Посольство принца-лебедя

На самом деле автор в курсе, как оно все было на самом деле, если оно было, и было именно так.

Великий Фомор сидел в каменном кресле в своем диком саду, отгороженном от мира высокой стеной. Великий Фомор отдыхал и ждал.

Наконец речная заводь перед ним пошла рябью, затрепетали прибрежные травы, сетка серебряных бликов на воде колыхнулась, и на берег плеснула волна. Следом за волной на берег вышла белая лошадь.

Великий Фомор не сдержал улыбки, глядя, как она осторожно и царственно ступает по твердой земле. Кобыла-келпи (1) подняла к солнцу красивую морду и встряхнулась, и заржала, словно засмеялась от удовольствия. Облако алмазных брызг на мгновение скрыло ее, а из облака вышла женщина в зеленом платье, с длинными влажными волосами, в которых запутались мелкие ракушки и чешуйки тины. Подле Великого Фомора стояло для нее другое каменное кресло, а на столе ожидали гостью сливы в вине, в дорогой серебряной чаше.

Женщина-келпи забралась в кресло с ногами и сразу взяла сливу. Положив ту в рот, она вопросительно посмотрела на Великого Фомора. Его лицо было из грубой мешковины, один глаз нарисован, а второй обозначен двумя грубыми стежками крест-накрест.

— Побудь со мной, пока не высохнут твои волосы, — предложил Великий. — Я помню, ты любишь сливы.

— Я и тебя люблю, и побуду, если ты расскажешь мне что-нибудь интересное, полезное или приятное.

— С удовольствием. Хочешь, я вспомню, как я впервые увидел тебя? Ты вышла на берег в обличье лошади, вокруг тебя лился молочный свет, ты так ступала, будто бы в твоих ушах звучала музыка, и ты едва сдерживалась, чтобы не пуститься в пляс. И я влюбился. А потом, когда ты вышла на свадьбу в обличье белой лошади, с женщиной в зеленом, сидящей у тебя на спине, я некоторое время гадал, на ком из вас я должен жениться.

— Ну да, — сказала келпи, изящно облизывая пальцы, — фоморы ж могут размножаться с кем и с чем угодно, причем так, что сразу и не придумаешь... Ты и не ведал тогда, что я могу быть обеими одновременно?

— Я догадался. Тогда же я просто хотел увидеть, как ты ешь сливы.

— Прелестно, душа моя. А как оно вообще в мире?

— Не буду лгать тебе, моя радость, в мире тревожно. Мы, люди и дети Дану стоим — каждый против двух других, и всяк хочет эту землю только для себя.

— Как обычно, — уронила келпи. — Вот поэтому я предпочитаю воду. Из воды мы все вышли и в воду вернемся, кто раньше, кто позднее. Ллир никому не враг.

— Я бы даже не усомнился, — язвительно сказал ее муж, — если бы он сберег доверенное! В том, что Ллир всем друг, я вижу определенное неудобство.

— Ничего не поделаешь, Ллир — тоже сын Дану. Если каждый будет играть против двух других, все проиграют.

На каменный стол меж ними сел черный дрозд, посмотрел, попрыгал, открыл клюв и проскрежетал:

— Среброрукий грядет, смерррть рядом скачет! Ярррркая смеррть! Крррасивая!

Келпи бросила в него сливовой косточкой.

— Почему ты его терпишь?

— Не обижай птицу, он мудрые вещи говорит.

Они помолчали, келпи поглядывала на мужа сквозь упавшие на глаза золотые пряди. Листва, пронизанная солнцем, бросала на них обоих трепещущую зеленую тень.

— Что там с пророчеством?

— Да лучше б я его не знал! — с сердцем ответил Великий. — Я, дурень, сделал все, чтобы его обмануть, но разве Слово Изреченное обманешь? В итоге только зря обидел Эйтлинн2. Все одно пролез к ней какой-то пройдоха и зачал ребенка. Ллир утверждает, будто то был сын Диан Кехта, и якобы он не мог его не принять, а дальше молодежь уже сами...

— Ты, я надеюсь, избавился от ублюдка? — голос келпи был холоден.

— Я сделал все, что диктовал мне разум. Я стар, мое тело пропитано собственным ядом, если мою тушу подвесить и рассечь, яд отравит землю на несколько миль... Я бросил ребенка, родную кровь, первого внука, в море, но море — ладонь Лира, а Ллир — Туата, и он предал меня. Дважды предал. Ребенок у них. Лучше бы я вырастил мальчика при себе, окружив его любовью, и если бы ему и тогда суждено было стать причиной моей смерти, по крайней мере в этом не было бы моей вины, и враги бы не ликовали. А теперь догадайся, зачем им этот ребенок3.

— Да, — сказала келпи. — Долго гадать не надо. Яркая, красивая Твоя Смерть рядом со Среброруким. Но и это дело — теперь ты знаешь, кто тебе больший враг. Как было спокойно, когда у них на троне сидел этот пустышка-Брес4. У Туата и зубов-то, считай, при нем не было. Среброрукий Нуаду благородный воин и славный король, — она искоса посмотрела на Великого, — но это, разумеется, не значит, что спорить с ним за земли безопасно. Пошлю-ка я, пожалуй, проклятие на голову того лекаря, что дал ему новую руку.

— Это ученик Диан Кехта. Да он ему, кажется, и сын. Другой сын, — добавил он на всякий случай.

— И тут Диан Кехт? Вот и славно, — келпи раскусила очередную сливу. — Смотри, как хорошо ниточки связались. И чтоб ты сам испробовал, каково своими руками свою плоть и кровь5...А повод они между собой найдут. Согласись, любовь моя, это даже справедливо.

— Я послал Фионнаклайне в Коннахт.

Если что-то могло вывести келпи из равновесия, то оно было произнесено.

— Великие Силы, но зачем? Моего сына?

— Если повезет, Фионнаклайне привезет нам мир и союз, если же нет, я вижу два исхода. Либо он умный и везучий мальчик, и он выкрутится. Если же он не выкрутится... то он не мой сын.

— Фионнаклайне слишком молод. Его истинный облик... не в обиду будь сказано, несколько наивен. Ну кто в наше время сам, добровольно превращается в лебедя?

Великий усмехнулся.

— Если он обращается в лебедя, значит, на этом стоит его вера, а на вере стоит сила. Для того, чтобы высвобождать силу, принц должен научиться чувствовать гнев. Он может владеть небом, а нам остается завидовать. Твои волосы высохли, жена. Твое время на суше истекло.

Келпи мотнула головой, оказавшись в вихре золотых волос, а вышла оттуда уже кобылицей, и, более не сказав ни слова, в чрезвычайном гневе бросилась в омут.

* * *

— Мама, а правда, придут фоморы и нас всех разорвут на кусочки, а после съедят?

— Чего тебя рвать, Мораг, дура, ты целиком в пасть влезешь! У них пасти большущие, от неба до земли!

Мать гоняла туда-сюда раму ткацкого станка и не вмешивалась, будто не слышала, как Эйтне заявила, что переоденется мужчиной и будет воином. Младшая нахлобучила на голову глубокую чашу и вскочила на лавку, размахивая игрушечным мечом.

— Буду ездить на колеснице и поражать всех копьем. И все будет мое без спросу, и папа будет меня больше всех любить!

Эйлинах дала дочери пощечину. Еще бы папа не полюбил ее больше всех, папе нужен сын-воин, но пока папа преуспел только в зачатии дочерей. А дочерей любят, когда их выгодно замуж отдают. И если так, то сейчас папа больше всех должен любить Эрин.

Папе вообще свойственно откусывать больше, чем он проглотить сможет.

— Не такие уж они и чудовища, — сказала от окна Эрин. — Туата Да Дананн приняли к себе королем Бреса, и все красивое сравнивают с ним, а тот ведь из фоморов. Киян, сын Диан Кехта, не погнушался Эйтлинн, дочерью Балора, и, я слышала, все между ними было по согласию. Их сын Луг — самый прекрасный муж на земле. Фоморы, наверное, таковы, как сами хотят.

— А я стану бардом, — промолвила Мораг. — Буду странствовать, слагать про героев песни и на арфе играть. И всюду для меня будет стол и кров.

— Ну да, — выкрикнула Эйтне злым обиженным голосом, подпрыгивая на обеих ногах, словно топтала тела поверженных врагов, — спроси Крэйбра, как его Брес-фомор принимал в царских палатах! Не больно-то ему понравилось.

— Ну и где теперь Брес? — не осталась Мораг в долгу. — Никто не смеет безнаказанно обижать барда!

— Брес просто зарвался, — попыталась объяснить сестрам Эрин. — Был бы он добрым и щедрым королем, Туата бы и до сих пор его терпели. А теперь у них снова Нуаду. И война.

— Нелюди меж собой бьются, люди только рады, — сказала на это мать. — Нам бояться надо, если они на нас с двух сторон хлынут.

— А ты кем будешь, Эрин?

Птицей, что взвивается в небеса, рыбой, стремящейся в глубины, травой, набегающей на холмы, утренним туманом, сгустившимся в ложбинах, тенью от облака, павшей на луг, и светом в разрыве туч. Плачем струны в вечернем воздухе или зовом рожка на рассвете.

— Эрин, — сказала мать из глубины темного покоя, — будет рожать королям сыновей.

Эрин украдкой вздохнула, опустила голову и снова воткнула иглу в полотно.

* * *

— Знатную крепость ты выстроил, Эохайд, — заметил Мил, когда его посольство подъезжало к дому клана Фир Болг, и хозяин с дружиной встречал гостей. — Выше сосен!

— А с другой стороны обрыв прямо в море, и острые камни внизу. То не я, то мои предки построили в те времена, когда мир еще не знал богини Дану6, а от моря и до моря это была наша земля. Тут под каждым углом ребенок лежит, и, я тебе скажу, не простого рода ребенок. Потому и стоит крепко.

— У фоморов поди научился? — слегонца поддел хозяина Мил.

— Я у кого хочешь научусь, если это мне силу даст, — Эохайд начинал злиться, но сдерживался. Гость был дорогой и долгожданный.

— Я к тому говорю, что слух идет — они у вас брали дань детьми. Две трети рожденных за год — и столько же зерна и скота. И вы платили.

— Раньше платили, более не хотим. И ты дальнюю дорогу проделал не для того, чтобы только доблестью Мил Эспейн хвастать. Я вас против нелюди тоже в деле пока не видал.

Господа и воины приблизились к воротам, и рабы живо растащили жерди, освобождая конным проезд. Те спешились во дворе, и им сразу подали вина. Мил отпустил своих людей, а Эохайд велел своим домашним устроить гостей. Приезжие воины сгрудились у колодца: день был жаркий, и они обливались водой прямо у лошадиных поилок, хохоча как дети и растаптывая дворовую землю в жидкую грязь.

— Меж Туата и фоморами нынче свара, — сказал Мил, проходя в залу и садясь. — И будет война.

Вес с ног он снял немалый: был он велик ростом и белокур, пышная борода лежала у него на груди, яркие синие глаза сияли с бронзового лица, иссеченного многими мелкими морщинками. А вот зубы у него были плохие. Собаки и бурые свиньи порскнули в стороны, чтоб не попасть под ноги мужчин. — Нам это на руку, пусть грызутся. Повезет — так поубивают друг дружку, а мы выпьем в их честь и сохраним в преданиях.

Он пристально посмотрел на Эохайда.

— Ты ведь этого хочешь, последний из Фир Болг?

— Или мы, люди, или они, нелюди.

— И что тебе для этого надо?

— Войско.

— Как много?

— А сколь есть у тебя?

— Сколь ни есть — все мои люди, мои родичи. Моя кровь.

Эохайд усмехнулся.

— Я девку даю, которая стоит своего веса в золоте. А прошу лишь войско.

— Я о твоей дочери много слышал от бардов, но барды наврут за жирный кусок со стола.

— Сам на нее посмотри.

— Мне на нее смотреть не надо, не в мою постель ты ее готовишь. Если мой филид скажет, что твоя дочь моему сыну ровня — так тому и быть. Филид, — он сделал паузу, — не будет ни есть, ни пить, пока не доложится. Не питай надежд подкупить его, Эохайд Болг.

— В подкупе нет нужды, Мил Эспейн. От моей Эрин не отказался б и Туата Да Дананн.

* * *

Эохайд с Милом уже много выпили пива, когда милов филид Аморген сцарапался им под ноги с лестницы, ведущей в женские покои. Мелкий, морщинистый, словно вяленая рыба, с выбритым черепом, он оказался вождям ровно под локоть. Они ж, чем больше пили, тем более величали в обращенных друг к другу словах, и сейчас само море было им по колено, и были они уже друг другу почти братья. По крайней мере Мил вспоминал какого-то родственника, что якобы уже плавал сюда, но был убит нелюдьми подло и предательски, и теперь он, Мил, здесь, дабы взять с них кровавую виру. Филид задрал вверх печеное личико и завел долгое: про то, что ноги у Эрин длинные и прямые, а руки — белые, с тонкими пальцами. Волосы у нее как золото, и она может на них сидеть, а брови ровные и черные, ростом она высока, и шея у нее сильная, и сама она статная, как ясеневое копье. А зубы мелкие и все на месте, и что она здорова и родит многих, и кто возьмет ее, станет править этой землей...

— О! — сказали на это оба вождя, так им это понравилось. Эохайд, впрочем, тут же сделал вид, будто так оно и мыслилось им с самого начала, и плохого он на обмен не ставит. Они тут же решили, что это было пророчество, а пророчество следует обмыть.

* * *

Не хочу, не хочу, не хочу.

Эрин свернулась на постели клубком и уткнулась лбом в стену, стараясь забыть белые глаза чужого мерзкого старика и его ищущие бесстыдные пальцы. Было ей тошно и страшно, ее трясло так, что она не могла стоять, и хотелось убедить себя в том, что этого не было, и никогда так больше не будет, но мать из темноты сказала: «Привыкай, только так и бывает. Откуда, ты думаешь, возьмется сила у мужчин, если они в нас ее не увидят»? И теперь ничто не давало ей покоя: каменные стены более не ограждали, а тяжелые засовы не держали дверей. Она никогда не видела этого Эремона, но была уверена, что он еще страшнее того пришлого филида, потому что филида можно забыть, как дурной сон, а Эремон всю ее жизнь в такой сон превратит. Такой же, наверное, как его отец, чей громкий голос и пьяный смех доносился из нижнего зала: огромный и волосатый, и пахнет тяжелым мужским запахом — немытым телом, тухлой утробой и пролитой горячей кровью. Громко смеется и берет без спроса, что понравится. Эремон посадит ее подле очага, где темно, и дым выедает глаза, и она станет рожать ему в муках, год за годом, и в конце концов забудет и зеленые равнины до горизонта, и серебро пены морской, и дивные звуки, которые возникают внезапно внутри твоей головы и как серебряные нити сшивают тебя с небом... Останутся только захожие барды, плетущие словеса. Эрин будет кормить их, а они за то станут прославлять щедрость Эремона.

А он даже не старший сын, этот Эремон. Впереди него у Мила еще не то двое, не то трое, просто он тот, у кого нет еще жены — и отец на это согласен. Он, этот Эремон, с отцом и не приехал, ему, видно, все равно, кого брать.

— Нам надо выжить, — сказала мать. — Что для фоморов, что для Туата — мы скот. Хуже скота, потому что с нами делиться приходится.

Вот было бы хорошо, если бы филид нашел в ней, Эрин, какой-нибудь порок, чтобы ей замуж не идти. Нет, ну не вообще, а только за сына Мил Эспейн. Или чтобы не так.

— Вставай, — велела мать, входя, — одевайся. Тебя берут, и ты должна быть вечером на пиру. Платье надень белое. И невестину повязку на голову. На тебя смотреть будут.

Эрин умыла лицо холодной водой, так что оно вспыхнуло алым, сама б не поверила — но полегчало. Расчесала волосы на прямой пробор, на лоб надвинула праздничную повязку с трилистниками. Рабыня достала ей из сундука ненадеванное платье с вышитой по подолу каймой: холст, выполосканный в ледяной воде, был белый, твердый, аж хрустел. Во всем этом она как будто и не она была. Все, что было — «она», горело в жаре щек.

Одевшись, Эрин села у окна ждать, когда ей скажут вниз спускаться. Женские покои были у башни на самом верху; из комнаты, где сестры проводили время, вверх вела одна лестница на плоскую крышу, оттуда было хорошо видно во все стороны, а из окна — только в одну, зато вид открывался на извилистую северную дорогу. Поднимая глаза от вышиванья, Эрин увидела меж небом и землей яркую искру, которую приняла сперва за первую вечернюю звезду, но уж больно стремительно летела она, и повторяла изгибы дороги, и скоро ясно стало, что это военный отряд с воздетыми копьями. Что к нам. И что — с миром, потому что слишком мало их для нашей могучей башни.

Эрин Пылающие Щеки вдруг превратилась в Эрин Трепещущее Сердце.

И еще стало ясно, что это нелюди.

1 В шотландской мифологии келпи — водяная лошадь, столь прекрасная, что человек не может противиться искушению сесть на нее. Такую жертву келпи утаскивает под воду и пожирает. Автор полагает, что для бешеной келпи Ирландское море не преграда.

2 Балору, королю фоморов, было предсказано, что он умрет от руки своего внука, сына его дочери Эйтлинн. Подобно царю Данаю, Балор заточил дочь в пещере, но некто Киян сумел туда пробраться. Позднее, когда Эйтлинн родила сына, Балор пытался убить младенца, однако Эйтлинн удалось переправить мальчика к отцу.

3 Позднее Луг участвовал во второй битве Туата Да Дананн с фоморами и убил Балора камнем, брошенным с такой силой, что попал Великому Фомору в глаз, пробил череп и, вывалившись наружу, убил еще нескольких воинов. Луг почитался как бог солнца и света, он же был богом урожая и покровителем всех ремесел. Аналог Аполлона.

4 Брес — король Туата Да Дананн в промежутке между двумя царствованиями Нуаду, по происхождению фомор. Был избран править, когда Нуаду потерял руку в битве с племенем Фир Болг и по закону не мог больше исполнять обязанности военного вождя. Однако когда целитель Диан Кехт сумел дать Нуаду новую серебряную руку, великий воин вернулся на трон.

5 Бог врачевания Туата Да Дананн, Диан Кехт исцелял раны, а его сын, превзойдя отца, стал воскрешать мертвых, и был тем убит. По одной версии — из профессиональной ревности, по другой — за нарушение порядка вещей и закона природы.

6 Богиня — мифическая прародительница мифического же племени богов Туата Да Дананн. Дети Дану завоевали Ирландию, победив племя Фир Болг оттеснив тех в Коннахт — единственную оставшуюся за ними провинцию.