Потанцуем

Сказка-быль

Родившись на мелководье,

он жил, баюкаясь приливами-отливами,

в уюте прогретого солнцем маленького мирка,

затканного причудливым переплетением водорослей

и наполненного обычными заботами о пище и продолжении рода.

Защитная окраска,

колючие костные щитки

и лентообразные кожные выросты вдоль тельца

делали его незаметным среди морских растений

и недоступным для хищников.

Неуязвимый и благодушный,

целыми днями предавался он чревоугодию:

дул щечки, создавая вакуум

и втягивая длинным трубчатым носом

планктон и прочую мелюзгу.

И плавать особой нужды не было.

А зачем, когда есть пара выпуклых глаз,

которые независимо друг от друга

поворачиваются на триста градусов в любую сторону,

высматривая добычу...

Так и висел он в воде

поплавочком,

наглядно доказывая,

что бытие определяет не только сознание,

но и трансформирует плоть…

Ради сытой и теплой жизни

основательнице его рода, рыбе-игле,

пришлось изрядно пригнуться и поменять ватерлинию -

воздушный пузырь из горизонтали перешел в вертикаль

и своей большей половиной врос в голову…

Вот и спи или не спи себе,

вечно стоя, как старый коняга.

Хотя нет,

бывали редкие дни,

когда прилечь получалось…

Третий год обитал в этой уютной лагуне

странный жеребчик,

похожий на фигурку шахматного конька —

крупный, красивый, желанный для каждой «кобылки»,

но верный своей первой и единственной.

В положенный срок

слышал он от подруги

призывное щелканье:

«Потанцуем?»

И они, как пара застоявшихся рысаков,

пускались в галоп,

и трое суток без устали сплетали и расплетали

свои чуткие хвостики-щупальца,

все ускоряя и ускоряя темп.

На пике страсти она шептала:

«Держи карман шире!»

И он не ломался,

и не бил капризно по воде хвостом,

а лишь крепче обвивал им побег старой доброй ламинарии,

менял окраску в тон любимой

и радушно распахивал ей навстречу

разбухший от возбуждения мешочек на животе.

В нее-то «кобылка»

и выметывала

из длинного яйцеклада

сотни икринок…

А потом две недели томительных ожиданий

и вкусовых перемираний беременности,

когда и пахнет не тем,

и хочется чего-то особенного,

и плачется без видимой причины, и всех жаль…

Чувствуя приближение нереста,

раздобревший морской конек

отплывал в укромное местечко,

снова цеплялся за водяной стебель,

и приходили схватки, и потуги…

Двое суток, извиваясь от боли,

он проклинал свою бедную долю самца

и давал себе слово

больше никогда не верить самкам

и не вестись на их посулы...

И ревновал, думая о том,

что, может быть, в это самое время,

когда он корчится в муках,

его благоверная обхаживает другого,

такого же доверчивого лошару.

А сколько по миру,

быть может,

плавает ее внебрачных «жеребяток»,

а он-то, он…

только ей… и только с ней…

И приходила самая последняя потуга,

когда тело рвалось от боли,

и хотелось кричать о том,

чтобы добили,

как добивают загнанных лошадей…

Брюшная сумка... раскрывалась,

и новорожденные десятками появлялись на свет…

Отмучившись,

опроставшийся отец опускался на самое дно

и долго лежал в изнеможении горизонтально -

так, словно из него выпустили весь воздух…

Но заживали раны,

выравнивалась ватерлиния,

забывалась боль,

и любимая была снова рядом…

А дети, подхваченные приливом,

были уже далеко,

но волноваться за них нужды не было —

жизнеспособные и вполне самостоятельные,

они были готовы встретиться с большим миром

для того чтобы в конце концов обрести малый…

07.10.2013

(с) Алена Подобед

Илл. к сказке Ольги Поповой