Посмертник 2. Поединок

декабрь 1942, Сталинград

— Переправа только ночью. — Воентехник, пожилой, усатый, потёр красные от мороза ладони. — Простреливается всё. А у нас тут и без того… полярная навигация.

Порошин только кивнул, не отрывая взгляда от белёсо-серой широченной Волги — ледяная шуга тянулась меж заснеженных берегов плотно, точно конвейерная лента. И слышно её было издалека. Движущийся всей массой лёд грохотал не хуже гружёного товарного состава.

Воентехник, ведавший причальной службой, с досадой сплюнул.

— Когда ж она встанет уже, а? Лёд нормальный нужен — во, а она всё течёт и течёт, бес её забери! Ни на катере, ни на лодке не пробиться — видали? На той стороне народ уже каждый патрон считает, каждый кусок хлебушка, табаку каждую щепотку… Курить будете?

Порошин покачал головой:

— Не курю.

Воентехник бросил беглый взгляд на порошинские петлицы — на латунную новенькую эмблему — и от комментария удержался. Торопливо закурил, грея ладони дымом.

Бледный закат над Волгой тонул в сиреневых лентах облаков — нежных, будто шёлковых. Другой берег, тёмный, искорёженный, изрытый войной, лежал словно бы прямо под этими тонкими облаками. Шумел над степью ветер. Грохотал идущий по реке лёд.

— Затишье, — пробормотал воентехник. — Они по расписанию стреляют, немцы, одно слово! Часы проверять можно. Ну, пойдёте в рейс, так они сверх нормы вам снарядов могут отсыпать. Сейчас-то, в окружении, пореже бьют, но всё же бьют… Броник пойдёт. Погрузка скоро уже. Броник-то старый, едва дышит…

— Я ему машину заговорю, — неожиданно для себя пообещал Порошин.

— Да эту машину сто раз заговаривали, она на одних заговорах только и держится! Износилась вовсе.

— Всё равно не помешает.

— Главное, заклятья не попутайте, - хмыкнул воентехник, вновь кидая на собеседника осторожный взгляд. Папироса у него догорела почти до пальцев, и он часто её перехватывал. — А то вместо отладки того… упокоите.

— Как обычный маг я тоже могу работать. — Порошин улыбнулся. К шуточкам в свой адрес он ещё не привык, но знал, что они будут.

Желтоватый закат отблёскивал на новеньких латунных эмблемах. Нечасто они встречаются: череп на фоне скрещенных меча и факела. Маша такие же носила — а теперь и он…

За рекой бухнуло раз, другой. Стихло. И вновь — зимний закат над степью, ветер, грохот льдин.

— Ну, пора грузиться, вон и подводы подошли! — Воентехник с сожалением пульнул в сторону Волги крохотный окурок. Небось и яблоки так же ест, невольно подумал Порошин, что и огрызка не остаётся. — Что ж, ожидайте посадки… товарищ посмертник. Удачи вам.

Машину, однако, заговорить не вышло. «Броник» — дряхлый, но ещё бодрый бронекатер, глухо стучащий двигателем у причала — принял на борт груз боеприпасов, сухпайков, принял военврача и медсестру — забирать раненых обратным рейсом, и Порошина. Но едва капитан катера, бывалый на вид речник, увидел порошинские черепа на эмблемах, так едва не вытолкал его на берег. К машине, естественно, и близко не подпустил бы — хорошо, вообще перевёз.

«Мы и так в каждый рейс идём как в последний… под обстрелом, через лёд… а тут ещё и он!»

К этому Порошин тоже ещё не привык — но тоже знал, что так будет. Посмертники на фронте пользовались самой дурной славой. Плохая примета, коль посмертник в часть заедет да задержится, или даже просто — мимо пройдёт. Смерть на войне всегда рядом, непредсказуема, бесстрастна, безжалостна — никогда не знаешь, то ли шальной осколок живот распорет, то ли пуля в висок ударит, то ли под бомбёжку угодишь. А маги-посмертники работали с этой стихией — работали тесно, ежедневно, почти были ею.

Разве можно винить людей за эту неприязнь?

Но Порошин подозревал, что так до конца к ней не привыкнет.

По большому счёту, конечно, следовало бы заговаривать не двигатель, а весь катер. Да его и заговаривали когда-то — Порошин, прислушавшись, различил остатки заклятия. Неизвестный маг поработал с магической матрицей катера тонко, почти ювелирно, оттого «броник» всё ещё был на плаву, хотя изрядно и потрепался. Потому что обстрел, который, несмотря на сумерки, всё ж таки устроили немцы, можно было пережить только чудом — а катер, судя по всему, переживал такое регулярно. Мины ложились то по правому борту, то по левому, вздымая фонтаны воды, смешанной с шугой. Ночь вспыхивала, грохотала, с каменным стуком швыряла на палубу пригоршни льда, но «броник» шёл себе и шёл сквозь этот грохот и смерть, упрямо стуча машиной. Порошин вцепился в скамью в тесном трюме, куда его посадили вместе с медиками. Никто не показал страха, не проронил ни слова, врач и сестра делали вид, что дремлют, Порошин тоже. И только когда катер вошёл в «мёртвую зону» под высоким волжским берегом и обстрел стих, он признался себе, что давно уже так не боялся. Наверное, с октября сорок первого, когда впервые в жизни попал под бомбёжку.

А на прощанье капитан катера вдруг неловко пожал Порошину руку: «Вы уж не сердитесь, товарищ маг…» — «Не сержусь, — серьёзно ответил посмертник. — Удачи вам». И в свете переносных фонарей ясно увидел, что речник не такой уж бывалый и пожилой, наверняка ненамного старше его самого, просто — очень уставший.

От причалов путь лежал в штаб армии, потом — сутки на обследование линии фронта и прифронтовой полосы в ординарном пространстве и в сопряжённом. Всего сутки — до отчёта командиру группы.

«Интересно, успею ли я поспать хоть пару часов?..»

А в голову вместо сна, вместо поставленной боевой задачи лезли и лезли ненужные воспоминания…

— Тебе, Иван, самый паршивый участок достался. — Лейтенант Забелин упрямо курил, пуская дым в дребезжащий потолок «Дугласа», хотя и знал, что Порошин не выносит табака.

— Это ещё почему? — хмыкнул Порошин.

— А самый горячий край. Там сейчас хуже всего. Немец хоть в окружении сидит, а всё равно наших, кто за берег зацепился, в Волгу спихивает. Что там — два дома, три траншеи наших-то… Всё кругом простреливается, головы не поднимешь. А работы — умотаться! Кругом покойники…

— Ты откуда знаешь?

— Знакомого в Москве встретил, в аккурат перед вылетом. В газету пишет. Только из-под Сталинграда приехал…

«Дуглас» ходил ходуном в невидимых воздушных потоках, и Забелин, докурив, сразу взялся сворачивать следующую папиросу.

— Ему, наверное, лучше знать. — Порошин пожал плечами. — Может, мне горячий участок достался, а вам зато — немца по просторам ловить. Степь да степь кругом! По снегам гонять будете, не жалея ног, пока я на Волге отсиживаюсь.

Забелин усмехнулся и не ответил, разминая и разминая табак. «Дуглас» ухнул в яму, но тут же выровнялся. Потом снова ухнул и выровнялся. Порошин отвернулся к иллюминатору — синий бархат зимней ночи уже рассекло алое лезвие рассвета.

Их было двое молодых в группе: Забелин, в свои двадцать пять уже служивший при Оперативном управлении да вчерашний курсант Порошин, едва вышедший из аудиторий Высших военно-магических курсов. Остальные пятеро были опытными посмертниками, и воевавшими, и успевшими поработать в мирное время.

Что ж тут странного? Люди умирают постоянно, а упокаиваются самостоятельно — далеко не всегда.

Порошин, правда, считал, что попал в группу «Налим» незаслуженно. Его взяли по рекомендации начальника курсов, за уникальность — а вот чем он с этой своей уникальностью может помочь группе, он и сам не понимал; ну, чему научили, то на своём участке сделает, и сделает в одиночку. Но это и самый обычный дивизионный посмертник сможет! Оттого его постоянно грызли сомнения — даже без подначек Забелина.

— Не злись, Ваня. — Маг-лейтенант так и курил в потолок. — Дёргаюсь я. Задача у нас… Нетривиальная. Не то страшно, что сами погибнем, а то страшно, что других за собой потянем. Что, если немцы там и впрямь масштабное что-то устроили? Пространство того, позволяет. Посмертная активность — ещё как… Разработок у них до войны было море, что-то даже внедрить успели, типа линии Бисмарка. Слыхал, нет? Это у нас… это мы… отставали. Одно время прикрыли даже все исследования, я как раз институт заканчивал, с нашего факультета всех на общемагический отправили. — Забелин скривился. — Ну а потом мертвяки из могил как полезли…

Порошин молчал. С этим Забелиным у них как-то сразу отношения не сложились: то ли из-за его, Порошина, замкнутости, то ли из-за забелинской общительности и явного таланта к магии. Противоположности в данном случае не сходились, а взаимно отталкивались, подобно магнитным полюсам с разными зарядами.

— Почему же сразу за собой потянем, — сказал наконец Порошин. — Мы же даже пока толком не знаем, что там происходит, подозрения одни…

— В том-то и дело! — перебил его Забелин. — Нельзя просто взять и накрыть город заклятием, как обычную могилку. Да ещё с живыми внутри контура! «Крышка» — грубая, грубейшая примитивная работа. Мы же… всех угробим! Не так надо действовать, не так!

— Да кто сказал насчёт «крышки»? — Порошин начал злиться. Конечно, у него особых талантов и познаний в магии не было, он сложные системы уравнений обсчитывать не умел и в разделы выше программы курсовой подготовки не совался. Но раз командование послало их выполнять именно эту невыполнимую задачу — значит, надо её выполнить! И потом, Маша… Маша бы не отступила. Это он точно знал. — Слушай, Андрюх, не кипятись, — он махнул рукой, разгоняя клубы едкого сизого дыма. — Ну да, на вид задача самоубийственная. Но многих данных у нас пока просто нет! На Серую Дорогу разведку не пошлёшь, сам понимаешь. Про «крышку» размером со Сталинград я только шуточки слышал, так что… Когда на месте осмотримся, тогда и будет ясно, угробим мы всех или не угробим.

— Мне б твоё спокойствие, — буркнул Забелин, сворачивая новую папиросу, не докурив толком прежней.

И тогда Порошин понял. Ему завидовали. Завидовали «отсиживанию на Волге» — в то время, когда остальные будут работать на направлении главного удара. А медали потом дадут всем одинаково…

«Дуглас» ухнул в очередную яму, выровнялся, его заболтало — и разговор сам собой утих. Ревел двигатель, мотались в передних креслах додрёмывавшие своё посмертники из группы «Налим», и рассвет стрелял в иллюминаторы алыми трассирующими очередями.

В штабе Порошина принял армейский маг в чине майора – на вид измученный, словно чахоточный больной, но в то же время безукоризненно выбритый, в идеально подогнанной и вычищенной форме. Словно его не разбудили среди ночи ради какого-то залётного спеца, а привезли прямиком с парада. Словно они в Москве, а не на линии фронта, в нескольких сотнях метров от немецких позиций…

От отдыха Порошин не отказался – всё равно в темноте работы никакой. Зато как рассветёт — сразу на передовую. В качестве провожатого и связного майор приставил к Порошину вёрткого, тощего и болтливого паренька по фамилии Ершов.

— Он у нас вроде как сын полка. — Майор скупо улыбнулся. — Прибился вот тут, в Сталинграде. Числится в хозвзводе, а вообще при штабе подай-принеси. Маг-самородок. Поможет в случае чего, заклятие подержит, рамкой повертит. Да, Ершов?

— Так точно, товарищ маг-майор! — и на одном выдохе: — Товарищ маг-лейтенант, разрешите обратиться?

— Разрешаю, — кивнул сбитый с толку Порошин.

— А вы мне тот свет покажете?

— Где раки зимуют он тебе покажет! — рявкнул майор, едва сдерживая хохот. — Отставить болтовню, Ершов! Ноги в руки и веди товарища в землянку, спать осталось всего ничего…

— Так точно! — Мальчишка только шире заулыбался, чётко развернулся и повёл Порошина запутанными ходами куда-то во вьюжную темноту. — Товарищ маг-лейтенант, разрешите обратиться?.. А правда, что с того света вернуться можно? А то Валентин Сергеич… товарищ маг-лейтенант то есть… ну, посмертник дивизионный… пока жив был — меня гонял только, ничего не рассказывал.

— И правильно делал, — наставительно сказал Порошин, пробираясь следом за своим провожатым узкими траншеями. Траншеи, надо сказать, отрыты были на совесть, аж завидно. — Запомни, живым — живое, а мёртвым — мёртвое. За мертвецами только мы, посмертники, приглядываем, а остальным нечего любопытные носы совать, куда не следует. И с того света никто не возвращается. Это понятно?

— Так точно, — буркнул мальчишка себе под нос. Однако ветер до Порошина ответ донёс.

— Вот и славно. Разбудишь тогда с рассветом, и чаю сразу согрей. Работать пойдём.

— Так точно! — уже веселее откликнулся мальчишка Ершов.

Ночевать Порошина определили в какой-то из штабных блиндажей, и утром Ершов действительно его разбудил, и притащил мятый жестяной чайник со сладким как патока чаем и выделенными от щедрот снабжения галетами. Посмертник аж подивился такой расторопности. Мальчишка и сам от чая не отказался — пил аккуратно, маленькими глотками, грел ладони о чужую кружку. Худой он был, как щепка — щёки ввалились, вокруг глаз залегли круги, и только уши бодро торчали на коротко остриженой голове. Ушанка набок съезжает, телогрейка велика, хотя старательно зачинена и почищена. Сколько ж ему лет?..

Ершов, словно почуяв, что Порошин о нём думает, вскинул на мага тёмные глаза:

— Товарищ маг-лейтенант, разрешите обратиться?..

Порошин поморщился:

— Мы с тобой, считай, уже на работе, давай без этого. Сразу спрашивай.

— А что у нас за дело будет?

— А будет, брат, большая диагностика… Слышал про такое?

— Не-а…

«А я слышал, учился, но сам ни разу не делал», — подумал Порошин, но произносить вслух и ронять авторитет не стал. Вместо этого спросил:

— Ершов, что ты умеешь как маг? Товарищ майор говорил про рамку, а ещё?..

— Ну… — Мальчишка покрутил тощей шеей. — Могу поток подержать, могу поток найти… Чужие заклятия чувствую хорошо… Вообще угрозу чую.

— А магокоррекцией владеешь? Ну, заговаривать умеешь? — спросил Порошин, вдруг вспомнив первого своего связного, Васькина.

— Не… Я же не учился. Что-то у настоящих магов подглядел, до чего-то сам дотумкал. До войны даже и не знал, что у меня способности, вот как война началась, бомбёжки тут, в Сталинграде, — тогда понял…

— Сколько тебе лет, Ершов?

— Шестнадцать!

«Врёт ведь, — подумал Порошин, глядя на цыплячью шею своего временного связного. — Хорошо, если четырнадцать, а то и того меньше». Но развивать эту тему далее не стал.

— Пошли. Нам с тобой на передний край, будем смотреть, что с магическим фоном творится и что с Серой Дорогой. Мертвецов-то много в Сталинграде?

— Больше, чем живых, товарищ маг-лейтенант!

Больше, чем живых...