Постапокалиптические рассказы

Рассказ

1. Радио «Надежда».

Сэм никогда не думал, что его голос станет единственной ниточкой, связывающей прошлое с настоящим.

Шесть месяцев. Сто восемьдесят три дня. Именно столько он крутил ручку динамо-машины каждое утро, заряжая аккумуляторы старой армейской рации. Именно столько он начинал свой эфир одними и теми же словами: «Говорит радио «Надежда». Частота 107.5 FM. Если вы меня слышите — вы не одиноки».

Библиотека имени Карнеги стала его крепостью. Трехэтажное здание из красного кирпича возвышалось над центральной улицей захолустного городка, зажатого между кукурузными полями и высохшей рекой. Сэм выбрал это место не случайно: толстые стены, решетки на окнах первого этажа и, главное, огромный зал с книгами. Книги спасали его от безумия долгими ночами, когда внизу бродили «тихие».

Они появились через две недели после того, как мир замолчал. Вирус — или что это было — не убивал людей полностью. Он лишал их зрения, покрывал глазницы мутной белесой пленкой, но обострял слух до невероятных пределов. «Тихие» не видели, но слышали падение булавки за сто метров. Они не бегали, не рычали, как в старых фильмах. Они просто бродили, медленно, нелепо, постоянно поворачивая головы в поисках звука. И если звук находили — слетались, как мотыльки на пламя, и не успокаивались, пока источник не замолкал навсегда.

Крыша стала его сценой и его тюрьмой. Сэм пробил люк в чердачное помещение еще в первый месяц, соорудил лестницу из металлических стеллажей. Теперь он спускался вниз только за водой — он приспособил систему сбора дождевой воды, стекавшей по старой водосточной трубе в пластиковые бочки, — и за консервами, которые находил в подсобке бывшей столовой для сотрудников. Запасы таяли. Он уже перешел на сухари из заплесневелых книжных переплетов и чай из высушенных листьев клена.

Рация была его единственной связью с внешним миром. Вернее, с тем, что от него осталось. Первые месяцы эфир был переполнен голосами: военные отдавали приказы на зашифрованных частотах, гражданские истерично молили о помощи, религиозные фанатики вещали о конце света. Потом голоса стихали один за другим. Сначала замолчала Атланта, потом Чикаго, потом Денвер. Последним, три месяца назад, он слышал парня из Сиэтла, который передавал прогноз погоды. Не потому, что это имело смысл, а потому, что это напоминало ему о нормальной жизни. Парень замолчал на полуслове — просто щелчок, и шипение.

Теперь Сэм включал рацию дважды в день: на рассвете и на закате. Он ставил старые пластинки — их в библиотеке был целый подвал, чудом уцелевший после пожара в музыкальной школе десять лет назад. Элвис, Билли Холидей, Чак Берри. Музыка заглушала тишину, но каждые полчаса он отключал микрофон и просто слушал эфир, надеясь уловить хоть что-то, кроме белого шума.

Внизу, в книжных залах, «тихие» жили своей жизнью. Их там собралось не меньше трех десятков. Они заходили через выбитые двери первого этажа, привлеченные эфирами первых недель, и так и остались бродить среди стеллажей. Сэм изучил их повадки. Днем они почти неподвижны, стоят в тени, сливаясь с серыми стенами. Ночью активизируются, шаркают, стучат костяшками по корешкам книг, словно пытаясь нащупать смысл в этих мертвых буквах. Сэм знал, что если уронить что-то металлическое, они сбегутся со всего здания. Поэтому он передвигался по библиотеке только босиком, ощупывая каждый сантиметр пола перед собой.

Ночь, когда все изменилось, была обычной. Сэм закончил вечерний эфир песней Луи Армстронга, выключил передатчик и собрался заварить чай из кленовых листьев. Внизу «тихие» ворочались, кто-то уронил книгу — глухой удар, затем шарканье.

И вдруг — сквозь шипение выключенной рации — он услышал голос.

Это был не сигнал бедствия в эфире. Это был плач. Детский плач. Слабый, надрывный, похожий на крик чайки. Он доносился откуда-то снаружи, со стороны главной улицы.

Сэм замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Плач — худший звук в мире «тихих». Он привлекает их быстрее всего.

Он подполз к краю крыши, вглядываясь в темноту. Улица внизу была завалена остовами машин, перевернутых ларьков, сгнившей мебелью. Луна едва освещала верхушки деревьев.

Плач повторился. Теперь Сэм разобрал и женский голос, шипящий, испуганный: «Тише, тише, малыш, прошу тебя, тише...».

Они были там. Живые. В двух кварталах от него, судя по звуку. И рядом с ними были «тихие». Сэм увидел движение: несколько серых фигур, вышедших из подворотни и медленно поворачивающих головы в сторону звука.

Сэм вбежал в чердачное помещение, схватил рацию, включил микрофон на полную мощность.

— Говорит радио «Надежда»! Частота 107.5! Кто бы вы ни были, замрите! Не двигайтесь! Если можете — не дышите! Они слышат вас!

Он повторил это три раза, вглядываясь в темноту. Фигуры на улице замерли. Плач стих. Женщина, видимо, зажала ребенку рот.

Сэм лихорадочно соображал. У него было оружие — старенький револьвер 38-го калибра с одним патроном. У него был рюкзак, фонарик, сухари и фляга воды. Этого хватит, чтобы добежать до супермаркета, откуда, скорее всего, шел звук. Но как вернуться? Как провести их через улицу, кишащую «тихими»?

Он посмотрел на динамо-машину. Идея пришла внезапно, как озарение.

Следующие полчаса Сэм потратил на подготовку. Он смотал в тугой моток длинный провод от старого лампового телевизора, валявшегося в подсобке. Привязал к нему пустую консервную банку, наполненную гайками и болтами. Получилась импровизированная погремушка.

Затем он спустился на второй этаж, к пожарной лестнице, которая вела во внутренний двор. Там, внизу, стояли трое «тихих», покачиваясь на ветру. Сэм выждал, когда они отойдут подальше, и бесшумно, по-пластунски, пополз к металлическим перилам.

Двор был завален мусором. Сэм двигался медленно, каждый сантиметр давался с трудом. Он знал, что малейший скрежет — и стая сбежится со всего квартала.

Он добрался до арки, ведущей на главную улицу. Отсюда до супермаркета «Эй энд Пи» было метров сто. Сплошное минное поле из битого стекла, ржавых машин и теней.

Плач возобновился. Теперь он звучал ближе, но слабее. Ребенок выбивался из сил. Женщина, судя по всему, пыталась двигаться, но натыкалась на «тихих».

Сэм глубоко вздохнул и метнул погремушку в противоположную сторону — в проулок, ведущий к реке. Банка с грохотом покатилась по асфальту.

Эффект превзошел ожидания. Десятки теней, дремавших в тени машин, встрепенулись и, словно марионетки, повернули головы. Медленно, но неумолимо они потянулись на звук, шаркая и спотыкаясь.

Сэм побежал. Он бежал, пригибаясь к земле, перепрыгивая через обломки, прикрывая рот рукой, чтобы заглушить дыхание. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за километр.

Супермаркет зиял черными провалами витрин. Внутри было темно, пахло гнилью и чем-то сладковатым. Сэм влетел внутрь, чуть не порезавшись о торчащее стекло.

— Эй! — прошептал он в темноту. — Где вы?

Тишина. Потом шорох из-за прилавка с остатками овощей.

— Не подходите, — раздался дрожащий женский голос. — У меня нож.

— Я Сэм. С радио. Я пришел помочь.

Из-за прилавка показалась голова. Женщина лет тридцати, грязная, с дикими глазами, прижимала к груди завернутый в тряпье комочек. Ребенок, мальчик лет двух, смотрел на Сэма огромными глазами и сосал палец, чтобы не заплакать.

— Лиза, — выдохнула женщина. — А это Томми. Мы из соседнего городка. Шли на восток, думали, тут тихо.

— Тихо тут не бывает, — отрезал Сэм. — Нам нужно уходить. Сейчас же. Я отвлек их звуком, но это ненадолго.

Он протянул руку. Лиза колебалась секунду, потом схватила ее.

Они вышли из супермаркета. Улица была пуста, но вдалеке, у реки, слышался топот — «тихие» поняли, что источник звука исчез, и теперь возвращались, озлобленные и голодные.

— Бежим к библиотеке, — скомандовал Сэм. — Там крыша, там безопасно.

Они побежали. Сэм тащил Лизу за руку, она прижимала ребенка. Томми молчал, вцепившись в мать мертвой хваткой. Стекло хрустело под ногами, и Сэм понимал, что каждый хруст — приговор.

Когда до библиотеки оставалось метров тридцать, из-за угла вышли трое. Они стояли прямо на пути к пожарной лестнице. Их головы медленно повернулись в сторону бегущих.

— Не останавливайся! — крикнул Сэм.

Он выхватил револьвер. Один патрон. Он выстрелил в воздух. Грохот расколол ночь. «Тихие» дернулись, но не в сторону выстрела, а в их сторону — звук был слишком близко.

Но выстрел дал им три секунды. Трое замерли, перерабатывая информацию. Сэм рванул к лестнице, впихнул Лизу на нижнюю ступеньку, подсадил, схватился сам.

«Тихие» бросились к лестнице, но Сэм уже карабкался наверх, перекинул ногу через перила второго этажа, втянул Лизу. Внизу, в двух метрах, «тихие» шарили руками по металлу, пытаясь понять, куда делся звук.

— Внутрь! Быстро!

Они влетели в окно второго этажа. Сэм захлопнул ставни, задвинул тяжелый стеллаж с книгами. В коридоре послышалось шарканье — те, кто был внутри библиотеки, тоже проснулись.

— Наверх, на крышу, только тихо, — прошептал Сэм.

Они поднялись по чердачной лестнице. Люк захлопнулся. Сэм рухнул на пол, тяжело дыша. Лиза села рядом, прижимая Томми. Мальчик смотрел на Сэма и вдруг улыбнулся беззубым ртом.

— Ты сумасшедший, — выдохнула Лиза. — Ты мог погибнуть.

— Мог, — согласился Сэм. — Но тогда бы вы не выжили.

Он достал флягу, протянул ей. Лиза жадно напилась, дала воды сыну.

— А что теперь? — спросила она, оглядывая скудное убежище: старый матрас, ящики, рация.

Сэм посмотрел на восток, где небо начинало светлеть.

— Теперь у нас будет утренний эфир. Вместе. А потом... потом подумаем, как выбраться из этого города и найти место, где нет «тихих».

— Таких мест нет, — тихо сказала Лиза.

— Может, и нет. — Сэм улыбнулся впервые за полгода. — Но теперь нас трое. А это уже не одиночество.

Он включил рацию, покрутил ручку динамо-машины. Красный индикатор замигал, оживая.

— Говорит радио «Надежда», — сказал Сэм в микрофон. — Частота 107.5 FM. Сегодня у нас особенный гость. Маленький Томми из города Эшвилл. И его мама Лиза. Мы здесь. Мы живы. И мы не одни.

Он поставил пластинку — Луи Армстронг пел «What a Wonderful World». Внизу, в темноте библиотеки, «тихие» замерли, слушая музыку, доносящуюся сверху. Они не могли понять, откуда идет звук, но он был прекрасен. А на крыше, под звездным небом, трое людей слушали ту же песню и верили, что когда-нибудь они спустятся вниз и увидят этот мир таким, каким он был раньше.

Но это будет завтра. А сегодня они просто были живы.