оглядываться по сторонам. Всепоглощающий мрак, дождь и тёмная обстановка – это всё классическая атрибутика жуткой истории.

Но в тот день не было дождя, не было туч и мрака, светило палящее солнце и стояла невыносимая жара, даже слабый ветер ни разу не коснулся кожи.

Мы с ребятами шли в церковь, в предвкушении, что нас встретит весёлый звон колоколов и песенные мотивы, доносящиеся из стен храма. Воскресное служение было частью нашего быта. Посёлок был маленьким, и церковь включала в себя одновременно несколько религиозных конфессий, хоть это и противоречило всем законам Священного Писания, и особые приверженцы своей веры часто грешили на нашу церковь, называя её нечестивой или сектантской.

Это был особенный день, мы ждали приезда епископа из города. Новое лицо, с заслуженным саном, вызывало интерес у всех, кто жил в нашей маленькой деревне. И какое счастье, что его визит выпал на Великий праздник Солнцестояния!

– Должно быть, он очень добрый и отзывчивый! – хихикнула Далида, когда мы шли через кукурузные поля.

– Какая разница? Он ведь едет с процессией монахинь через весь округ. Намного же интереснее узнать, как много сёл и городов они уже посетили! – тут же подметил Морти.

– Ха-ха, да ладно вам, неужели вы не думали, как много сестёр приедет с ним. Мне вот очень любопытно посмотреть на его спутниц! – разгорячённо добавил Азазель.

– Ну ты и грешник, Азазель! – Парень толкнул его в плечо, и мы засмеялись.

– Хель, а ты что скажешь на этот счёт? Какими представляешь наших гостей? – Далида взяла меня под руку и, наклонив голову, посмотрела мне в глаза.

– Я… – я очень предвкушала эту службу, было ощущение, что она будет особенной, и я почти не задумывалась о самих служителях церкви, – наверное, они очень благочестивые и милосердные.

– А как думаешь, пастор – красавчик? Он женат? – девушка лукаво улыбнулась, мечтательно отводя взгляд куда-то в небо, а я покраснела.

– Мне думается, он красив душой, – отмахнулась я, стараясь не пускать развратные и грешные мысли, которые успели поселиться в воображении друзей, в свою голову.

Мы подходили к нашей маленькой деревянной церкви, которая стояла у озера Вирсель. Духота, что зависла в воздухе, уже изрядно давила в виски, лучи палящего солнца припекали нам головы, а пот струился по нашим спинам рекой.

– Жду не дождусь купания! – оживлённо произнёс Морти, а мы его поддержали.

Я немного переживала за наших гостей и задавалась вопросом: «Как же процессия добралась в такую жару?»

Тем временем мы ступили на порог нашей немного обветшалой церкви, которую привыкли называть вторым домом. Внутри всё было как всегда: светлые стены с росписями, приятная энергетика, тусклый свет от кандил и знакомые добродушные лица прихожан.

– Ещё пара минут, – нетерпеливо пропела мне на ухо Далида. Я кивнула, выказывая тот же интерес.

Голова немного кружилась, но я постаралась не обращать на это внимания, ведь такое яркое ясное солнце в праздник было прекрасным знаком.

– Смотри сколько монашек, – шёпотом восхитился Азазель, обращаясь к Морти, когда те начали выходить в своих рясах.

Запах эфирных масел немного дурманил, да и воздух в церкви казался жарче, чем на улице; огромные толпищи прихожан дышали друг другу в затылок, а сёстры принялись петь, точно волшебные феи. Их хор сразу начал с воспевания усопших, мы молча крестились и кланялись на каждую «Амба» и «Воистину», но пастор так и не вышел к нам.

То ли в моём самочувствии было дело, то ли в служении, но эта служба начала немного меня напрягать, хотя я не решалась рассказать об этом друзьям, боялась их осуждения. Поклонение никогда не смело начинаться без священника, это шло вразрез с общепринятыми нормами, и, что самое странное, бо́льшая часть псалмов были на тему смерти, словно мы стояли на похоронах. И, похоже, это были наши похороны, потому что в этой невыносимой духоте, давке, дурманящем запахе свечей и ладана, казалось, мы варились в котле, казалось, сама церковь в тот день превратилась в настоящий Ад.

Наконец к нам вышел епископ. Мужчина лет тридцати, он был дьявольски красив и ухожен. В глазах плыло, и мне начало казаться, что все мои мысли от лукавого. Я поспешила опустить веки, пока все окружающие неотрывно внимали речам гостя и безбожно глазели на его очарование. Его выход был одновременно как самым радостным, так и самым грустным событием в тот миг. Монахини замолкли, и мне словно стало немного легче, хоть и дышать, казалось, уже нечем – запахи пота и свечей смешались в один, и он не просто дурманил, а душил меня. Впился мёртвой хваткой в мою глотку и вытягивал из меня всякое желание радоваться воскресной службе. Я посмотрела на друзей – они держались, как оловянные солдатики. Мне начало казаться, что я провинилась перед Богом и он меня наказывает за то, что, будучи грешницей, я зашла в Его обитель.

Тихо, про себя, я принялась замаливать свои грехи, в надежде, что мне станет чуточку легче.

Священник зачитал приветственную молитву, освятил принесённые дары: хлеб, вино и воду.

– Бог гневается на вашу грязную кровь, – вдруг сказал он, хор сладостно пропел «Вои-и-истину», а мы – прихожане – вдруг оказались в животном оцепенении. Сердце пропустило один глухой удар: что может быть страшнее для религиозного человека, чем узнать, что Всевышний отвернулся от него?

Со стороны раздался грохот, его сопроводил женский визг. Все обернулись на шум, многие перекрестились. Кара – девушка из нашего посёлка – потеряла сознание и мёртвой тушей упала на деревянный пол.

«Бог гневается на нашу грязную кровь», – эхом послышались перешёптывания. Храм был полон религиозников, но никто не решался помочь Каре, в страхе, что её обморок – это знак Божий.

– Кровь нужно очистить, подходите к алтарю, – громовым голосом произнёс священник, размахивая дымящимся кадилом. И люди бездумно потянулись к нему, как путники в пустыне к желанной воде.

– Далида, надо ей помочь! – шёпотом пролепетала я, дёрнув подругу за локоть.

– Ты не слышала? Нам нужно очиститься, и тогда всё будет хорошо, – наивно отвечала она. Голова раскалывалась, становилось сложно отличать правильное от неправильного. Я кивнула, игнорируя одну из заветных заповедей: «Помогай ближнему своему». Не уверена, что я вообще могла думать здраво в этот миг.

Девушки в рясах принялись напевать:

Егда знамение явися во мраце,

Огнь призванный свершися во гласе.

Кровь яко печать души,

Даждь реченное – приди да услыши.

Епископ просил подходить к нему по очереди и представляться.

– Азазель.

– Неужто тебя назвали в честь демона смерти? – священник слегка нахмурился и уставился на Азазеля немигающим взглядом.

Тот молча кивнул.

Все жители нашего посёлка носили имена-обереги. Мы были очень суеверны, поэтому желали уберечься от злых духов. Если человек носил имя, означающее смерть, считалось, что именно она должна обойти его стороной, но пастору такая уловка показалась чем-то богохульственным и чрезмерно фривольным. Как люди, носящие имена смерти, демонов и другой нечисти, имеют право ходить в церковь? Как мы смеем веровать в Бога, если имена наши от дьявола?

– Грязные! Все вы грязные! – Он принялся интенсивнее махать кадилом, причитая молитву очищения. – Руку!

Он грубо дёрнул Азазеля за руку и притянул к себе.

– От имени вам уже не отмыться, но огонь, молитвы и кровь очистят ваши души от дурного влияния! – Он взял небольшой кинжал с алтаря и полоснул ладонь нашего друга. Все в испуге смотрели на священника, но никто не смел шелохнуться, за ним было Слово Божие.

Лицо Азазеля исказилось от боли, глаза превратились в гусениц – так сильно он зажмурился; ртом он глотал воздух не в силах крикнуть, не в силах понять происходящее.

Пастор крепко сжимал руку моего друга, капли крови стекали с ладони и падали в чашу на алтаре. Священник обводил безумным взглядом каждого из нас, чёрные зрачки будто заволокли всю радужку его глаз, и в них совсем не осталось света.

– Ты! – Он кинжалом указал на Далиду. – Неси свечу.

Я перевела взгляд на подругу; у той затряслись руки, и она, неотрывно смотря на ладонь Азазеля, попятилась назад.

– Быстро! – громогласно сказал священник. – Вы подрываете устои веры, обманываете Бога, несёте грех!

Монахини засуетились, и некоторые из них принесли несколько лампадок к алтарю, отчего у меня защипало в глазах. Лампадки служат для вечного света веры, освещения пути для усопших, чаще всего их ставят на могилы во время поминальных служб. Неужели алтарь – наша могила? Почему все бездействуют? Голова продолжает раскалываться, воздуха будто совсем не осталось, а церковь больше не была похожа на безопасное убежище.

Я поймала себя на мысли, что надо бежать; на воздух, на волю, спасаться, но прихожане стояли как вкопанные. Между ними почти невозможно было пробиться, да и как я могла бросить друзей?

«Думай!» – говорила себе я.

Люди боялись, и я даже понимала чего. Они боялись не смерти, они боялись его возвращения.

По легенде, наша община проклята. Дети умирали, достигая четырнадцати лет. Это продолжалось около века, пока наши предки не придумали называть детей именами-оберегами. Дети не просто умирали, они сходили с ума, лепетали про злой рок, про демона Азраэля, сжигали себя на костре, вскрывали вены и бросались с обрыва, чтобы подарить демону свои души. Молодые пары боялись заводить детей, старики всё время плакали, а новые люди объезжали наш посёлок стороной. И каждый житель тогда ударился в веру. Церковь была всего одна, а религий несколько, и люди посещали святыню по очереди, дабы отвадить от себя проклятье.

И вот мы все здесь, как сельди в бочке. Человек, что приехал к нам, был готов нести веру всем и проводить службу даже в такой «сектантской» церкви, как наша. А ведь приезжих у нас давно уже не было.

Ледяной пот стекал по моей спине. Далида неуверенными шагами двигалась в сторону священника, прикрывая ладонью огонь от свечи, опасаясь, что та погаснет. Она остановилась в шаге от алтаря. Пламя дрожало, словно живое. Оно тянулось к раненой ладони Азазеля, будто кровь была манящим керосином для него.

– Ближе, – мягко сказал епископ. Его голос больше не гремел – он стал ласковым, почти отеческим. – Не бойся огня, дитя. Огонь – это любовь Господня.

Он взял свечу из рук Далиды. Она не сопротивлялась.

– Как имя твоё? – спросил он, не глядя на неё, поглощённый трепыханием пламени.

– Д… Да… Далида, – одними губами на выдохе прошептала она.

Священник улыбнулся. Улыбка была холодной и, я бы сказала, омерзительной. В ней не было ни милости, ни утешения – лишь тихий, натянутый приговор, обнажающий безразличие, скрытое за сводом догматов.

– «Женщина ночи». – Усмехнувшись, пастор похлопал её по плечу и отвернулся к чаше, продолжая разговор с девушкой, но уже себе под нос: – Бедное-бедное дитя. Мы искупим твои грехи.

Он резко опустил свечу, капля воска полетела в чашу с кровью. Пламя коснулось окровавленной ладони Азазеля. Далида отшатнулась, но не побежала, а стояла будто загипнотизированная.

Я так сильно хотела закричать в истерике, что грудь свело судорогой. Кровь юноши вспыхнула, почернела, зашипела и начала двигаться, стекать по алтарю, образуя символы, которых я не знала, но которые почему-то узнавала.

– Нет! Нет! Нет! – Накопившиеся эмоции разом вырвались наружу, горячие слёзы хлынули из глаз, когда символы начали складываться в единую картину. – Это не очищение… это… это… Это жертвоприношение! – как ошпаренная выкрикнула я и отпрянула в ужасе.

Епископ медленно поднял свои длинные чёрные ресницы и встретился со мной взглядом.

– Ты умна, Хель. – Меня парализовало, когда я услышала своё имя из его уст. Я не могла говорить, дышать, двигаться, словно меня окатили ледяной водой. – Всегда были те, кто понимал раньше остальных. Таких он забирает первыми.

Монахини вновь запели, но теперь это была не песнь — это был плач. Слова ломались, путались, и среди них я отчётливо различила строки из нашего Откровения:

И было позволено вдохнуть жизнь в образ чудовища,

чтобы он обрёл голос и волю к деянию…

Пол под моими ногами дрогнул. Я услышала треск, но звук шёл не от половиц. Я подумала, так трескается святыня, когда в неё входит нечто чужое.

Кара, лежавшая без сознания посреди комнаты, дёрнулась. Стан её выгнулся, словно что-то внутри неё пыталось выбраться наружу. Глаза распахнулись – чёрные, пустые, без белков.

– Он возвращается, – хором произнесли прихожане. Я задрожала от рокота их голосов, которые объединились в один. Цепляясь взглядом за лица людей, я растерянно крутила головой, чувствуя, как меня прошибает озноб. В эту секунду мне начало казаться, что все они – один, единый организм.

«Легион», – вдруг подумалось мне. Безвольные марионетки в руках чудовища в длинной рясе. Вопрос оставался один – «Почему я не с ними?»

Епископ тщеславно раскинул руки в стороны, словно это было его представление, его час славы.

– Век страха окончен. Вы больше не будете прятаться за именами-оберегами. Не будете обманывать смерть.

Он наклонился к Азазелю, шепча почти нежно:

– Ты носил имя ангела смерти, чтобы отогнать его. А надо было – принять.

Алтарь раскрылся, а под ним была пропасть, уходящая в недра тьмы, туда, где по идее должен быть Ад. Я замотала головой, не веря своим глазам. Это не может быть правдой! Мы в святыне, в нашем доме, в нашем убежище!

«Это не правда», – повторяла про себя я, качая головой из стороны в сторону.

– Азраэль принимает дар, – воодушевлённо щебечет священник. – А я всего лишь его голос.

Я абсолютно потеряла грань между реальностью и наваждением. Голова кружилась. У меня больше не было времени думать. Я бросилась вперёд и схватила Азазеля за здоровую руку.

– Закрой глаза! – закричала я изо всех сил. – Не смотри вниз!

Он медленно перевёл взгляд на меня с немым вопросом в глазах.

– Что с тобой? – Азазель прищурился, будто изучал моё поведение и не понимал, что так сильно пугает меня.

Церковь завыла. Послышался давящий протяжный удар колокола. Грудь сдавило, словно на неё положили камень. Я сделала вдох – воздух не доходил до лёгких, оседал где-то в горле, горячий, вязкий, пропитанный ладаном. Люди вокруг начали покачиваться. Сначала едва заметно, как колосья в поле, а потом – всё сильнее. Кто-то опустился на колени, кто-то уткнулся лбом в скамью, шепча молитвы, которые больше походили на бред.

Ставни – все до одной – заперты. Толпа. Жара. Пламя лампад. Кадило раз за разом рассекает воздух. Кислорода просто не хватает, чтобы мыслить рационально, чтобы увидеть происходящее таким, какое оно есть.

– Это не знамение… – хрипло выдохнула я, но мой голос утонул в очередном пении монахинь. Губы мои потрескались, во рту наступила настоящая засуха, язык еле поворачивался, прилипнув к нёбу. Пение стало громче, настойчивее, как будто они боялись, что, если замолчат – всё рассыплется. Партесное многоголосие давило на виски, рвало сознание в клочья.

С ужасом я наблюдала, как толпища прихожан редела на глазах – они падали и больше не поднимались. Не как грешники, поражённые карой, а как тряпичные куклы, как тела, у которых закончились силы. Они ударялись головой об пол, женщина рядом со мной вдруг начала смеяться – глухо, надрывно, прижимая ладони к своему лицу, будто собиралась содрать с него кожу. Не успев это сделать, она тут же обмякла, опустившись на пол. И среди этого хаоса епископ всё ещё стоял у алтаря.

Я повернула голову обратно к своему другу. Глаза Азазеля были полузакрыты, дыхание рваное. Кровь из ладони давно перестала капать – она засохла, стянув кожу тёмной коркой.

А что, если все эти годы проклятие не приходило извне? Демон не уносил детей из деревни? А мы сами приносили себя в жертву: страху, вере без милосердия, ожиданию кары?

Мне не хотелось умирать и не хотелось, чтобы умирали мои близкие…

В этот момент взгляд зацепился за двери, будто за свет в конце тоннеля, за наш единственный шанс вырваться из лап приезжего садиста. Времени не оставалось – нужно было действовать.

Люди преграждали путь – бессознательные, тяжёлые, горячие тела. Я толкала их, царапала, спотыкалась и протискивалась, чувствуя, как темнеет в глазах. Каждый шаг отдавался болью в груди. Мир сужался до узкого выхода, до спасительной ручки, за которую нужно было успеть схватиться.

– Откройте… – наивно хрипела я, не зная, к кому обращаюсь. – Пожалуйста…

Я врезалась плечом в дверь раз. Второй. С третьего удара засов поддался.

Когда дверь распахнулась, воздух не хлынул внутрь – он не успел. Пламя лампад взвилось первым. Огонь взял своё раньше, чем кислород. Он потянулся вверх, к балкам, к сухому дереву, за десятилетия напитавшемуся ладаном и воском. Церковь застонала, будто живое существо, – треск был глухим, нутряным, как ломающиеся кости. Но пастор не отступил. Он стоял у алтаря, словно прибитый к месту, и его голос не дрогнул, не сбился. Слова молитвы стали резче, короче, что значило только одно – он завершал свой обряд.

– Приими кровь сию, яко печать обета моего. Да вознесётся дым, яко свидетель веры, юже аз принесох Ти. Огнем сим разверзи ми врата, да дух мой пройдёт сквозь пламень и станет пред Престолом Твоим.

Несколько сестёр опустились на колени у алтаря и начали биться лбами об пол, оставляя тёмные пятна от копоти и пота. Азазель к этому времени совсем обмяк, и пастор позволил ему упасть – как ненужной оболочке.

В тот же миг Морти шагнул вперёд сам.

Никто его не звал, и разрешения он не спрашивал. Его лицо было странно спокойным, даже умиротворённым, будто он наконец понял что-то, что ускользало от нас всех. В этой духоте, в дыму, среди криков и песнопений он выглядел так, словно пришёл к назначенному часу.

– Морти… – выдохнула я, но он не обернулся.

Пастор впервые посмотрел на прихожан с явным интересом.

– Вот и ты, – сказал он с улыбкой. – Твоё имя не пряталось. Его не нужно очищать.

Морти кивнул.

– Мать говорила, – произнёс он глухо, – что, если меня назвали так, значит, смерть меня не тронет.

Священник тихо рассмеялся.

– Люди всегда путают знаки. Думают, что имя – это защита. А имя – это приглашение.

Морти опустился на колени у алтаря сам. Его движения были медленными, точными, почти торжественными. Он протянул руки ладонями вверх – как на причастии, как на казни.

– Я готов, – сказал он просто.

Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги. Во мне бурлило животное желание закричать, но сил на это не было.

Священник окунул кинжал в чашу с вином и кровью Азазеля, сделал три тяжёлых шага в сторону моего друга. Лезвие вновь сверкнуло в воздухе. На этот раз пастор не резал – он пронзил. Лезвие вошло под ключицу, аккуратно, выверенно, будто так и должно быть. Морти дёрнулся, но не закричал. Его рот открылся, из него вырвался только хрип – и запах крови смешался с ладаном окончательно, без остатка. Кровь Морти лилась не на алтарь – она стекала на пол, между досок, впитываясь в дерево. И мне показалось, что пол пьёт. Огонь постепенно разрастался и переходил на тряпки, которыми завешивали окна, но никому до этого уже не было дела. Под потолком клубился и скапливался чёрный дым, некоторые начали кашлять, но всё ещё слушали «священника».

– Смерть названа! – воскликнул он. – Теперь он услышит.

Морти поднял на меня голову. Его глаза были стеклянными, но в них мелькнуло что-то живое – страх или осознание, я так и не поняла.

– Хель… – прошептал он. – Не дай…

Он не договорил. Тело обмякло, голова бессильно упала на грудь.

В тот же миг Кара застонала, стены затрещали, а воздух в храме стал густым, как вода. Дым почти завладел храмом, давно пришла пора выводить людей на воздух, но я не могла пошевелиться и оторвать взгляда от тела Морти. Меня вдруг начало трясти, я упала на колени, и всё происходящее вокруг стало таким незначительным, речи зверя в рясе (я решила теперь так его называть) стали для меня приглушённым фоном.

– Вы ждали его сто лет, – он обращался к толпе уже полуживых прихожан. – И вот он здесь. Не во плоти, не в имени – а в вере вашей.

Он медленно обвёл взглядом прихожан, будто пересчитывал нас.

– Вы думаете, что вас пощадили, – сказал он негромко. – Думаете, если огонь однажды прошёл мимо, значит, Господь забыл?

Он усмехнулся и покачал головой.

– Содом и Гоморра тоже молились. Тоже считали себя избранными. Они растили детей, строили дома, приносили жертвы – и верили, что кара касается кого угодно, только не их.

Монахини выдержали это место песнопения особенно протяжно, будто растягивали время.

– Но грех не исчезает, – продолжал он. – Он передаётся по крови. По роду. По дыханию. И когда пламя не сходит с небес – его приходится разжигать снизу.

Зверь в рясе опустил голову к Морти.

– Некоторые из вас носят память о гибели даже в имени, – он затих на секунду, но лишь для того, чтобы продолжить свою тираду с большим обвинением. – Вы живёте у воды, что не принимает жизни. Вы называете её озером, но она помнит соль и пепел. Помнит тела, что не были погребены, – его голос стал тихим, почти доверительным. – Рядом с Содомом тоже когда-то было море. И оно стало последним, что увидели те, кто считал себя праведным. С тех пор вода умеет хранить грех лучше, чем земля.

Одна часть монахинь, что ещё стояла на ногах, закачалась в такт пению, как сухая трава на ветру. Другая продолжала зверски биться головой об пол так, что со лбов уже стекала кровь.

– Он больше не посылает ангелов, – сказал зверь, вытаскивая кинжал из безжизненного тела моего друга. – Он оставляет свидетелей. Тех, кто видит. Тех, кто запоминает. Тех, кто потом рассказывает, как всё было.

Его взгляд скользнул по толпе и на мгновение задержался на мне.

– А огонь… – он улыбнулся, – огонь делает остальное.

Кара застонала. Её тело выгнулось, словно невидимая рука потянула её вверх. По моей спине побежали мурашки, но ватное тело не давало сигнал мозгу «бей или беги», мной овладел ступор. Дым ел глаза. Жар сводил мышцы. Мысли путались. Когда пламя охватило край алтаря, уголки губ «священника» вновь поползли вверх, но это уже походило больше на оскал, чем на улыбку. Он поднял руки – не в мольбе, а в благословении – и шагнул назад, в огонь.

Крыша обрушилась почти сразу. И в глазах моих потемнело. Наступление темноты сопровождал звук трескающейся и падающей балки.

***

Первое, что я увидела, когда открыла глаза, – бегающие люди с вёдрами, из которых выплёскивалась вода на дорогу. Я услышала надрывный плач детей где-то в стороне, крики женщин у лежащих клубков обожжённой плоти. Затем увидела представителей властей, что приехали и вытаскивали тела полуживых прихожан из церкви. Они же делали какие-то отметки в своих документах, измеряя шагами каждый сантиметр храма внутри и снаружи.

Медленно опираясь на руки, я пытаюсь встать, унимая дрожь в коленях и придерживая голову, такую тяжёлую, словно в неё залили медь. Делаю несколько неуверенных шагов, пока не замечаю, что иду босой.

«Где моя обувь?» – Я заворожённо разглядываю пальцы на своих ногах и трещины на ступнях, словно впервые их вижу. Потом поворачиваюсь к зданию, которое мы прежде называли святыней, и вижу лишь обугленное нечто, скорбный скелет, чьи кости почернели и превратились из устойчивого каркаса в острые зубья. Огонь не пощадил ничего; оно и хорошо – после всего пережитого богохульства в стенах храма место уже не было святым, его безжалостно осквернили «террористы», приехавшие из города под видом церковной процессии.

В окружающей меня суете долго стоять непринуждённо у меня не получилось. Люди обходили меня, задевали, но ни один не остановился и не посмотрел в глаза. Мужчина с ведром воды пошёл буквально на таран, без попытки оттолкнуть – он задел меня плечом. От неожиданности я отскочила в сторону, но, к своему удивлению, толчка не почувствовала, мужчина просто прошёл, как будто сквозь меня. Я посмотрела ему вслед, но он не обернулся, не извинился и не нагрубил.

«Странно. Спешит?» – Я посмотрела по сторонам, потом на свои дрожащие руки. Всё казалось каким-то неестественным, ненастоящим, будто я пребывала в мыльном пузыре, который вот-вот лопнет.

Но потом я увидела её. Далида сидела прямо на земле, у кромки вытоптанной травы, где ещё не ступали люди с вёдрами или документами. На ней было простое светлое платье. Мокрая ткань облепила тело, которое больше напоминало спичку, подол почернел, по швам расползлись чёрно-белые разводы. Волосы, всегда аккуратно заплетённые, рассыпались – густые, тёмные, они прилипли к вискам и щекам, в прядях застряла зола. Лицо казалось старше, чем утром: под глазами появились синие мешки, ресницы слиплись, губы потрескались и побелели. Её руки дрожали. Пальцы, тонкие и обычно уверенные, теперь бесцельно перебирали край платья. Взгляд был пустым, она смотрела вдаль, куда-то за озеро, за горизонт, в глазах застряли капли слёз, которые она забыла сморгнуть.

– Дали… – не веря своим глазам, я обращаюсь к ней как можно осторожнее, словно боюсь спугнуть зверька в лесу. Она не шелохнулась.

– Далида, – громче и твёрже сказала я, заходя в поле её зрения, но она продолжала меня игнорировать.

В это же время рядом с ней опустился мужчина в форменной куртке. Он что-то спросил, мягко, участливо. Она медленно повернула голову к нему, и губы её зашевелились. Я не прислушивалась к словам, так как очень внимательно следила за её жестами. Она почти не смотрела на него, была отрешённой и безучастной, голос звучал тихо, будто из неё выкачали всю жизнь, а тело выдавало скованность. Как только они закончили, мужчина поднялся, и я, не успев отступить, шагнула прямо в его грудь. Он не отшатнулся, не сбился с шага, даже не нахмурился. Только Далида вдруг резко вдохнула и отпрянула назад, словно её коснулся холодный ветер.

Её глаза расширились. Она огляделась, на мгновение мне показалось, что она всё-таки очнулась и видит меня. Что вот сейчас её взгляд остановится, зацепится и узнает меня. Но она лишь обняла себя за плечи и задрожала сильнее.

– Здесь кто-то был? – спросил мужчина, обернувшись.

Она помедлила. И покачала головой. С камнем на сердце я сделала шаг назад и вдруг спиной наткнулась на чью-то грудь.

– Осторожнее, – сказал знакомый голос.

Я обернулась. Морти стоял рядом, глядя на Далиду так же пристально, как и я. Его лицо было спокойным, но в глазах появилось выражение, которого раньше в них не было; не было той детской дерзости или привычного смеха, его обуздала какая-то тихая ясность.

– Морти! – радостно воскликнула я и схватила его за запястье обеими руками. Он немного нахмурился, но отдёргивать руку не стал.

– Она нас не видит?

– Нет.

– Но почему?

– Призраков мало кто видит, – парень тяжело вздохнул и одним движением руки взъерошил волосы на затылке.

Слова застряли в горле. Я открывала рот, чтобы задать очередной вопрос, но теряла в нём смысл от осознания, что теперь мы – лишь тени самих себя, бесплотные духи, и после каждой попытки я лишь безмолвно вдыхала воздух ртом, как рыба, выброшенная на сушу.

Вокруг продолжали бегать с носилками. Кто-то плакал. Кто-то спорил, размахивая бумагами. Я слышала обрывки фраз: «перегрев», «закрытые ставни», «слишком много людей внутри», «отравление дымом», «паника». Слова складывались в объяснение – простое, земное, почти скучное. Никто не произносил имени, которое так часто звучало в церкви.

– Ты это тоже видел? – В очередной раз глубоко вдохнув, я решилась продолжить диалог.

Взгляд Морти забегал по траве, будто там был спрятан ответ на мой вопрос. Он посмотрел на церковь (вернее, на то, что от неё осталось), лицо его осунулось, и парень поджал губы перед тем, как ответить.

– Я видел, как люди падали. Видел, как огонь пошёл по шторам, как кто-то закричал, что нечем дышать. Как безумец в рясе полоснул ножом Азазеля. Я видел беспомощных прихожан, которые не могли пойти против своей веры, даже если всё вокруг выглядело неправильным.

Глаза его стали стеклянными и заблестели; весь ужас, пережитый нами несколько часов назад, образами возник в памяти. Морти медленно перевёл взгляд на меня.

– А ты? Ты правда видела то, о чём кричала?

Я вспомнила страшные символы, кровь, ползущую по полу, словно она змея, и бездонную пропасть под разверзшимся алтарём. И вместе с тем – жар, который давил на виски, воздух, который становился густым, как мёд, и пение, не прекращавшееся ни на секунду.

– Я…

Я не могла даже найти в себе смелость, чтобы рассказать, что я видела. Если Морти видел просто людей, жаркое пламя и безумного священника, то что тогда виделось мне? И почему мне это виделось? Глаза вдруг защипало от травмирующих воспоминаний, и я шмыгнула носом.

Морти кивнул, будто понял, что я пока не готова отвечать на его вопрос. Он положил ладонь мне на спину, где-то между лопаток, и успокаивающе погладил.

– Скажи, – сглатывая ком в горле, я повернула голову к другу.

Он тепло и с интересом посмотрел на меня.

– Что?

– А что ты хотел сказать?

Парень насупил брови, выражая непонимание, и я продолжила.

– Тогда. В церкви. Ты начал… и не договорил.

– А-а-а, – тень от улыбки пробежала по лицу парня, но не задержалась на нём, – я сказал «не дай…», – он замолк, вспоминая тот миг. А я в нетерпении перебила его.

– Не дай что?

Морти опустил взгляд на свои ладони, словно пытался вспомнить ощущение веса, которого больше не было.

– Я хотел сказать «не дай им сделать из этого чудо». – Слова прозвучали просто, почти буднично.

«Чудо», – эхом отозвалось у меня в груди. Я почувствовала, как внутри что-то сжимается от любопытства: «Получилось ли у меня?» – но вместе с тем мурашки бегали по моей коже; я была в ужасе, что сама чуть не сделала из этого чудо.

– Ты понял? – едва слышно пролепетала я, чувствуя, как сводит живот.

– Когда стало трудно дышать? – Он едва заметно усмехнулся. – Да, конечно. Голова ужасно кружилась от той духоты, в которой мы все находились, как стадо овец. Я помню, как Кара ударилась об пол, а потом в конвульсиях задыхалась от недостатка кислорода. Как Азазель пытался ухватиться хоть за что-то взглядом, чтобы спастись, ещё до того, как ты коснулась его руки. Страх и беспомощность на лицах людей говорили о большем, чем тирада так называемого «священника».

Он посмотрел на меня.

– Ты кричала про жертвоприношение, а я видел закрытые ставни.

Я отвела глаза, почувствовав себя наивной дурочкой. Наверное, мы видели одно и то же, но почему-то мой мозг дорисовал страшную картину.

– Тогда почему ты вышел вперёд? – в сердцах спрашивала я. – Почему опустился на колени? Почему позволил себя убить? – Слеза скатилась по моей щеке на последнем вопросе, а Морти не торопился отвечать. Он внимательно рассматривал раненых и убитых горем людей, выражая сочувствие взглядом, который те не могли даже заметить.

– Потому что все уже были на коленях, – наконец произнёс он. – Только не перед алтарём.

Морти посмотрел на Далиду, и я сделала то же самое. На плечи девушке опустилось серое армейское одеяло. Какая-то женщина осторожно придерживала её за локоть, а с другой стороны небезразличный мужчина подавал стакан воды. Она дрожащими руками поднесла стакан к губам, вода плескалась и стекала по подбородку, оставляя чистые дорожки на закопчённой коже.

Её потрескавшиеся губы шевелились – она что-то объясняла. В этот раз я попыталась вслушаться.

– …жара… все вдруг… – донеслось до меня обрывками. – Он кричал, что нечем дышать… потом дым… – Так и не сумев сформулировать предложение, она громко, надрывисто зарыдала, будто из неё вырвали душу.

Мне хотелось подбежать, обнять её, но я не могла, и это причиняло мне невыносимую боль. Я была вынуждена смотреть, как она страдает, без возможности поддержать.

– Я подумал… если я подойду ближе, если отвлеку его на себя, у кого-то появится шанс выбраться, – продолжил Морти.

– То есть у меня?

В этот раз он посмотрел прямо на меня и насмешливо улыбнулся, потрепав по волосам.

– Ты всегда бежала первой, Хель. Даже когда не понимала, от чего, – с блеском в глазах сказал он, явно вспоминая наше общее детство и наши игры, будь то прятки или догонялки. – Я хотел, чтобы ты не поверила. Ни в огонь с небес, ни в возвращение демона, ни в то, что всё это было предначертано.

Он сделал паузу.

– Поэтому я пытался сказать: «Не дай им снова ждать чуда: ни страшного, ни спасительного».

Я аккуратно толкнула друга в плечо, бубня под нос что-то вроде «да ну тебя». Морти был самым умным в нашей компании; хотя он не был старше нас, всегда казалось, что он прожил уже очень долго, многое видел, узнал, но в эту секунду мне стало прямо не по себе от его серьёзности. Он засмеялся – чисто, звонко, по-детски. В нашей ситуации это могло бы выглядеть неуместно и неэтично по отношению к пострадавшим, но они нас не видели, и кто больше пострадавший тогда? Мы или они? Я тайком ещё раз взглянула на друга, лицо его было спокойным и светлым, таким же умиротворённым, как и в тот момент перед алтарём.

– Ты не боялся?

– Боялся. Но не смерти, – он слегка пожал плечами. – Страшнее было понимать, что через сто лет люди снова соберутся в жару, закроют ставни и будут ждать знака.

– Да… ты прав, – только и смогла сказать я.

Он сделал шаг ближе к руинам. Я – за ним.

Копоть, гарь и пыль – вот что осталось от нашего убежища, от нашего дома и пристанища. Подойдя ближе к берегу озера, мы уже не могли увидеть свои отражения в его водах, но запах сырости чувствовали так, будто ещё живы.

– Есть ещё такие, как мы? Те, кто остался?

Парень посмотрел на меня с прищуром.

– Ты, наверное, хочешь узнать, видел ли я Азазеля?

– Нет! То есть да! И это тоже.

Морти медленно повернул голову к пепелищу. Несколько мужчин как раз выносили ещё одно тело, накрытое брезентом. Ткань приподнялась от ветра всего на миг, но я увидела обугленную ладонь. Чёрную. С трещиной поперёк. Холодок пробежал по моей спине. Я замерла.

– Он не рядом с нами, – спокойно сказал Морти.

Я оглянулась. За спинами людей, дальше, где дым ещё стелился по траве, стояли размытые силуэты. Я различила Кару. Ещё двоих из прихожан. Их очертания были тонкими, как пар над водой. Они медленно отступали к озеру, будто туда их тянуло что-то тихое и неизбежное.

Но Азазеля среди них не было.

– Значит… – начала я.

– Значит, не все задерживаются, – голос Морти не был ни печальным, ни утешающим. Просто констатирующим.

– А мы?

Он смотрел на озеро.

– Ты всегда стояла на границе, – произнёс он тихо. – Даже когда мы были детьми. Помнишь, как говорили, что твоё имя – не для живых и не для мёртвых? Между теми и другими.

Я молча кивнула.

– А моё имя никто даже не пытался толковать, – продолжил Морти. – Все делали вид, что это просто звук. Хотя смысл лежал на поверхности.

Он слегка усмехнулся. В этой усмешке было что-то горькое и печальное.

Я смотрела на обугленные балки и пыталась вспомнить, в какой момент всё стало слишком ярким, безумным и громким. В какой момент мы подвели нашу веру и себя?

– Морти, – снова позвала я.

– М-м?

– Если он не возвращался… если всё было иначе… тогда зачем всё это было?

Морти долго молчал, но я и не ждала ответа. Возможно, его знает только Всевышний. И мне придётся потратить много времени, чтобы найти его самой. Я воспользуюсь им, чтобы искупить свои грехи и грехи нашей деревни. Попробую стать хорошей легендой для неё.

– Может, – сказал Морти наконец, вырывая меня из размышлений, – иногда людям нужен демон, чтобы объяснить собственный страх.

***

В ужасной истории должно быть ужасно всё. В нашем случае это были убийственная жара, бесконечное женское партесное пение, что лилось рекой из уст монахинь, дурманящий запах ладана, слёзы грешников и жгучее пламя, охватившее маленькую деревянную церковь у берега озера Вирсель.