Пост

Утро.

За окном серые тучи, а мои глаза серые от сажи. Я пришёл пораньше и принял пост. Мой напарник запил. Спит на кровати и видит третий сон, а я в гордом одиночестве таскаю уголь. Вернее, то, что от него осталось.

Грузовик должен приехать завтра. Это я слышу каждый день, уже четвёртую смену подряд. Двадцать четыре часа я буду слоняться по грязи, высматривая тёмные пятна на снегу. Потом поднимать и складывать их в тачку. И так по кругу до восьми часов утра следующего дня.

Первое, с чего я начал: прогнал пьяницу. Он чего-то говорил про деньги и извинялся. Я не слушал. Просто поддакивал и легонько толкал его в плечо, чтобы тот поскорей ушёл. Не нужна мне помощь. Сам справлюсь.

Девять часов утра.

Время первой подпитки. Я нажал на зелёную кнопку на заляпанной панели, подбежал к трубам и открыл краник. Думаю, двух минут будет достаточно. Надо экономить горячую воду. Главное — не заморозить систему, а то уволят или что похуже, посадят.

Теперь нужно помешать котлы. Руки устали, но я уже не чувствую холод от металла. Кожа на ладонях огрубела и покрылась одной сплошной мозолью. Притащил десять тачек отборного угля, вперемешку с корнями и снегом. Не такой уж он отборный получается.

Двенадцать часов дня.

Сейчас я должен был идти на обед. Живот закрутило, он скулит и жалуется, но я не могу уйти. Не сегодня. Так уж сложились обстоятельства, но ничего, такое случается не в первый раз. И не в последний.

Дверь загремела. Пришёл водитель местной школы. Я подошёл, вытер чёрную руку о штаны и поздоровался. «В школе холодно», — первое, что он сказал. Ни «привет», ни «здрасте». Оправдался кое-как. Он мужик хороший, сразу всё понял, когда я показал пустырь, на месте которого должны быть большие кучи угля. Потом добавил про котёл, который пришлось затушить.

Вдруг мы услышали грохот на улице. Приехал грузовик. Свершилось! Думаю, теперь всё будет в порядке. А что плохого может произойти?

Пятнадцать часов.

Натаскал угля на ночь. Руки ныли. Затопил второй котёл, и температура стабилизировалась. Я не подпитывался весь день. Тупо гонял тёплую воду по трубам, чтобы хоть как-то протянуть. Теперь всё хорошо.

Вот бы поспать полчасика. Пойду умоюсь холодной водой, чтобы глаза разлиплись. Обычно помогает. Что-то мелькнуло за спиной, я обернулся. Опять мерещится всякое. Бывает, под конец смены слышу голос, который просит меня поспать. Я бы рад, братиш, вот только кто, если не я? Да никто.

Всем наплевать. Такое ощущение, что мне одному хочется, чтобы всё работало. Тащу этот груз в одно рыло, пока кто-то бухает сутки напролёт. Трубы дырявые, колосники падают чуть ли не каждый день, а в эпицентре этого хаоса — я. Стою и пугаюсь каждого шороха, как мышь, которая живёт в бытовке за тумбочкой. Надо положить ей сыра. Она единственная, помимо меня, кто не бросает это место.

Ладно, что-то я залип. Надо снова подпитать систему. Нажал на кнопку, открыл кран. Трубы взорвались, я прикрыл голову, ржавый осколок пролетел у виска и впился в руку. Пару секунд поморщился, забежал в бытовку и перевязал какой-то тряпкой. Где затычки? Точно, в шкафу, молоток там же. Схватил сколько влезло в карманы и ладошки. Заткнул трубы, руку обожгло кипятком, но всё закончилось.

Боль пришла не сразу. Она нахлынула спустя минуту, пока я лежал и пялился в тёмный потолок. Снова перевязал и погрузил руки в чан с ледяной водой.

Я взглянул на руку. Порез и ожог затягивались сами собой. Остались лишь тоненькие розовые шрамы. На трубе, булькая, нарастал гладкий слой стали, который закупоривал дыры. Бред какой-то. Пойду выпью кофе.

Семь вечера.

Отключился насос. Свет погас. Я побежал к котлам и стал судорожно сгребать уголь к дверке. Температура на манометре росла. Схватил лопату, закидал. Стрелка остановилась, тишина давила на меня. Опять они не предупредили. Стрелка начала наворачивать круги, а котёл трястись и подпрыгивать на месте. Ну всё, братиш, приплыли. Схватился за голову, присел и сжался в ожидании взрыва. Свет включили, я запустил насос, взял гаечный ключ у труб и спустил давление. Выдохнул. Теперь надо вновь разжечь котлы.

Десять часов вечера.

Когда мешал, обвалился колосник. Снова. Взял болгарку, отпилил часть нового и вычистил горящий уголь. Подложил фанерку и залез в котёл. Нога запнулась о край, и я упал на регистры. Пока ворочался, до меня дошло не сразу: они холодные как ледышки. Это очень странно, но сейчас главное — поменять колосник.

Нажёг угля в соседнем котле и перекинул, чтобы побыстрей управиться. Колосники остыли. Ему нужно разогреться. Закончу только к двенадцати, ну ничего, поработаю и послушаю, как жужжит насос. Лучше не затягивать. Опять заговорит со мной или запоёт какую-нибудь песню. Помню, как-то раз включил музыку, веселился, отдыхал, а когда выключил, полчаса слышал отголоски мелодии в моторном шуме.

Час ночи.

Подошёл к котлу и заглянул внутрь. Он не горел! Я подбрасывал полчаса назад, как он мог потухнуть? Странно, температура не падала, а стояла на месте. Ровно на шестидесяти градусах. Помешал шуровкой, а там тёмным-темно. Почистил, расколол дрова, облил отработкой и кинул в него. Почему не горит? Всё же правильно. Я не выдержал и крикнул:

— Да работай ты!

Я пнул со всей силы по открытой дверце. Громкий скрежет металла оглушил меня. Дальше только гул и громкие всхлипы моей гортани нарушали тишину. Руки упёрлись в колени. Пытался отдышаться и смотрел на дверку. Она раскрылась, и уголь толстой струёй полетел в меня.

— Да что тут творится?

Может, я уснул в бытовке на тёплом кресле? Как-то раз захотел поспать пару минут и отключился на целый час, а потом проснулся и побежал подбрасывать как угорелый.

От этих раздумий захотелось в туалет. Железная дверь распахнулась сама. Я побежал, и когда сделал шаг за порог, то начал рассыпаться заживо. Резина на галошах нагрелась и начала жечь пальцы. Ноги онемели. Тело село на колени и развернулось в сторону двери. Из последних сил я поднял руку и, словно граблями, подтягивался к двери, цепляясь за ледяной снег. Дверь закрылась и затолкнула меня внутрь. Голова ударилась о кирку. Бровь рассеклась, кровь текла по щеке и, падая на бетон, издавала глухие хлюпы. Худшая смена в жизни. Кошмар, из которого нет выхода.

— Не хочу здесь работать! — вырвалось из меня.

Я прильнул к шершавой кирпичной стене.

Сколько раз обещал, что не вернусь сюда. Трачу свою жизнь на неблагодарную работу. Только из-за меня это место ещё не развалилось. И что в итоге? Что я получил за свои старания? Только осуждение и упрёки от местных, которым всегда мало. Слава богу, не спился. Всего лишь сошёл с ума. После этих слов я закрыл глаза и усмехнулся, затем прерывисто захихикал, а в конце откровенно рассмеялся во всё горло, захлёбываясь слезами. Безумие? Нет. Просто я не знал, как поступить.

Посмотрел на термометр. Шестьдесят — нормально. В щели между дверкой и корпусом котла я увидел яркие красные блики. Горит. Не потух!

— Доработаю и уйду. Обещаю. Хотя нет, — достал из кармана пачку, — покурю и посижу ещё немного. Потом закончу смену и никогда больше не вернусь. С меня хватит!

Два часа ночи.

Взял кирку, вышел на улицу, и на этот раз ничего. Тишина. Что бы это ни было, оно понимает, когда мне хочется сбежать. Расчистил снег, занёс кирку над промёрзшей грудой и нанёс удар. Уголь рассыпался. Прямо как моя жизнь.

На самом деле, я хочу сбежать всегда. Когда-то я строил планы, мне хотелось уехать отсюда. Эта работа должна была стать временной, но жизнь распорядилась по-другому. Почему? Горько осознавать, что все твои мечты — как уголь. Просто сгорели, переварились в сажу, а потом осели на дне старого, потрёпанного котла.

Кирка выскользнула из рук. Пойду отдохну.

Четыре часа утра.

Голова магнитилась к коленям. Я сидел на кресле и тушил двадцатый окурок по счёту. Закурил, когда устроился сюда, сигареты позволяют не спать. Дым обжигает лёгкие, и я возвращаюсь в реальность. Или мне кажется, что возвращаюсь. Не знаю. Телевизор светил на моё лицо и держал тяжёлые веки открытыми. Я посмотрел в зеркало. Тень выбралась из-под кровати, прокралась к креслу и села мне на грудь.

— Я умираю?

Она не отвечала, а лишь смотрела в меня своими жёлтыми вертикальными зрачками. Её руки обхватили мою шею. Пальцы надавили на кадык. Я попытался смахнуть её, но руки проходили сквозь песочную кожицу. В конце концов сдался, закрыл глаза и издал последний вдох.

Пять часов утра.

Я проснулся, живой. Очередное видение, а может, и нет? Запутался. Пойду чистить зольники, как раз должен управиться к шести, потом накидаю угля, подмету пол — и всё. Тут убираться не обязательно, всё равно ничего особо не трогал. Поставил чайник, выпил горячего кофе, чтобы успокоить пустой желудок.

Кинул кусок получёрствого хлеба под тумбочку и сказал:

— Прощай, братиш. Не поминай лихом!

Красный свет углей покрывался тёмными вкраплениями сажи. Я помешал и закидал сверх меры. Должно хватить надолго. Дальше включил вентилятор и снял дверцы с нижнего отсека. Шуровка шла туго. Пепел обжигал лицо. Помещение заполнилось едкой пылью от сажи, которую я выгребал прямо на пол. Потерпи ещё немного. Осталось чуть-чуть.

Восемь часов утра.

Минуту назад закончил убираться. Голова пустая, тяжелая. Упёрся о метлу предплечьем и положил на него лоб. Так хорошо, мягко. Мужик, который должен меня сменить, опоздал на пятнадцать минут. Ужас. Я на ногах еле стою, чувствую: одно неловкое движение — и грохнусь на пол замертво. Ну, где он?

— Здорова, — пришёл сменщик.

Сходу заговорил о том, что надо почистить регистры, трубу и о других очень важных делах. Господи! Наверное, он так просит о помощи. Не хочу, устал. Я слегка пошатнулся, и метла упала на бетон.

— С тобой всё нормально?

Смотрел на него секунд тридцать. Он улыбался. Я медленно сел на корточки, вытащил сигарету и закурил. Треск табака убаюкивал меня. Сразу представил, как приду домой, умоюсь и завалюсь спать. Потом прокрутил вчерашний день. Хотел рассказать, но не смог связать мысли. Не было подходящих слов, и поэтому я ответил:

— Нормально.

А затем добавил:

— Принимай пост.