Потерянные миры

Ночь окутала город бархатным сумраком.
Улицы утопали в приглушённом свете неоновых вывесок, и всё, что днём казалось чётким и осязаемым, теперь расплывалось, словно нарисованное неуверенной рукой.

Телефон мягко осветил комнату входящим сообщением:

«Некоторые вещи неизбежны, Айя. И ты это знаешь лучше всех.»

В груди что-то дрогнуло — не страх, а отголосок тревожного воспоминания.
Айя долго смотрела на сообщение, прежде чем медленно опустила телефон на тумбочку.
Комната вдруг показалась слишком тихой, слишком тесной.

Что он имел в виду?
Почему в груди чувство, будто дверь уже закрылась?

Айя пошла в душ — тёплая вода обволакивала тело, но мысли не смывались.
Обрывки разговора за ужином застряли в памяти, как заноза.

Обернувшись полотенцем, она долго стояла перед зеркалом, вглядываясь в отражение, будто надеясь найти в нём ответ.

Когда она наконец легла и закрыла глаза, мир вокруг начал меняться — неуловимо, но ощутимо.

Сначала — темнота. Пустота.

А потом — Волна.

Холодная, бескрайняя, она охватывала горизонт, разливалась тёмным сиянием, словно живое существо, готовое поглотить всё.

Она не просто шла — она жила.
Гигантская масса воды, высотой с горные хребты, поднималась из океана.

Айя хотела закричать, но звук застрял в горле, утонул прежде, чем вырваться наружу.
Волна приближалась.

Вода неслась вперёд — и внутри неё что-то двигалось.
В глубине вспыхивали тени, словно вырезанные из ткани реальности.

Люди, города, целые эпохи — всё, что когда-либо существовало, мелькало в этой чудовищной стене.

Айя видела, как свет городов гаснет, исчезая под тёмной завесой, поглощённый без остатка.
Как время сжимается в единый миг перед неизбежной катастрофой.

И всё это отражалось в бесконечной, ледяной глади воды.

Но когда Айя вгляделась, она увидела нечто иное.
Среди призрачных силуэтов была… она сама, стоящая у окна.

Внутри чего-то гораздо большего, чем просто сон.

Она не могла понять, но сон не объяснял — он вёл.
Как память о правде, однажды отвергнутой, но не забытой.

Он звал туда, где заканчивалось Начало,
оставляя лишь хрупкую возможность — когда-нибудь — возродиться.