Посреди дождя

Дождь барабанил по камням уже третьи сутки. Серое небо опустилось так низко, что зубцы западной башни тонули в мокрых лохмотьях облаков, и казалось, будто замок плавится, стекает вниз, в пропасть, вместе с потоками воды.

Человек сидел на корточках в бывшем караульном помещении. Крыша здесь давно провалилась, но угол, где стоял камин, еще держался. Камин, конечно, давно остыл. Человек сидел, привалившись спиной к холодному камню, и смотрел, как вода капает с его спутанных волос прямо на колени.

Он не помнил, как его зовут. Вернее, помнил, но имя казалось теперь чужим, приросшим к той, прежней жизни, где были шелка и горячий воск свечей, где вино искрилось в кубках, а женщины смеялись так, что эхо летело под своды большого зала. Сейчас вместо смеха было только «кап-кап-кап» и завывание ветра в пустых окнах.

Он поднялся. Движения давались тяжело, суставы ныли от сырости. Тряпки, в которые он был одет — бывший когда-то роскошным плащ, — противно липли к телу. Он побрел дальше.

В большом зале было темно, хоть глаз выколи. Человек знал здесь каждый камень, каждую трещину. Вот здесь, слева, стоял длинный стол. Теперь от него осталась только груда гнилых досок, похожая на скелет какого-то допотопного чудовища. На возвышении, где когда-то стояло его кресло, теперь рос мох. Ярко-зеленый, наглый, он жадно тянулся к сочащейся из щелей в стенах влаге.

Человек провел рукой по стене. Штукатурка осыпалась, обнажив грубый дикий камень. Камень этот, как и сам замок, казался вечным. Но он ошибался. Вечного ничего нет. Вон там, в углу, зиял пролом, и сквозь него было видно, как хлещет ливень по плитам внутреннего двора.

Он прошел через пролом. Двор зарос чертополохом и крапивой. Мокрые листья хлестали его по ногам, оставляя на коже холодные мокрые следы. Посреди двора стоял каменный колодец. Человек подошел, заглянул внутрь. Чернота. Только глухой стук капель где-то далеко-далеко внизу. Воды там не было. Колодец был пуст, как и всё вокруг.

Раньше, в детстве, ему казалось, что этот замок — целый мир. Неприступный, надежный. Мать говорила: «Стены защитят тебя от любой беды». Мать давно умерла. Беда же оказалась не снаружи, а внутри. Она пришла не с осадой и мечами, а с тишиной, пустотой и этим бесконечным дождем.

Он поднялся по винтовой лестнице в жилую башню. Ступени были стерты миллионами шагов его предков, скользкие от воды. Наверху, в его личных покоях, еще оставалось что-то похожее на крышу. Он толкнул рассохшуюся дверь.

Здесь пахло плесенью и мышами. Огромная кровать, на которой он был зачат и на которой умер его отец, превратилась в рассадник грибка. Резные столбики почернели. На полу валялась детская игрушка — деревянный меч, расколовшийся от сырости пополам.

Человек подошел к узкому окну-бойнице. Стекол не было уже лет сто. Ветер со свистом врывался внутрь, бросая в лицо пригоршни ледяной водяной пыли. Он смотрел вниз, на дорогу.

Дорога, что вела к замку, давно заросла. Она поднималась из долины, петляла по склону, но у подножия холма обрывалась в никуда. Мост через пропасть рухнул десять лет назад. Человек сам слышал тот страшный грохот в ночи. Наверное, тогда можно было уйти, пока мост еще стоял. Но он думал, что замок починят. Что придут люди. Что сказка про рыцаря и его твердыню продлится вечно.

Никто не пришел. Сказок не бывает.

Он смотрел на серую пелену дождя, на серые камни, на серое небо. Где-то там, за этим месивом, лежал мир. Живой, настоящий. Но пропасть была слишком широка, а сил, чтобы построить новый мост из этих мокрых, скользких камней, у него не осталось.

Выход был. Всегда есть выход. Можно просто шагнуть в эту бойницу. Но он не хотел дарить дождю такой радости.

Он отошел от окна и снова сел на пол, прямо в лужу, привалившись спиной к стене, у которой когда-то стояла его колыбель.

Дождь все лил. Вечерело. Мрак медленно выползал из углов, заполняя комнату, замок, весь его мир. Человек закрыл глаза. Ничего не изменится. Этот ливень не кончится никогда. Жизнь — это просто хождение по кругу в разрушенных стенах под холодным дождем. И выхода нет. Потому что выхода не было уже тогда, когда он впервые поверил, что стены защитят.

Человек очнулся от того, что перестал слышать дождь.

Тишина была чужой, звенящей. Он открыл глаза — тот же серый полусвет, та же сырость. Дождь не кончился. Просто слух привык, отключился, устав выцеплять этот монотонный шум из пустоты.

Он не знал, сколько просидел здесь, у стены. Может, час. Может, сутки. В замке время текло иначе, тяжело, как смола.

Человек поднялся. Тело затекло, одежда стала еще холоднее. Он побрел дальше, потому что больше некуда было идти. Ноги сами понесли его вниз, в подвалы.

Там было темнее, чем в шахте. Он шел на ощупь, проводя рукой по скользким от плесени стенам. Где-то капало. Где-то шуршало — может, крысы, может, камни осыпались. В детстве он боялся спускаться сюда. Отец смеялся: «Рыцарь ничего не боится». Отец был дурак.

В самом низу, в круглой камере, когда-то держали колодников. Теперь решетки проржавели и висели на одной петле, открывая черные зевы камер. Человек заглянул в одну.

Там, в углу, на куче прелой соломы, лежал скелет.

Кости были старые, желтые, в истлевших лохмотьях. Человек долго смотрел на него. Интересно, кто это был? Вор? Убийца? Или просто тот, кто не угодил его прадеду? А может, это один из тех, кто строил этот замок. Кого замуровали в стены заживо, чтобы крепость стояла вечно.

Крепость стояла. А он лежал.

Человек вдруг почувствовал странную, липкую зависть к этому скелету. Тот уже всё решил. Ему не холодно, не мокро, не страшно. Ему не надо больше ходить по этим проклятым коридорам.

— Счастливый, — прохрипел человек.

Голос прозвучал так неожиданно, что он вздрогнул. Он не разговаривал уже... он не помнил, когда разговаривал в последний раз. С кем? Здесь не с кем говорить.

Он отошел от камеры и побрел дальше, в самый конец подвала. Там была дверь. Маленькая, окованная почерневшим железом. Он толкнул ее — она не поддалась. Тогда он навалился плечом, раз, другой. Петли взвизгнули, и дверь открылась.

За ней был тупик. Маленькая комнатка, похожая на каменный мешок. В углу — груда истлевшего тряпья. Ржавый светец для лучины на стене. И низкое, прямо у пола, забранное толстыми прутьями окошко.

Человек опустился на колени перед этим окошком. Прутья были ржавые, но крепкие. За ними была земля. Мокрая, глинистая земля, в которую уходили фундаменты замка. И все.

Он долго сидел так, на коленях, глядя на эту стену земли. В голове было пусто. Только дождь снова пробился сквозь тишину, стал слышен — глухой, бесконечный, за стенами толщиной в метр.

Выход.

В детстве нянька рассказывала ему сказки. Про Ивана-дурака, который всегда находил выход. Про то, что надо только постучать — и откроется. Про счастливый конец. Он верил. Он долго верил, даже когда стал взрослым. Даже когда умерла мать. Даже когда ушла жена, забрав с собой звонкий смех и тепло. Он всё ждал, что откроется дверь.

Двери не открывались. Открывались только могилы.

Человек поднялся с колен. Колени хрустнули. Он обвел взглядом эту каморку — последнюю комнату в замке, до которой он дошел. Дальше идти некуда. Только обратно.

Он вышел в коридор, прошел мимо скелета в камере, стал подниматься по лестнице. Ступени были высокие, крутые. Он останавливался через каждые три шага, хватая ртом воздух.

Наверху, в зале, было так же серо. Дождь все лил. Человек прошел в тот угол, где раньше стоял его трон, сел прямо на мокрые камни, туда, где когда-то лежала медвежья шкура. Он прислонился спиной к стене, повернул голову к пролому и стал смотреть на дождь.

Ничего не изменилось. Ничего не изменится. Он дошел до конца, и конца не было. Только стены, дождь, скелет внизу и дорога, уходящая в пропасть.

Человек сидел и смотрел на серую мглу.

Где-то далеко, в той стороне, где раньше были люди, мелькнула искра. Может, молния. Может, просто показалось.

Он закрыл глаза.

Дождь все лил.

Он не заметил, как уснул. Или провалился в забытье — ту самую серую зыбкую область между сном и явью, где нет ни снов, ни покоя.

Ему показалось, что в замке стало светлее.

Он поднял голову. Сквозь пролом в стене лился не серый, а теплый золотистый свет. Дождь кончился. В проеме стояла женщина. Молодая, в легком светлом платье, каких он не видел уже сотню лет. Волосы ее развевал ветер, и она улыбалась.

— Ты здесь? — спросила она. Голос был знакомый, до боли, до дрожи. Голос его жены. Той, что ушла. — Я искала тебя. Выход есть.

Он хотел встать и не смог. Тело не слушалось, будто приросло к камням.

— Иди ко мне, — сказала она и протянула руку. — Ну же. Вставай. Мы уйдем отсюда. Там, за холмами, солнце.

Он рванулся, сделал усилие...

И очнулся.

Тот же холод. Тот же дождь. Та же серая мгла в проломе. Никого.

Человек долго сидел, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле, мешая дышать. Потом медленно, очень медленно поднялся на ноги. Подошел к пролому. Высунул руку наружу.

Дождь хлестал по ладони ледяными иглами. Рука быстро занемела. Он убрал ее и долго смотрел на мокрую, сморщенную кожу.

— Выхода нет, — сказал он вслух. — Не было. И не будет.

Он отошел от пролома и побрел в ту часть замка, где еще держалась крыша. Там, в углу, валялась груда прелой соломы — кто-то когда-то, может, такой же неприкаянный, пытался устроить себе ложе. Человек лег на эту солому, подтянул колени к подбородку и свернулся калачиком, как в детстве, когда боялся темноты и грома.

Дождь барабанил по камням. Где-то в башне ухнула сорвавшаяся плита. Человек лежал и смотрел в черный потолок.

Он думал о женщине из сна. Интересно, жива ли она? Выбралась ли из своей жизни? Или тоже сидит сейчас где-нибудь в развалинах и ждет чуда? Раньше, когда они были вместе, он часто думал, что она — его спасение. Его свет в окне. А потом свет погас, и окно заложили камнем.

Может быть, она права. Выход есть всегда. Просто не для всех.

К утру — если это можно было назвать утром — дождь немного стих. Перестал хлестать стеной, превратился в мелкую, противную морось, от которой сырость пробирала до костей еще сильнее.

Человек встал с соломы и вышел во двор. Ноги сами понесли его к колодцу. Он снова заглянул в черную дыру. Ничего не изменилось. Пустота.

Он обошел замок по кругу. С каждым шагом ноги вязли в грязи, мокрые тряпки путались, цеплялись за репейник. Он смотрел на стены, на башни, на бойницы. Его замок. Его тюрьма. Его гробница.

На восточной стороне, там, где когда-то был тайный ход к реке, он остановился. Ход завалило еще при его деде. Он помнил, как отец рассказывал: «Подземная река ушла, изменила русло. Теперь там просто камни». Человек подошел к завалу. Огромные глыбы, поросшие мхом, намертво запечатали проход.

Он уперся руками в самую большую, навалился плечом. Бесполезно. Камень даже не шелохнулся.

Он бил кулаками по мокрому мху, пока костяшки не разбились в кровь. Кровь смешалась с дождевой водой и потекла по камню тонкими розовыми ручейками.

— Тварь! — закричал он вдруг. — Тварь ты, а не жизнь!

Крик заметался между стен, ударился о башни, упал в пропасть и заглох, не долетев до низа.

Человек сполз по камню вниз и сел прямо в грязь, привалившись спиной к заваленному ходу. Руки дрожали. Из разбитых костяшек сочилась кровь.

Он сидел и смотрел, как капли дождя падают в лужи перед ним, взрываясь сотнями крошечных фонтанчиков. Круги расходились, пересекались, исчезали. Капля за каплей. Бесконечно. Как его жизнь.

Где-то далеко, за тучами, может быть, светило солнце. Может быть, люди собирали урожай, смеялись, любили друг друга, рожали детей. А здесь, в этом сером мире, сидел он, человек, который когда-то был хозяином всего, до чего хватало глаз, и не мог сдвинуть один проклятый камень.

— Выхода нет, — прошептал он одними губами.

И в этот момент дождь кончился.

Совсем. Резко. Будто кто-то закрыл кран на небе. Ветер стих. Стало тихо, до звона в ушах.

Человек поднял голову. Тучи еще висели, серые, тяжелые, но в одной из них, на западе, появилась светлая полоса. Тонкая, как лезвие ножа. И в эту полосу ударил солнечный луч.

Прямой, яркий, невозможный. Он упал на противоположную стену замка, и серый камень вспыхнул золотом.

Человек смотрел на это и не верил своим глазам. Луч двигался медленно, ощупывая стену, поднимаясь выше, к бойницам. И там, где он проходил, мокрая кладка начинала парить — легкий белый пар поднимался к небу.

Солнце. Настоящее солнце.

Человек вскочил на ноги и побежал. Он бежал через двор, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова, туда, где луч золотил камень. Он добежал, протянул руки к стене, коснулся теплого, сухого места.

Тепло. Он забыл, какое оно — тепло.

Он прижался ладонями к камню, потом щекой. Закрыл глаза. Солнце гладило его по мокрым спутанным волосам, по грязной шее, по лохмотьям.

Долго ли он так стоял — минуту, час? — он не знал. Потом открыл глаза, оторвался от стены и посмотрел вверх, туда, где в разрыве туч сиял клочок голубого неба.

Неба. Он забыл, какое оно — небо.

И тогда он заплакал.

Слезы текли по грязным щекам, смешиваясь с дождевой водой. Он не стыдился их. Здесь некому было видеть. Он плакал по матери, по отцу, по жене, по себе самому, по всем, кто ушел и кто остался. По замку, который рассыпается. По жизни, которая прошла. По солнцу, которое все-таки есть.

Туча уходила, открывая все больше неба. Солнечный свет заливал двор, траву, стены, башни. Мокрые камни блестели, трава засверкала миллионами капель.

Человек стоял посреди этого света и смотрел, как пар поднимается от его собственных лохмотьев.

Он не знал, что будет дальше. Выхода по-прежнему не было. Мост рухнул, подземный ход завален. Он был в ловушке. В самой красивой, залитой солнцем ловушке на свете.

Но что-то изменилось. Что-то внутри, глубоко, там, где он думал, что уже все умерло.

Он посмотрел на запад, туда, где тучи снова смыкались, неся новый дождь. У него было время, пока солнце светит.

Он пошел обратно, во двор, и начал собирать камни.

Он собирал камни.

Мокрые, тяжелые, поросшие мхом. Они выскальзывали из рук, срывали кожу с ладоней, но он упрямо тащил их к пролому в восточной стене, туда, где когда-то были ворота.

Солнце ушло так же быстро, как появилось. Тучи снова сомкнулись, дождь заморосил с новой силой. Но человек не замечал. Он работал.

Он клал камень на камень. Без раствора, без инструментов, без надежды. Стена росла медленно, криво, то и дело разваливаясь. Он начинал снова.

— Ты дурак, — сказал он себе вслух, укладывая очередной булыжник. — Мост рухнул. Река ушла. Выхода нет. Ты будешь здесь подыхать.

Камень улегся на место.

— Знаю, — ответил он.

Он работал, пока хватало сил. Когда темнело, он ложился прямо там же, у недостроенной стены, под дождем, и засыпал мертвым сном без снов. Просыпался — и снова тащил камни.

Однажды, на третий или четвертый день, он наткнулся на останки. Человеческие кости, наполовину ушедшие в землю, в углу двора. Он остановился, посмотрел. Потом аккуратно собрал их, отнес в часовню, которая еще держала крышу, и сложил там, в углу.

— Лежи, — сказал он. — Тебе уже все равно. А мне еще нет.

Он снова пошел за камнями.

Стена росла. Медленно, нелепо, но росла. Она не могла стать мостом. Она не могла закрыть пролом в пропасть. Но она была делом. Его делом.

Дождь лил. Руки кровоточили. Тряпки истлели окончательно, и он ходил голый по пояс, прикрываясь только тем, что осталось от плаща. Но он не мерз. Внутри горел огонь. Слабый, теплый, но живой.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он себя однажды, стоя перед кривой, полуметровой стеной, которую строил уже неделю.

Он долго молчал, глядя на свои руки.

— Чтобы не сдохнуть раньше времени, — ответил он наконец.

Выхода не было. Он знал это точно. Мост не восстановить — слишком широко, слишком глубоко. Подземный ход завален намертво. Еда кончилась давно, он жил тем, что находил коренья и грибы в замковом дворе, пил дождевую воду. Это не могло длиться вечно.

Но пока он строил, он был жив.

Шли дни. Недели. Месяцы. Он перестал считать. Дождь то усиливался, то стихал, но никогда не прекращался полностью. Стена выросла до пояса, потом до груди. Он научился подгонять камни друг к другу, находить нужные, отбрасывать неподходящие. Он уже не думал о выходе. Он думал только о следующем камне.

Однажды, разбирая очередной завал, он нашел книгу. Старую, промокшую, с разъехавшимися страницами. Он разложил ее на камне под дождем, перелистнул. Там были картинки. Рыцари, дамы, замки. Сказки.

Он долго смотрел на них. Потом закрыл книгу и положил обратно под камень.

— Сказки кончились, — сказал он. — Осталась жизнь.

Дождь лил. Он взял новый камень и понес к стене.

Стена теперь была высокая, почти в человеческий рост. Она тянулась вдоль восточного края двора, никуда не вела, ничего не защищала. Но она была. Он создал ее из ничего.

Он стоял перед ней, под дождем, и смотрел. Руки дрожали от усталости. Ноги подкашивались. Он не ел уже три дня — грибы кончились, а новых не выросло.

— Это всё? — спросил он у стены.

Стена молчала.

Он медленно опустился на колени, потом лег на мокрую землю, прижался щекой к камням, которые сам уложил. Холодные, шершавые, родные.

— Я не нашел выход, — прошептал он. — Я построил стену.

Дождь барабанил по его спине. Где-то в башне ухнуло — упал еще один камень. Замок умирал медленно, но верно.

Человек закрыл глаза.

— Но я строил, — сказал он совсем тихо. — Я строил.

Ему показалось, или в разрыве туч снова мелькнул свет? Он не знал. Он уже не мог открыть глаза.

Дождь все лил.

А стена стояла.

Кривая, нелепая, никуда не ведущая стена из мокрых камней. Ее построил человек, у которого не было выхода. Он строил ее до последнего вздоха, потому что строить — это все, что он мог.

Жизнь — не сказка. Выход есть не всегда.

Но даже в самой темной, самой безнадежной тюрьме у человека остается одно право — право делать. Складывать камни. Собирать кости. Стоять под дождем.

И пока он это делает — он жив.

А может быть, в этом и есть единственный настоящий выход.

Дождь все лил.