Потерпевшая

Автобуса всё не было. В снежной круговерти горели фонари и разноцветные окна панельных новостроек. Ветер гнал снег косо, противно; куда ни повернись, попадал точно в лицо. Фары проезжающих машин неспокойно били в глаза.

Евгения Сурайкина стояла чуть поодаль от толпы. Мех шубы переливался в городском вечернем свечении, серьги тяжело тянули мочки. Во рту ещё держался лёгкий привкус вина, но праздничное настроение после вечера у подруги уже выветрилось. Каблуки вязли в рыхлом снегу, и каждый раз, переступая с ноги на ногу, Евгения ощущала короткий, неприятный толчок в колене. Она устало вздохнула. Достала телефон. На экране — пропущенный от Григория. Палец завис над значком приложения. Такси. Конечно. Но совсем рядом раздался голос:

— Замёрзли, наверное?

Евгения вздрогнула и обернулась. Рядом стояла невысокая, смуглая женщина в тёмном пуховике; платок сбился на затылок, обнажив чёрные волосы, щёки краснели. От неё густо тянуло чем-то аптечным.

— Автобусы сегодня еле ходят, как назло, — добавила женщина, будто продолжая давно начатый разговор. — Снегопад, вот и опаздывают.

Сурайкина молча кивнула и сделала полшага в сторону, но каблук снова увяз в снегу, провалившись в какую-то ямку.

Женщина скользнула взглядом по её шубе.

— Хорошая у вас… — она прищурилась. — Мутон? Видно со вкусом выбирали. Богато смотрится.

Евгения машинально расправила плечи. Убрала смартфон обратно в карман.

— Да. Мутон. — ответила она. — Итальянский!

— Видно, что не с «Садовода», — одобрительно кивнула женщина. — И сидит на вас ладно.

Фары проезжающей машины резанули по глазам едким ксеноном. Евгения моргнула. Щёки защипало от ветра. Тёплый хмелёк окончательно выветрился, оставив тяжесть в затылке и лёгкую сухость во рту.

— Только с такой вещью поосторожнее надо, — негромко добавила женщина. — Нынче зависти много. Люди смотрят — и сами не знают, что делают.

Евгения нахмурилась.

— Да бросьте, сейчас камеры везде. Город безопасен.

Женщина покачала головой.

— Я не к тому… Просто глаз людской тяжёлый бывает. Особенно когда красиво и дорого. Не всякий выдержит.

Ветер снова хлестнул в лицо. Где-то рядом громко хлопнула дверь маршрутки. От шума и света заломило виски. Меховая шапка давила Сурайкиной на макушку.

Женщина посмотрела на неё внимательнее.

— Вас, наверное, встретить должны были… Не приехал?

Евгения нервно дёрнула плечом.

— На работе он, — сухо ответила Евгения. — У него смена.

— Понимаю… — кивнула женщина. — Мужчинам сейчас не до всего. А женщине в такую погоду одной стоять… нехорошо.

Порыв ветра швырнул в лицо колкие снежинки. В висках пульсировало.

— Нормально всё, — выдохнула Евгения.

Женщина вздохнула.

— Конечно нормально. Только холод к сердцу подбирается быстрее, когда рядом никого нет.

Она подошла вплотную.

— У вас сердце чувствительное. По вам видно. Такие всё через себя пропускают.

Тёплая ладонь мягко легла поверх рукава шубы.

Сурайкина задрожала. Плечи напряглись.

— Не надо. Отпустите меня… Пожалуйста. Помогите! Полиция! — взвизгнула она.

Люди поодаль лишь на секунду подняли головы. Кто-то отвлёкся от телефона, прищурился, но тут же снова уткнулся в экран. Старуха с авоськой усмехнулась и покачала головой. Никто не подошёл.

Женщина растерянно отдёрнула ладонь.

— Да что вы… Я без плохого. Просто тепло передать хотела. У вас руки холодные.

— Не обижайтесь, — продолжила она мягко. — Просто вижу… тяжело вам сейчас. Всё на себе держите. И злость, и обиду.

Евгения хотела уйти, но ноги будто вросли в промёрзший асфальт. Фары слепили. Шум дороги слился в сплошной гул.

— Ничего вы не видите, — сорвалось у неё.

— Вижу. И про мужчину вижу. Вы за него больше переживаете, чем он за вас.

Евгения вскинула слезящиеся глаза.

— Что за глупости?

— Не глупости. Он хороший, я не спорю. Только холодный немного. Словом редко греет.

Внутри что-то болезненно шевельнулось. Ветер ненадолго стих, и в этой короткой тишине отчётливо стало слышно собственное дыхание.

— Не ваше дело, — ответила она.

Женщина снова сжала рукав. На этот раз Сурайкина уже не закричала.

— Конечно не моё. Просто сердце у вас мягкое. Таким тяжелее живётся.

Шум машин, ветер, голос — всё слилось в один непрерывный поток.

Накатила усталость. Липкая, тянущая вниз. Хотелось, чтобы разговор закончился сам собой.

— Вы ведь ему не всё говорите, — обволакивающим мягким голосом продолжала смуглая женщина. — Сами глотаете. Потом болит.

Евгения сморщилась.

— С чего вы взяли?

— По глазам. У вас глаза печальные. Так бывает от недосказанного.

Машина пронеслась совсем близко, обдав тротуар брызгами слякотной жижи. Евгения захлопала глазами. В груди стало тяжко и тесно.

— Не выдумывайте…

— Я и не выдумываю. Просто вижу. Вы сильная. Только устали быть сильной.

Женщина приблизила лицо к лицу Евгении, так, что они почти соприкоснулись носами.

— Дайте руку. На минуту. Я ничего не возьму. Просто скажу — правда это или нет. И отпущу вас.

Евгения бессильно сжала пальцы в перчатках.

— Мне это не нужно, — ответила она слабым голосом.

— Конечно не нужно, — мягко согласилась женщина. — Просто чтобы самой спокойнее было. Вы же всё равно думать будете.

Внутри колыхалось вялое раздражение, поднималось к горлу — и тут же оседало. Сил спорить не было. Хотелось только, чтобы это прекратилось — разговор, ветер, свет фар.

— Ладно… Только пожалуйста быстро.

«Я же не из тех, кто смотрит «Битву Экстрасенсов»» — подумала про себя.

И всё равно покорно протянула руку.

Женщина тут же перехватила её ладонь обеими руками — тёплыми, сухими, неожиданно крепкими. Она сорвала с руки Евгении кожаную перчатку и бросила на снег.

— Не бойтесь. Я просто посмотрю.

Её пальцы больно надавили на запястье будто проверяя пульс.

— Сердце у вас правда мягкое… и обида давняя. Не на сегодня обида. Долго носите.

Евгения хотела возразить, но слова расплылись. Белые круги мерцали перед глазами.

— Мужчина ваш… не злой. Только сам в себе. Словом не греет. Вы ждёте — он молчит.

Женщина говорила всё быстрее, почти не делая пауз.

— И деньги у вас идут, но держатся плохо. Утекают. Не по вашей вине. Глаз тяжёлый на доме. Зависть.

Становилось странно тепло. Душно изнутри.

— Да… — пробормотала она, сама не понимая, с чем соглашается.

Женщина отпустила её руку и быстрым движением сняла с головы платок.

— Надо узелок завязать, — сказала она деловито. — Чтобы тяжёлый глаз не держался. Это просто. Минутное дело.

Её пальцы уже ловко складывали край ткани.

— Дайте что-нибудь своё. Мелочь любую. Чтобы через ваше прошло.

Сурайкина смотрела, тупо мигая глазами.

Ветер трепал платок в руках женщины.

— Зачем? — спросила она вяло.

— Чтобы обратно к вам не вернулось, — быстро ответила та. — Я завяжу — и всё. Вы же не хотите домой это нести.

Слово «домой» прозвучало особенно отчётливо.

Евгения вдруг представила прихожую, зеркало, тишину. И что-то неприятное, липкое — ей показалось, будто и правда за ней тянется.

— Ладно...

Она неловко расстегнула сумку.

— Мелочь любую, — повторила женщина. — Через металл лучше проходит.

Евгения порылась в сумке и нащупала кошелёк. Руки дрожали. Она достала несколько монет и протянула их.

Женщина быстро взяла одну, завязала в угол платка узелком. Сказала нахмурившись:

— Не эту. На ней чужое уже. Дайте другую.

Евгения послушно перебрала монеты, выбрала ещё одну.

Женщина снова покачала головой.

— Нет… тяжёлое что-то. У вас не в мелочи дело. Надо через бумагу. Так быстрее уйдёт. Я не возьму. Просто проведу и верну.

Что-то кольнуло внутри.

Сил спорить не было. Хотелось только, чтобы узел уже завязался, чтобы платок сложился, чтобы всё это прекратилось. Она вытащила купюру.

Красная банкнота легла в ладонь женщины.

Сурайкина смотрела на происходящее как будто со стороны. Тело больше не казалось ей собственным. Безлико гудела улица. Ветер всё так же бил в лицо, но это уже не раздражало — просто воспринималось, как данность.

Она понимала, что происходит что-то лишнее. Ненужное. Неловкое. Но мысль о том, чтобы забрать купюру обратно, показалась ужасно утомительной.

«Что же… Пусть уже», — мелькнуло в голове.

Женщина быстро провела платком по купюре, завязывая узел. Губы её шевелились, но Евгения не различала слов.

В груди стало мягко и пусто. Ни злости, ни тревоги — только усталость.

Ей вдруг захотелось сесть. Или закрыть глаза на минуту.

К тротуару подрулило старое, заляпанное слякотью такси. Женщина отворила заднюю дверцу…

— Садись дорогая, мы тебя подвезём.

Евгения бессильно замешкалась, женщина мягко подтолкнула её внутрь, в тёплый, душный салон. Сама села рядом – прижалась ближе, чем нужно.

— Куда тебе, дорогая?

Евгения механически назвала адрес. Машина тронулась.
Слёзы накипали на глазах, размывая городские огни за стеклом и красные отблески приборной панели.

Женщина болтала без умолку. Вдруг резким движением распустила волосы. Чёрные пряди тяжело легли по плечам.

В её карих глазах искрами вспыхивали алые отражения. Гасли. Возгорались снова.

Только сейчас, сквозь слёзы, Евгения заметила, как она молода. Лицо сияло и плыло в полумраке салона.

Женщина беспокойно двигалась, подёргивая бёдрами. Тепло, ровно дышала над ухом.

Слова теряли смысл. Существовал лишь ритм её голоса — тянущийся, обволакивающий.

И вдруг Евгении почудилось, что рядом сидит не человек, а сама ночь — красивая и беспощадная, тёмная и живая.

Тревоги уже не было, осталась лишь пустота и в центре этой пустоты глубокое смирение. Покорность. Безмыслие. В медовом полусне такси, она почувствовала, как тёплая ладонь легонько задрала подол шубы и платья, скользнула по ляжке, легла ей на колено… Евгения даже не поняла – реально ли ощущение. Или это сон? Тепло. Давление. Пальцы сжались сильнее.

Евгения всхлипнула.

— Тихо… — прозвучал рядом ласковый голос женщины.

Машину качнуло на повороте…

***

Сурайкина стояла посреди прихожей, в расстёгнутой шубе. Уют дома медленно возвращал ясность. Виски больше не гудели.

«Легче станет», — всплыло в памяти. Легче не стало. Стало противно.

Она открыла кошелёк. Пуст!

Нервно его защёлкнула. Так же исчезли серьги, золотой перстень… Обручальное кольцо осталось.

— Вот я дура!

Она вспомнила, как протянула руку. Как сказала «ладно… быстро». Как стояла, кивала.

Щёки снова вспыхнули, но уже конечно не от ветра.

Что происходило в такси, Сурайкина совсем не помнила. Очнулась, лишь на лавочке у подъезда. На внутренней стороне бедра — лёгкое покраснение.
Будто просто натёрло тканью.

— Она меня? — с тоской сказала она своему отражению. — Меня?

Внутри закипал стыд, щедро приправленный злостью. Евгения медленно сняла шубу.

— Больше — никогда.

— Мам, как посидели? Как там Верка? — спросила выглянувшая из своей комнаты дочка.

— Отвратительно… То есть… Нормально. — ответила Евгения ослабляя платок на шее. — Уроки сделаны?

***

В кабинете пахло пылью, растворимым кофе и старым линолеумом.
За зарешёченным окном равнодушно горел жёлтый фонарь, тускло подсвечивая внутренний двор.

— Садитесь. Что у вас? — спросил молодой дежурный в новенькой форме, даже не взглянув на вошедших. На мониторе мерцало окно отчёта.

— Ограбление, — резко сообщил Сурайкин. — И, возможно, не только.

Дежурный застучал по клавиатуре.

— Адрес?

Евгения присела, ровно держа спину. Строгое двубортное платье, бежевое, с отложным воротником. Безупречная причёска. Лишь пунцовые щёки выдавали волнение, пока она не начала говорить… Сначала торопливо, нервно, потом голос стал обиженно-сердитым.

Она рассказала всё, как помнила. Про остановку, женщину, платок, узелок, деньги.

Сурайкин стоял рядом, сжимая шубу супруги. Челюсть подрагивала. Он то и дело перебивал:

— Это мошенничество. Группой лиц. Там водитель был. Камеры должны зафиксировать.

— Угу, — кивнул дежурный, продолжив печатать. — Продолжайте.

Евгения сглотнула слюну.

— В такси… она сидела рядом. Очень близко. Я… — Сурайкина запнулась. — Мне показалось, что она меня трогала. Под платьем.

Дежурный наконец поднял на неё тусклый взгляд.

— Показалось?

Евгения опустила глаза.

— Я не уверена. Было ощущение… Потом провал.

Лицо полицейского не изменилось.

— Насильственные действия были?

— Я не знаю, — раздражённо выкрикнула Евгения. — Я не помню!

Дежурный кивнул.

— Значит, указываем: «потерпевшая не исключает физического воздействия». Медицинскую экспертизу будете проходить?

Сурайкин дёрнулся.

— Конечно будем!

Евгения медленно качнула головой.

— Не надо, — пробурчала она. — Следов не осталось…

Полицейский допечатал строку.

— Таких сейчас много. Работают по погоде. Снег, темнота. Люди устают. Давят психологически. Если такси нелегальное, искать будет сложнее.

Потом подвёл черту:

— Вам будет выдан талон-уведомление. В ближайшее время с вами свяжется следователь.

Сурайкин скрипнул зубами.

— Камеры проверьте!

— Направим запрос.

— Это должно быть зафиксировано!

Полицейский, в очередной раз, кивнул.

— Подпишите здесь.

Сурайкин первым схватил ручку, но дежурный остановил:

— Потерпевшая подписывает.

Евгения поставила подпись.

Когда они вышли на улицу, мороз усилился.

Григорий взял жену за руку.

— Я должен был тебя встретить!

Евгения, ухмыльнувшись, покосилась на него.

— Ты не должен был. Это она должна была жить честно.

Сурайкин сжал её ладонь. Пальцы впились в кожу.

Жена не отдёрнула руку.