Постсоветский. Мерков

Вода из крана пахла хлоркой и всей прочей вонью труб, он просыпался раньше всех.

Мерков стоял перед зеркалом, намыливал щеки. Пена лежала густо, бело, как снег на могильных плитах. За спиной, в спальне, спала жена. Ее дыхание было ровным, спокойным, чуть с сопинкой. Она видела десятый сон про дачу, про шашлыки, про то, что муж у нее — герой, борец с коррупцией, скоро получит повышение.

Мерков сбрил полосу пены. Потом еще одну. Лицо в зеркале собиралось по кускам: подбородок, скулы, щеки, глаза.

Глаза он рассматривал дольше всего.

Под ними залегли тени. Не от усталости — от постоянного, фонового напряжения, которое не уходит, даже когда спишь. Он знал эту тень. Она была частью формы, как погоны или кобура под мышкой.

Из зеркала на него смотрел Слава Мельников. Тот, из 1978-го. Худой, злой, с вечно сжатыми зубами пацан, который корпел над задачами, пока Ден, грязный и нечесаный, выдавал ответы не глядя.

— Не смотри так, — сказал Мерков своему отражению.

Он смыл пену, умылся ледяной водой. Когда выпрямился, в зеркале был уже не Слава. Был полковник Мерков. Идеальный пробор, очки в тонкой оправе, гладковыбритые щеки.

Он поправил очки.

Короткое движение пальцев, которое никто никогда не замечал. Только здесь, в ванной, когда дверь заперта, он позволял себе эту микродробь неуверенности. Убедиться, что сидят ровно. Что маска не съехала.

Они сидели ровно.

На кухне зашипела кофеварка. Жена ставила ее по таймеру, чтобы просыпаться от запаха. Мерков прошел в спальню, чмокнул ее в висок — она спала, даже не пошевелилась. Поправил одеяло на дочери. Та лежала на спине, раскинув руки, с еще чуть влажными после душа волосами. Ей снилось что-то хорошее — губы улыбались во сне.

Мерков смотрел на нее полминуты. Потом развернулся и вышел.

На лестнице он уже был другим.

НИИ «Сатурн-2» встречал его запахом озона, стерильной чистоты и тишины вязкого линолеума.

Коридор четвертого этажа был пуст. Только лампы гудели под потолком, да где-то далеко, в лабораторном блоке, ухал пресс. Мерков шел не торопясь. Туфли отбивали по линолеуму ровный, неторопливый ритм.

Кабинет.

Дверь открылась без звука. Внутри было темно — шторы задернуты, свет только от мониторов. Три экрана на столе, один на тумбе слева. На стенах — схемы, графики, фотографии. На стене за спиной — большие круглые часы с маятником. Тик-так. Тик-так. Метроном, который никогда не сбивается, сердант сверяет раз в ределю с часами на Кремле.

Мерков сел в кресло. Оно приняло его, как принимает старая, выезженная лошадь привычного седока. Он положил руки на стол. Левая скользнула к кожаному портфелю, стоявшему у ножки стола. Просто коснулась. Убедила его, что на месте.

Портфель был с ним всегда. Внутри — документы, протоколы, флешки с грифом «Совершенно секретно». И альбом. Старый, потрепанный, с марками. Там были котята. Пушистые, смешные, с бантами и без. Марки из Болгарии, Польши, ГДР. Мерков собирал их с детства. Никто не знал. Только он.

Ни жена. Ни дочь. Ни Елена Сергеевна.

Он включил монитор слева. Там была комната. Бежевые стены, мягкое освещение, кровать, стол. За столом сидел мальчик.

К-11.

Кирилл.

Лет десять на вид. Худой, светловолосый, с глазами, в которых уже давно ничего не блестело. Он сидел неподвижно, сложив руки на столе, и смотрел в стену. Не спал. Не думал. Просто был.

Мерков смотрел на него. На втором мониторе побежали цифры. ЭЭГ. Пульс. Давление. Уровень активности коры.

— Показатели выше, чем у объекта 17 в его возрасте, — сказал он вслух. Никому. Просто констатировал. — Стабильнее.

Он увеличил изображение. Кирилл моргнул. Один раз. Медленно. Веки опустились и поднялись, как у куклы.

— Хорошо, — сказал Мерков.

Он не испытывал к мальчику ничего. Ни жалости, ни злорадства, ни отеческой гордости. Кирилл был материалом. Сырьем. Из которого можно вырастить нечто большее, чем просто человека.

Воспоминание кольнуло где-то под ребрами. 1978 год. Белая комната. Он, Слава, сидит за столом, решает задачу на пространственное мышление. Фигура в голове поворачивается медленно, со скрипом, пот заливает глаза. А Ден, грязный, лохматый, просто смотрит в пустоту, а потом диктует ответ. Без ошибок. Без усилий.

Тогда ученый в белом халате посмотрел на него, на Славу, как на пустое место. Как на мебель.

Мерков моргнул. Наваждение прошло.

— Не смотри так, — сказал он пустоте.

В этот момент на одном из мониторов замигал зелёный индикатор. Защищенный канал. Сообщение.

Мерков развернулся к центральному экрану. Текст появился на пять секунд, не больше. Сухой, как выстрел.

«Объект 17 активизировался. Подготовьте К-11 к синхронизации. Е.С.»

Мерков прочитал один раз. Запомнил. Через три секунды сообщение исчезло, стерлось без следа.

Он откинулся в кресле. Снял очки, протер их специальной салфеткой. Надел обратно.

Ден.

Жив. Мало того — активен. Забавно.

Мерков не чувствовал злости. Злость была для слабаков. Он чувствовал холодный, давно забытый интерес. Как у коллекционера, который узнал, что редкая марка, считавшаяся утерянной, забытой как актив, вдруг всплыла на аукционе. Ден должен был молчать.

Он посмотрел на монитор, где застыл Кирилл. Мальчик сидел в той же позе, глядя в стену. Идеальный экземпляр. Послушный. Стабильный.

— Сейчас увидишь кое-кого, — сказал Мерков. Тихо, почти ласково. — Интересный человек. Твой… старший брат, можно сказать.

Кирилл не шелохнулся. Только пальцы, лежавшие на столе, чуть дрогнули. На миллиметр.

Мерков заметил. Заметил бы любой, кто не смотрит на графики. Но он смотрел на графики. И цифры скакнули.

— Хорошо, — повторил он. — Очень хорошо.

Он открыл ящик стола. Там, среди папок с грифами, лежал альбом. Мерков достал его, положил перед собой. Открыл наугад.

На странице сидел котенок. Рыжий, пушистый, с бантом на шее. Марка была польская, 1975 года, серия «Домашние любимцы».

Мерков смотрел на котенка долго. Потом перевел взгляд на монитор, где застыл Кирилл.

— Мы сделаем его лучше, — сказал он альбому. — Послушнее. Сильнее. Идеальнее.

Альбом молчал. Котенок улыбался с марки глупой, счастливой улыбкой.

Мерков закрыл альбом, убрал в ящик. Запер на ключ.

За окном, за плотными шторами, просыпался город. Три трубы ТЭЦ уже дымили, коптили небо, превращая рассвет в грязно-рыжую дымку. Мерков не смотрел в окно. Ему не нужен был рассвет.

У него была работа.

Вечер. Квартира.

Пахло жареным луком и чем-то сладким — дочь пекла печенье. Жена хлопотала у плиты, рассказывала про скидки. Мерков сидел на табурете с спинкой, делал вид, что читает газету.

— Пап, — дочь подошла, поставила перед ним тарелку с печеньем. — Попробуй. Я сама делала.

Он отложил газету. Взял печенье. Откусил. Вкус был приторным, слишком сладким, сухим, местами подгорелым, но он улыбнулся.

— Вкусно, — сказал он. — Молодец.

Дочь просияла, убежала на кухню.

Мерков доел печенье. Вытер пальцы салфеткой. Посмотрел на жену — она стояла спиной, мыла посуду, что-то напевала.

В ее волосах блестела седина. Новая. Он раньше не замечал.

— Устала? — спросил он.

— Есть немного, — она обернулась, улыбнулась. — Ты как? Работа?

— Нормально. Бумаги.

Она кивнула, отвернулась к раковине.

Мерков смотрел на ее спину. На светлые волосы, на седину, на усталые, но все еще красивые руки. Она верила ему. Верила, что он борется с коррупцией, что помогает людям, что каждый его день — это подвиг.

Она не знала ничего. Ни про Кирилла, ни про Дена, ни про «Тихий резонанс», ни про синхронизации, после которых у детей идет кровь носом.

Мерков встал, подошел, обнял ее со спины. Поцеловал в макушку.

— Я тебя люблю, — сказал он.

Она засмеялась, тряхнула мокрыми руками.

— Что это с тобой?

— Просто так.

Она повернулась, посмотрела на него. В ее глазах было тепло. Доверие. Счастье.

Мерков улыбнулся. Искренне. Потому что ложь была его второй натурой. Единственной натурой.

Ночь. Спальня.

Жена спала. Дочь спала. Мерков сидел в кабинете, запершись. Перед ним на столе лежал альбом с котятами. Он листал его медленно, разглядывая каждую марку.

На одной был котенок, играющий с клубком. На другой — двое котят, спящих в корзине. На третьей — рыжий, с бантом, тот самый.

Мерков смотрел на них долго. Потом закрыл альбом. Убрал в сейф, туда же, где лежали протоколы экспериментов и фотографии К-11.

Щелкнул замок.

Он подошел к окну. За ним, в серой дымке, горели огни города. Три трубы ТЭЦ торчали на горизонте, как три черных пальца, указующих в небо.

Странное чувство шевельнулось в груди. Он не сразу понял — что. Потом узнал.

Это была тоска. По чему-то, чего никогда не было. По тому мальчику Славе, который не стал Деном, но мог бы стать кем-то другим. Кем-то, кто не запирает на ночь альбом с котятами, боясь, что кто-то узнает.

Он прогнал это чувство. Тоска была бесполезна. Тоска не помогала делать дело.

А дело было.

Завтра — начало синхронизации КГ-4 и КГ-5. Объект К-11/Д-2 и объект 17. Два поколения. Две эпохи. Два экспоната его коллекции.

Мерков поправил очки. Оглянулся на сейф, где в темноте лежали марки и протоколы.

Котята улыбались в темноте.

Он выключил свет и лег спать.

Утром нужно было быть свежим.