Post mortem

Дождь размыл свежевырытую землю. Он открыл глаза от того, что вода заливала лицо, пропитывала одежду. Темнота. Тишина. Только стук капель о дерево (чуть громче), и об кожу с тканью (глухой). Вода покрывала его как пот в бане, но была холодной, леденящей. Должна быть. Потому что он не чувствовал холода. Ни холода, ни озноба. И все же он ощущал неудобство: пропитанная водой одежда напоминала тесный ботинок, натянутый на босую ногу. Повернись, и почувствуешь, как он стесняет тебя со всех сторон.

Он поднял руку и тут же ударился о деревянную перегородку. Боли не было. Снова попытка. С тем же результатом. Он провел ладонью вверх до уровня глаз – преграда была повсюду. Пошарил рукой вокруг: он находится в коробке.

Он лежит. Прошло некоторое время, он собирался с мыслями. Те ворочались медленно, неохотно.

Дошло.

Гроб.

Сон? Тогда надо подождать, пока не пройдет. Да, снится. Ведь он не дышит. И тела своего не чувствует. Вернее, чувствует как-то неправильно. Боль, например, – нет. Внутри тоже ничего не болит. И все-таки он ощущает связность тканей, костей, сухожилий, всех потрохов, какими напичкан. Но при этом его сознание как бы мерцает внутри тела. Он чувствует тело, как неодушевленный предмет – как молоток в руке. Как вилку. Он может управлять ими, но уже не так искусно. И еще что-то внутри. Непонятное. Не может объяснить.

Он полежал так некоторое время, надеясь, что этот морок пройдет и сознание обретет себя в каком-то более симпатичном месте. Сознание продолжало мерцать. Но не угасло.

Он закрыл глаза. Хотя открыты они или закрыты, разницы никакой. С закрытыми хоть вода не попадает под веки.

Размытые картины в памяти. Никакой четкости. Цветные лоскутки, не желающие складываться в четкое изображение. Но жди. Постепенно они начинают обретать ясность. Вот одна из – более внятная, потому что последняя.

Его несут сюда; по три человека с каждой стороны. Все при параде. Он тоже. Он и сейчас в костюме: понял это. Речь. Патетическая и официальная. Рыдания. Море венков: от товарищей, от коллег, от главка такого-то, от управления такого-то. Флаг. Опускают его в земляную пасть. По крышке стучит земля. Рыдания становятся тише. Звучит только стук земли, глухие равномерные удары, но вскоре стихают и они.

Вот такой кусок.

Он уцепился за этот кусок из памяти, как утопающий за корягу. Главное не забыть. Он снова и снова прокручивал его, стараясь восстановить в памяти как можно больше деталей. Чем их больше, тем лучше картина врежется и уже не уйдет от него. Коряга словно поднимается из воды. Может, это айсберг, и его подводная часть стала чуть меньше, а надводная наоборот, обрела фактуру, рельеф. И он сидит на ней. Один. В огромном свинцовом море. В ледяном море. Адский холод, которого он не ощущает.

Мертвое море воспоминаний.

Доходит: море полно айсбергов. Они пока под водой или где-то вдали. И ему предстоит извлечь их, собрать из них что-то. Нечто, бывшее его жизнью. Но что дальше?

Тесно, очень неприятно.

Он хотел бы задохнуться, разум мечется в черепной коробке, по инерции, но грудь недвижима. Он не может задохнуться, даже если бы хотел. Воздух вязкий как сироп. Пахнет сыростью, свежей тканью и формалином. Запах ощущается кончиком носа. Это удивительно. Он ничего не понимает.

Это не может продолжаться бесконечно.

В конце концов разум или душа должны покинуть его тело, и всему настанет конец. Вообще-то это должно было произойти раньше.

Странно, странно.

Лежать. Не шевелиться. Все равно он умрет. Такие случаи бывают в медицине, он где-то читал. Человек умирает позже. Но как он может умереть, если не дышит?

Прошло еще некоторое время. Ничего особо не изменилось.

Он ощутил по всему телу нечто вроде слабого электрического напряжения. Что-то тянуло его. Что-то извне, словно магнит, тянуло его наружу. Сопротивляться этой тяге становилось все труднее. Он также почувствовал удивительную упругость в мышцах. Тело перестало быть просто окоченевшим мешком с мясом и костями. Оно казалось тяжелым, словно из глины, но полностью управляемым. Да, он стал очень тяжелым. Он сжал руку в кулак, разжал. Потом медленно уперся руками в крышку гроба перед грудью и стал медленно давить от себя. Поначалу ничего не происходило. Затем раздался треск. Посыпалась земля. Но не как песок, а влажными комьями-шлепками. Ручейки воды усилились на пару минут, но потом иссякли. Он был мокрым с ног до головы. Он продолжал давить; руки действовали как поршни. Треск стал громче. Внутрь гроба уже падали целые валуны. Он инстинктивно задержал дыхание, потом понял, что это бесполезно. Руки уходили от груди все дальше и дальше, масса земли сначала давила, не давала открыть крышку, а затем куда-то исчезла.

В гроб хлынули потоки валунов и комьев. Он сел и стал выбираться по осыпающимся краям. Очень долго не мог ни за что зацепиться, земля была очень рыхлой, и мокрой. Наконец ухватился за какой-то корень, подтянулся, встал на колени и полез.

Спустя несколько мгновений он уже сидел на краю ямы. Словно личинка трупоеда, выползшая из гнилой раны. Ветер обдувал мокрую кожу. Это было почти приятно.

Ночь была темная.

Сидел, моргал. Тучи рваными клочьями ползли по небу, кое-где в разрывах подмигивали звезды. Потом выглянула луна. Полная, яркая как фонарь. Лунный свет упал ему на лицо. От этого вспыхнула каждая клеточка тела. Он увидел свои руки, перепачканные в земле, вымазанный грязью мундир, туфли. Туфлю, одну. Вторая осталась внизу. Назад не полезет. Воротник вгрызался в шею. Он отстегнул верхнюю пуговицу, оттянул узел галстука. На груди тускло поблескивала медалька.

Посмертная. За храбрость.

Луна исчезла за новой порцией туч. Он глянул вокруг. Кресты. Венки мельтешат разноцветными пятнами. Темно. Неподалеку сонно шевелится продолговатая масса. Лес.

Попробовал встать. Оскользнулся, чуть не свалился обратно в яму. Удержал равновесие. Тело слушалось не совсем хорошо, двигалось угловато. Трупное окоченение еще не прошло. Понял, на что похоже ощущение слабого тока – онемение, когда долго лежишь на руке или ноге, и нарушается ток крови. Потом освобождаешь, и разливается покалывание, возвращается чувствительность.

Шел по дорожке между могил. Медленно. Вглядывался в портреты на крестах. Много молодых, по тридцать-сорок лет.

Блуждал часа два наверно. Сделал петлю. Несколько раз сворачивал не туда. Откуда ему помнить дорогу? Ему же не было видно изнутри, куда его привезли.

Наконец выбрался на главную дорогу. Оглянулся.

Кладбище было огромным. Много свежих могил. Все аккуратные, нарядные, как на праздник. Смотрел, запоминал. Ну прямо спальный район. Казалось, и правда здесь спят. Потом тоже встанут, и пойдут по своим делам. А он просто раньше всех. Потому что… что?

Да, что? Почему? Он не знал. Встал и встал. Значит, надо. Это предстоит выяснить.

Шел еще полчаса, неторопливо, разминая тело. Мышцы были как резина с мороза. Сначала окаменевшие, но с каждым шагом становились более эластичными. Впереди замаячил огонек. Фонарь, теперь настоящий. Свет желтый. Еще пара огоньков. Крест на башенке. Часовня.

Дошел до входа, где сходилось несколько главных дорог. Небольшая площадь. По бокам торчат ларьки похоронных контор, сейчас закрытые. Образцы оград, надгробий и крестов не убрали, и они лежат, как на выставке.

Стоял посреди площади, долго. А куда торопиться? Правда, кромка горизонта уже посерела. Тучи тоже почти уползли, унося с собой дождь, обнажая звездное небо и уже припавшую луну, брюшко ей щекотали верхушки самых высоких сосен. Смотрел на луну снова, ощущал, как две луны горят у него в глазах. Заряжался. Когда луна спряталась за деревьями, а небо стало серым настолько, что он мог различать оттенки, где-то скрипнула дверь. Из-за часовенки вышел человек. В руках ружье или какое-то оружие. Вышел, стоит, рассматривает. Луч фонаря уперся в асфальт, не поднимает на него. Боится. Ему страшно, он ощутил этот запах, запах страха.

Любопытно. Страх пахнет миндалем.

Их разделяло шагов двадцать.

Стоял, ждал. Потом догадался и медленно поднял руку, помахал. Тот, с ружьем, наверно сторож, вроде кивнул, хотя различить было трудно. Смелый человек. Другой бы дал деру.

Стал медленно, шаг за шагом подходить к живому. Тот ждал, в прежней позе. Пятнадцать шагов, десять, пять. Вот уже различимы черты лица.

Худое, скуластое лицо. Черты выскоблены словно стамеской.

Подошел еще ближе, теперь пара шагов между ними.

Сторож со смесью страха и любопытства рассматривал его некоторое время. Потом вдруг страх в его глазах стал тускнеть. Перекрестился. Несколько раз.

- Господи, спаси и сохрани…

Попробовал заговорить. Из горла раздался хрип. Что-то потекло с губы, вытер тыльной стороной ладони.

- Живой?

Хрипнул, снова не получилось. Поэтому помотал головой: нет.

- Назад ты не вернешься? – спросил сторож.

«Нет».

- Не можешь, что ли?

Кивнул: да, не могу. Сторож внимательно осмотрел его.

- Крест есть на тебе?

Не думал над этим. Потрогал мундир, на груди что-то висит на цепочке. Сунул руку, вынул: крест. Есть, получается. Увидев это, сторож осмелел.

- Пойдем.

Вместе вошли в будку, пристроенную к часовне. Сторож указал на табуретку, сам сел напротив. Горела настольная лампочка, неяркая, но света хватало, чтобы различать детали. Обычная сторожка. Календарик, карманный телевизор, холодильник, лежанка, стол, стул, сигнализация, стационарный телефон. Все очень старое, тертое. Решетки на окнах. Увидел зеркальце у телевизора. Сторож проследил взглядом, угадал мысль. Снял зеркальце и дал ему. Стал разглядывать себя.

Белый как рыбье брюхо. Кожа восковая, с грязными земляными разводами. Губы иссиня-черные. Глаза – тоже черные. Точнее серовато-темные. Мутные, как два шарика. А были вроде голубые. Трогал себя за лицо. Словно манекен щупал. Никакой реакции. Ткнул намеренно сильно пальцем в щеку. Вмятина медленно разгладилась. Боли нет. Потом увидел на голове, над бровью, в волосах выше лба… кусок марли, ваты. Мутно-бурую капельку. Тронул. Пальцы сначала шли по черепу, потом сорвались в углубление. Засунул палец по две фаланги вглубь. Край кости острый, оскольчатый.

Вот от чего.

Проломили. Вынул палец, вытер о мундир, кое как заткнул рану тряпкой. Сторож мрачно наблюдал. Вернул зеркальце.

Посидели. Сторож на автомате заварил чай, не спуская с него глаз. Потом сидел с кипятком, рассматривал. Чай не пил. Наконец заговорил:

- Как звать?

Он напряг память. Вернулся к последнем куску. Выудил имя. Откашлялся.

- А… Алек-сей.

- Алексей, - повторил сторож. – А меня Трифон.

Странноватое имя.

- Ты ведь не живой? – снова спросил.

- Нет. Нет.

- Как же так?

- Не знаю…

Сторож сообразил что-то, потом вынул из буфета пластиковую бутылку. Отлил из нее в кружку.

- Пить будешь? Есть?

- Нет.

- Глотни. Надо.

Взял холодными пальцами кружку, влил в глотку. Вода забулькала по остывшим внутренностям, и застыла где-то там, внутри.

- Это святая вода.

- Ладно.

- Хм… - сказал Трифон. – Будь ты бесовской, тебя бы вывернуло. Ну добро.

Заметил на фалангах пальцев сторожа тюремные наколки. Вся правая рука в чернилах. Сторож скривился, когда перехватил взгляд.

- Было дело. От вашего брата досталось, – кивнул на мундир.

Тут только до Алексея дошло в каком он мундире. Полиция. Несколько айсбергов показалось из-под воды. Самые макушки. Уже неплохо.

Трифон начал свыкаться с новым соседом. Хлебнул остывшего чая. Стал рассуждать:

- Как же так вышло то? Вот те раз. Слышал всякое, но это же байки! А выходит нет. Погоди…

Полез в смартфон, что-то набирал и долго читал там. Потом глянул на календарь, екнул.

- Знаешь какое сегодня число? 22 июня. Летнее солнцестояние.

- И что?

- А то, - сказал Трифон, - что год еще високосный. И луна полная.

Алексей хотел было вздохнуть, но не смог. Мысли неуклюже ворочались в голове, соображалось с трудом. С приближением дня его реакции явно замедлялись. Тело цепенело, его словно клонило в сон. Что все это значит? Он не понимал.

- Мне надо… отдохнуть…

Еще немного, и повалится мешком на пол. Трифон углубился в чтение. Алексей прислонился головой к стенке. Закрыл глаза. Сон не шел, только оцепенение. Снова мышцы каменеют, теряют эластичность.

- Э, - Трифон пнул его носком ботинка. – Ты чего? Теперь точно помереть решил? Хе-хе…

- Нет. Наверно устал.

Говорить приходилось с усилием: специально загонять воздух в грудь и на выдохе выталкивать слова. Теперь у него сиплый голос. С хрипотцой. Спросил:

- У тебя смена?

- Ага. До полудня. Потом второй придет, Серега. Куда тебя девать-то… ты получается мертвый официально. – Трифон почесал затылок. – Этот как его… медицинский феномен. Или… - он таинственно зыркнул, - мистический случай. Сиди здесь пока.

И ушел.

Алексей застыл. Слушал, как наступает утро. Запели птицы. Заскрипели ставни, взрыкнул мотор первой приехавшей машины. Людские голоса. Трифона все нет.

Наконец в сторожку зашел человек, но это был не Трифон. Этот был лысый, коренастый крепыш. Свитер, джинсы. Зуб золотой сверкает. Взгляд жесткий, насмешливый. Мужик не сразу заметил его, долго шарил в буфете, что-то искал, ругаясь вполголоса. Вдруг снаружи раздались голоса, и звук удара.

- Ну вы че, пацаны… - голос Трифона.

Мужик полез в холодильник, открыл морозильную камеру. Вынул оттуда сверток. Только тут заметил Алексея. Замер. Глаза бешено зашарили по комнате, вернулись к Алексею. Оценил опасность, что-то решил для себя.

- Здрасть.

Не в силах говорить, Алексей кивнул.

- А мы тут к Трифону по делам, - солгал мужик. – Уходим уже.

Алексей снова кивнул.

Мужик хмыкнул и вышел из сторожки. Голоса усилились, потом стихли. Люди что-то обсуждали. Спросили Трифона.

- Знакомый, - сказал тот.

Что-то сказали ему неразборчиво, но угрожающе. Потом на несколько мгновений настала тишина. Потом громкое ругательство. Звон разбитых бутылок.

- Чтоб к вечеру привез, гондон.

Затопали удаляющиеся шаги. Зашел Трифон. Под глазом сверкал свежий синяк. Губа разбита.

- Пидоры, - выдохнул сторож. – Ладно. Давай я тебя в часовню. Ты ж не будешь вонять и все такое?

- Не должен… вроде.

Трифон помог Алексею встать, вывел из сторожки и провел с противоположной стороны через задний ход в часовню. Там был придел, маленький, темный. Пахло ладаном и струганым деревом. Постелил на полу.

- Ну вот, - сказал Трифон. – Пока будь здесь. Я отцу Федору скажу насчет тебя, он побольше знает.

- Кто они?

- Да так. Ерунда, - отмахнулся Трифон. – Ну бывай.

Больше Алексей Трифона не видел.