Постулаты жизни

Дороги с покрытием нет уже два часа как – извилистая полоса, небрежно закатанная асфальтом, продавленным, зашедшимся буграми, изрезанным широкими трещинами, закончилась сразу, можно сказать, без предупреждения, как будто её взяли и обрезали. Ползём теперь по грунтовке, отсыпанной бутом и выровненной грейдером, что было сделано, пожалуй, целые геологические эпохи назад. Камни хрустят под широкими шинами внедорожника, будто попали в жернова гипертрофированной кофемолки, щебёнка (или что крупнее) пулями бьёт в днище, обломки крупнее, так те вообще сойдут за артиллеристские снаряды. Слева от нас стена обрыва, которую выше венчает прилизанная и плавная горная складчатость, охряная поверх от выгоревшей травы. Справа – перекатывающая через валуны бодрая горная речка, которую мы раза три успели пересечь вброд, и стена обрыва, которая ещё выше противоположной, но такая же изжелта серая, с пятнами рыжины от железистой породы. Неровная верхушка над правым обрывом махрится иногда клочковатым кустарником, и реже – деревьями, чьи черные стволы выглядят столь корявыми, как будто они оказались жертвами недавно отгремевшей химической войны.

Солнце выползает к зениту, нагревает корпус машины так, что невозможно к нему приложить ладонь и при этом не обжечься. Но воздух, несмотря на то, здесь другой – мы теперь довольно высоко – и мне настолько по душе прохлада его умеренно набегающего потока, что от предложения закрыть окна и включить кондиционер (дескать, не продует ли через это окно ветром твою шею?) я отказываюсь наотрез. Участок, где пыль клубами поднималась из-под колёс, мы миновали, и дышится здесь достаточно легко.

Внедорожник, тем не менее, по этой местности идёт плавно, не подскакивает на ухабах – с техникой, можно сказать, повезло. С водителем – немного меньше. Из местных… Крепкого узловатого сложения, как и те деревья над обрывом. Смуглый, загорелый настолько, что отчётливо выделяются белки глаз. Не сходящая с лица улыбка вспыхивает парой золотых зубов, вставленных в верхнюю челюсть через один, на фоне остальных по-голливудски белых. Чёрные волосы подстрижены довольно коротко, но всё равно выглядят они несколько всклокоченными – жёсткие как проволока, что не возьмёшь никакой расчёской. Подвешенный на мочке уха болтается увесистый крест – размером он аж с фалангу пальца – опять же, из золота, но отлитый столь неаккуратно, что свинцовые грузила для рыбалки выглядели бы эталоном качества. Потёртая кожаная жилетка накинута на крепкие плечи поверх белой футболки, украшенной многоцветным принтом Эйфелевой башни.

Гиперактивный, почти как и все, кажется, жители этой страны. Он всё время вертит головой, подпрыгивает на своём сиденье, будто в задницу вкручен штопор, и неустанно тараторит что-то на своём языке, причём громко и прямо мне на ухо. «Голосовой помощник» переводит что-то из этого через раз, но за сплошным потоком речи я не успеваю разбирать, о чём он говорит на самом деле – доходят лишь отдельные слова, или даже их обрывки, которые невозможно во что-то понятное связать, или хотя бы попытаться по ним угадать, в чём, собственно, общий смысл. Следовало осторожней отнестись к предложению занять переднее сиденье (это, исходя из великодушия моего помощника, для того чтобы так мне было удобней разглядывать природные виды). Обратить внимание в самую первую минуту на суетливость нашего извозчика. Дамир, вводя вручную в электронный переводчик заготовленные фразы, и зачитывая их транскрипцию едва ль не по буквам, всякий раз просит водителя помолчать, при этом вежливо похлопывая его по плечу. Но всего того хватает буквально минут на десять, и водитель, забывшись, снова разражается клёкотом и щебетом.

Впрочем, что-то всё время мешает моему намерению поменяться с Дамиром местами. Наверно, довольно часто сменяющие друг друга ландшафты, что, во первых, не даёт заскучать – зрелище, которое, в противовес сему перманентному неудобству, мне хочется получше рассмотреть и запомнить. В общем, пока я мирюсь. Но, предполагаю, что совсем скоро нервы сдадут у моего верного спутника и устав повторять свою просьбу, он присовокупит к словам увесистый аргумент, ткнув водителю в затылок стволом пистолета.

На этот раз очередной приступ красноречия меня не трогает. Наверно, устал за последние дни, что эту болтовню просто перестаю замечать. А успел я пережить следующее. Семичасовой перелёт самолётом. Утомительная поездка через столицу, вдоль улиц, зажатых в ущельях меж одинаковых бетонных коробок многоэтажек с окнами-амбразурами и нагромождений прочих домов, исполненных из всего, что подворачивалось под руку, от крашеного горбыля до ржавых листов железа.Всё забито машинами и мотоциклами настолько, что передвигаться получалось лишь с черепашьей скоростью сквозь какофонию клаксонов, вскрики этнической попсы, жару, духоту и никогда не исчезающий смог от выхлопных газов. Сейчас, наглядевшись на проходящие за окнами машины природные пейзажи, я не могу взять в толк, зачем люди стремятся в ту тесноту, когда свободного места вокруг предостаточно.

Два дня в номере гостиницы, ничем не отличающейся от прочих хибар, под атональное гудение работающего на последнем издыхании древнего кондиционера и тарабарщины, доносящейся из телевизора. Сидя в кресле, весь оклеенный под короткорукавой рубашкой медицинскими трансдермами, инфузионными лекарственными пакетами, дистанционными датчиками состояния, передающими данные на экран планшета в виде диаграмм, на которые я поглядывал одним глазом, играя в угадайку с самим собой – преставлюсь ли на этот раз, или же пока рано спешить с выводами крайнего толка. Наслаждался шедевром архитектуры в образе пёстрого фасада напротив, где под яркой вывеской, заполненной знаками инопланетной письменности, витрина исполнена подобно шахматной доске – рамная решётка оказалась забрана без всякого порядка квадратами стекла, фанеры и кровельных листов. Инсталляцию дополняли густые гирлянды исподнего тряпья, что развевались на верёвках, натянутых меж строений поперёк улицы прямо над проезжей частью. Хотелось бы найти место получше, выбраться из этих дешёвых «фавел», но, оказывается, не моглось – гостиницы классом выше в городе (да и во всей стране, наверно) отсутствуют как физическое явление.

Дамир тем временем управлялся с делами, касающимися нашего дальнейшего путешествия: разыскивал машину, оформлял разрешения на допуск для нас как иностранцев в те или иные места, хлопотал о билетах на самолёт обратно и о прочих мелочах вроде тривиальной закупки продуктов, воды и тёплых вещей. Факт, что он за столь короткое время умудрился раздобыть для себя ещё и пушку с боеприпасами, меня не особо удивил: здешняя преступность на довольно высоком уровне и барыг, торгующих оружием разыскать нетрудно. У Дамира (полное его имя – Даримир) профессиональное чутьё на такие вещи. Да и понимание, что вооружённым здесь быть надёжнее, чем безоружным, к нему приходит заметно раньше, чем ко мне.

По всем оформленным документам Дамир, вот уже, сколько лет значится моим «помощником»; если заглянуть немного за рамки официоза – заодно и телохранителем, администратором, а в последнее время ещё и сиделкой. Свой хлеб он отрабатывает сполна, а я достаточно щедр относительно вознаграждения за его труды. Это равно тому, что мы отвечаем друг другу доверием на доверие.

Дорога дальше стремится к краю ущелья, забираясь всё выше. Встречающиеся на пути обжитые постройки и даже брошенные деревянные развалюхи, чьи-то огороженные угодья, знаки, съезды, цепляющиеся за каменное основание опоры высоковольтных линий электропередач – становятся всё большей редкостью. Заводской штамповки конструкции ограждений на краях крутых участков дороги сменяются кустарным хламом из вбитых в скалу обрезков ржавых рельс, что перевязаны меж собой кустистым хаосом из кусков строительной арматуры. Местность постепенно начинает напоминать собой нечто марсианское.

В итоге мы выбираемся на край ущелья. Здесь оно уже не столь глубокое, стены его теперь клонятся, а не падают отвесно вниз. Но долина заметно расширяется, и представляется взгляду огромной выемкой. Зрелище это, дополненное видами заснеженных вершин, занимающих горизонт с трёх сторон, захватывает дух не меньше.

Когда в поле зрения попадают верхушки Гравитационных Истуканов, расположившихся строем на дне долины, я с помощью жестов прошу водителя остановить машину.

Дамир выходит первым. Помогает мне выбраться из кресла.

Я пока ещё способен передвигаться собственными ногами, правда, опираясь теперь на трость. Пройдёт месяц и трость превратится в четырёхногие ходунки. Ещё через месяц инвалидная коляска станет единственным средством, хоть как-то обеспечивающим мою мобильность. Следующий за ним превратит меня в недвижное тело, с отказывающими один за другим органами – в тело, лежащее на кровати, неспособное самостоятельно пережёвывать еду и отправлять естественную нужду. Примерно через полгода со дня сегодняшнего мой разум угаснет, и последние искры жизни истлеют в переставшем функционировать организме. Таков прогноз врачей. И мнение их – циничный и неоспоримый консенсус. Шансов на иное развитие событий не то чтобы немного, или исчезающе мало… Их нет в принципе. Мой скорый конец суть вселенская неизбежность. Приговор по статье, не подразумевающей апелляции. А сегодняшний поиск, цель всего этого длинного маршрута, вряд ли можно рассматривать даже в качестве последней надежды. Скорее, сие предприятие есть некий самоотчёт в том, что ты перебрал все варианты, до которых только был в силах дотянуться – как возможных, так и невозможных. Закрыл все клеточки, проставил в них галочки и реестр теперь закрыт.

Сходим с дороги к самому обрыву – под ногами скальный выступ, карниз, нависающий над бездной. Долина как на ладони. Каменные столбы, выстроенные из установленных друг на друга валунов всевозможных форм и размеров. Самый маленький из отдельно взятых камней весит, пожалуй, не меньше чем десяток тонн. Каждый из них выверен относительно центра тяжести, сбалансирован с чрезвычайной точностью. Поверх меньшего осколка скалы может стоять такой, что на вид раз в пять больше него. Самый высокий из столбов достигает в высоту, наверно, метров пятидесяти. Меж самими столбами наименьшее расстояние примерно метров сто. Близится полдень и тени, отбрасываемые на дно долины этими титаническими «инсталляциями» коротки. Впечатление, что достаточно малейшего дуновения ветра и эти столбы упадут и рассыплются по долине, обманчиво – не исключено, что эти удивительные конструкции, действительно формой напоминающие истуканов, могут простоять здесь многие сотни и тысячи лет, даже не шелохнувшись. По всей площади долины рассыпано отдельных громоздких валунов великое множество – хватило бы на добрую сотню таких же «сооружений». Вот только, у кого хватит сил их переместить и поднять?

– Вряд ли их, такие тяжеленные, могли так точно установить друг на друга, – рассуждаю я вслух. – Вероятнее всего, просто кажущийся эффект будто приложена ко всему чья-то рука, а «виной» всему должно быть, ветер и вода, источившие столбы до таких форм.

Водитель в своей громкой манере, активно жестикулируя, что-то тараторит мне в ответ. Нет надобности в переводчике, чтобы понять его эмоциональные возражения.

«Нет, – говорит он, – это отдельные камни поставлены один на другой»

– А что их тогда скрепляет друг с другом? Где взять такое количество цемента?

Говорят, египтяне отлили Пирамиды из бетона…

«Никакого цемента. Только лишь их собственный вес. Гравитация».

Истуканы выстроены ровными рядами – колоннами и шеренгами – будто по прочерченной в долине разметочной сетке, будто по нитке. Как воины на параде, вытянувшиеся по стойке смирно. Строевая «корбка» не занята полностью – некоторые «клетки» пустуют.

– Завораживает, не так ли? – говорю я. – Представляешь, как это всё может выглядеть, скажем, на рассвете, или перед самым закатом? Надо будет обязательно вернуться и посмотреть на них именно в такие часы. – Конечно, на обратном пути всё забудется, и мы здесь более так и не остановимся.

– Тридцать восемь штук, – подсказывает Дамир, сосчитав их только что.

– Как по-твоему, кто мог такое построить? Ни один подъёмный кран такие глыбы не осилит.

– Инопланетяне, наверно, – усмехается он, воспринимая пейзаж как нечто само собой разумеющееся. – Вы верите в инопланетян?

– Если наше путешествие принесёт хотя бы толику того результата, на который мы надеялись, то я готов буду и в инопланетян, и даже в самого чёрта поверить. А если же нет… то просто в очередной раз приму то обстоятельство, насколько интересен бывает мир вокруг нас.

Дамир, некоторое время молчаливо рассматривающий пейзаж, говорит вдруг мне:

– Немного нетактично будет сказано, но я порой вам завидую.

– Ты о моём нынешнем положении?

– Да, о нём. ­– Он поддевает носком ботинка угловатый обломок размером примерно с кулак и пинком сбрасывает его с обрыва. Многократный стук, с каждым разом становящийся всё тише, когда камень ударяется и отскакивает от очередного препятствия, продолжая свой полёт вниз, заставляет обнаружить царящую вокруг нас тишину. Даже ветер как будто бы смолк.

– В чём мне тут можно позавидовать?

– Во взгляде на жизнь.

– Да уж, когда вдруг узнаёшь, что тебе этой жизни остаётся всего ничего, действительно сбрасываешь с себя много ненужной шелухи. Смотришь, в самом деле, иначе. Всё, казавшееся раньше сложным, неожиданно становится гораздо более простым.

Мы уже близко. Ещё не больше получаса езды и я, наконец, встречусь с человеком, которого искал. Целитель? Волшебник? Знахарь? Настоятель заповедного монастыря, беглец из Шаолиня? Даже не знаю кто он. Известна только точка на карте и имя. Темучин. Тамерлан. Я предпочитаю называть его просто Тимуром.

Сбор отрывочных сведений, крупиц информации, слухов, домыслов – более полугода бригаде информаторов и агентов потребовалось на то, чтобы подтвердить, что такой человек реально существует, а затем и связаться с ним. Приехать отсюда ко мне домой он не согласился, несмотря на все мои гарантии принять любые из его условий и обещания щедрого вознаграждения.

Сказал, что деньги лично его не интересуют. Совсем.

«Дар, – сказал он, – но не торговля. и не обмен».

Но принять согласился. Встретиться с ним можно только здесь, и только в один день из двадцати четырёх (почему именно такой «календарь» – интересно было бы узнать).

Что ж, если гора не идёт к Магомету… а тем более, когда Магомет не имеет иного выбора…

Впрочем, проживание и питание не бесплатны. Поддержание любой инфраструктуры неизбежно требует средств и вложений. К тому же, нашёлся и опосредованно связанный с Тимуром счёт, предназначенный для пожертвований в адрес некой благотворительной организации. Туда я внёс накануне сумму, которую счёл достаточно «круглой». В конце концов, сколько стоит жизнь, пускай даже настолько безнадёжная, насколько я её таковой в последнее время считаю? Пожертвование – штука добровольная, и если бы я не отправил ни копейки, отношение бы не поменялось не в лучшую, но и не в худшую из сторон. В этом я почему-то ни минуты тогда не сомневался. Не сомневаюсь и теперь.

Стоя у края обрыва, я оглядываю то огромное пространство вокруг себя.

Ещё немного – и мы будем на месте.