Потерянный

Первый день после уничтожения колонии.

Как, однако, забавно осознавать, насколько незаметно «новое» и «чуждое» становится «старым» и «вызывающим теплые воспоминания». Еще вчера Новая Эврика, некогда животрепещущий городок, мне казался если не неприятным, то точно странным. Сейчас же, смотря на медленно наступающий рассвет, я чувствую, как меня съедает тоска и потерянность. Я скучаю по самому надоедливому торговцу и самому наглому стражнику, и все потому, что остался совершенно один и совершенно беззащитен. Бежать мне некуда.

Довольно долго я таскал с собой эту полупустую книжку, все силясь с мыслями наваять здесь что-нибудь кроме моих излюбленных морских расчетов, и, кажется, момент лучше, чем сейчас, вряд ли когда-нибудь найдется. Если уж мой дневничок и найдет своего читателя, то я уже об этом не узнаю, поскольку буду совершенно точно мертв.

Имени мне дать не успели. Большую часть моей короткой жизни меня звали кличкой Штурман, пусть так меня дневник и запомнит, ведь для своих штурманских дел я книжку и получил.

То место, где мне теперь предназначено провести последние дни, еще вчера называлось Новой Эврикой. Это была небольшая колония, выстроенная отважными исследователями, что перед собой поставили самую благородную из задач: постичь тайны мироздания. Для этого им пришлось добраться аж до самой середины планеты, до Центрального Мира, почти что до подножья великой Башни. Там, по легендам, неведомые силы управляют вращением всего земного шара.

Сейчас, правда, намерения колонистов Новой Эврики не имеют уже никакого значения. Сила, с которой совладать оказалось невозможно, выпотрошила город и не оставила после себя ни единого следа жизни, кроме пустых домов. На крыше одного из таких я как раз-таки и притаился. И хотя мне и повезло стать живым свидетелем этой массовой казни, мне идти уже некуда. Обломки корабля, на котором я сюда приплыл, к рассвету уже точно достигнут дна, а просить помощи в ближайшей округе смысла нету – как показывает опыт Новой Эврики, жители этих земель не сильно дружелюбны к гостям. Что ж! Судьба мне даровала время на размышления о прожитой жизни. Вряд ли палачи вернутся сюда за мной, одним единственным выжившим, да и припасы в теперь уже покинутых подвалах точно какие-нибудь остались. Я хотя бы смогу немного расслабиться, прежде чем решусь на какие-либо действия… если, конечно, сюда не нагрянет раньше времени голодное зверье.

В любом случае, спешить уже совершенно некуда. Надеюсь, хоть кому-нибудь скромная история моей недолгой жизни составит пользу в будущем.

…

Мне говорили, что я «яхв». Я не живой и не мертвый – я магический паразит, волею случая забредший в чье-то мертвое тело и поселившийся там. Мне говорили, что яхвы просыпаются в новых телах совершенно без памяти. Другие яхвы, уже прошедшие через подобное, всегда спешат «возродившимся» на помощь.

Но не в моем случае. Я не помню, где я очнулся и чье тело занял, помню лишь то, что оказался совершенно один. В один момент я словно вышел из комы, в которой никогда не был: проснулся и не мог пошевелиться. Не знаю, сколько я пролежал камнем, поскольку в этой части моей памяти осталась зияющая дыра. Из того времени я помню лишь морской воздух и противный мокрый песок, который мое слабое тело без конца пыталось с себя скинуть, но только сильнее в нем утопало.

Точно так же я не помню, как я нашел ближайшее селение подобных мне, то есть других яхвов. То был небольшой захудалый торговый островок. Местные яхвы сразу заметили, что со мной что-то не так: я смешно ходил, плохо чувствовал пространство и почти не имел дара речи. Я помню, с какой добротой ко мне отнеслись портовые поденщики – они научили меня всему тому, что нужно было для мало-мальски хорошей жизни. Я стал в том порту чем-то вроде юродивого. Никто не понимал, каким образом я смог воскреснуть без никого, никто не понимал, почему я не вспомнил никаких навыков из прошлой жизни в прошлом теле. Меня считали за местного дурачка – наивного, отрешенного от всего мира, и совершенно не понимающего реальности.

Портовые парни пытались научить меня науке, пытались объяснить на чем стоит мир, но все было без толку. Тогда я совершенно не понимал, по каким Осям вертится мир и в чем разница между Аспирой и Этерией, да и не сильно мне хотелось это узнавать, до сих пор почти не знаю. Даже имени я тогда не получил: все называли меня просто «Эй» или «Подойди-ка!».

Спустя какое-то время начальник порта сжалился надо мной и решил взять меня ночным сторожем. Работа была совершенно непыльной – взял дубинку, надел на голову шапель, накинул на плечи накидку, да и ходи строй лицо кирпичом. За те несколько лет, что я работал сторожем, мне ни разу не приходилось доставать оружия кроме как ради запугивания.

Со мной стоял вместе один интереснейший старик. Он был не яхвом, а хасанитом - обычным человеком, смуглым разве что. В отличие от меня, паразита, он был рожден когда-то давно от своей мамы, и происходил из далеких пустынь Альбадии. Мы с ним были схожи в том, что оба были несколько чужды обществу яхвов, и потому в каком-то смысле даже сблизились.

Хотя, буду честен, назвать это сближением было сложно. Дед дал мне новое имя – «Слушай». Каждую свою реплику он начинал со «слушай», и не отвечал в итоге ни на какие мои вопросы. Старик без конца трепался о всяких историях из жизни, легендах, сказках, словом, обожал рассказывать различные прибаутки, а мне не оставалось ничего, кроме как впитывать его житейскую мудрость. А я и не жаловался! Его рассказы были куда интереснее попыток моих соплеменников спьяну обучить меня наукам. Дед рассказал мне наконец, что наша планета называется Аетан, и что материки ее разделены непроглядными стенами лилово-пурпурного Эфира, такого густого и плотного, как вата, тумана. Говорил старик, что Эфир страшно опасен, мол, у тех, кому не повезло застрять в Эфире, начинаются видения и жуткий бред, но это лишь полбеды. Эфир медленно и неумолимо обгладывает абсолютно все, что в него попало – высасывает сквозь кожу кровь, превращает корабельную древесину в труху. Не повезло тем, кто в нем застрял надолго – надейся, что с ума сойдешь быстрее, чем обессилишь от обескровления.

Помимо эфирных страшилок рассказывал старик мне и о том, какие еще разумные народы населяют Аетан. Он говорил, что из всех прочих подобные мне, яхвы то есть, одни из самых непонятных. Мы, по сути, живые сгустки того самого беспощадного Эфира, который ограждает континенты друг от друга, и по воле то ли счастья, то ли проклятья, эфирному безумию неподвержены. Вот как оно было:

– Слушай, ты глянь-ка в воду: видишь отражение? У меня глаза обычные, а у тебя фиолетовым переливаются, - говорил мне он как-то.

– Ага, вижу, - кивал ему я.

– Эт усе от того, что ты – яхв. Неживое! А тело у тебя хасаницкое – как мое. Спер у кого-то, да и стоишь-молчишь, а, слушай? – старик захохотал.

Я лишь молча уводил взгляд и растерянно вздыхал.

– Слушай, я ж шуткую, чегось ты? Эх-эх! Эт ты еще не знаешь, какие чудаки там, по ту сторону земного шара живут – эврикийцы себя кличут. Долговязые такие, ухи длинные, телом хилые, умные токмо дочерта, проходу никому не дают. Да вот только по морю ходют как дубины: в Эфире путаются, с ума сходят, а потому яхвов любят, вы ж в Эфире как родные, вам тамошние голоса головы не пудрят. Слушай, слушай! – старик резко оживился. – А ты знаешь, чего такое компас? Али азимуты-меридияны? – то был один из немногих моментов, когда старик хотел слышать мой ответ.

– Не-а… - я медленно закачал головой, слушая его, как и всегда, вполуха. Наверное, старик надоел бы мне гораздо раньше, как и всем остальным портовым, да вот только я тогда не знал, когда наступает состояние «надоедания».

– Слушай, а давай я тебя научу, а? Штурманом будешь! Ты парняга не глупый, быстро освоишься, я тебе как жизнь видавший говорю. Других не слухай никогда, они объяснятся не умеют, от-то и всего. А я из тебя такого мореведа-мореплава учидю, ух!… один черт по ночам тут делать нечего, - глаза старика загорелись огнем.

С того самого момента дед принялся учить меня морской навигации, и делал он это, надо признаться, весьма и весьма хорошо. Нашу сторожку старик обклеил самыми разными картами, и одному Эфиру известно, из каких закромов ему удавалось их доставать. Циркуль, компас, карандаши, линейки – наша коморка превратилась в самую настоящую академию, хоть и до этих загадочных эврикийцев нам было еще далеко. Старик рассказывал, что там, в Эврике, у этого странного народа, академии бывают больше всего нашего порта, и крыши их сверху донизу залиты чистым золотом. Говорил, мол, у них в этих академиях и живут, и молятся, и умирают – настолько они самое разное учение любят.

Так прошло довольно много времени. Дед научил меня письму, какой-никакой математике, а самое главное, рассказал мне, как работают Оси. Те самые Оси, которые без конца вертятся вокруг планеты где-то там, далеко-далеко в небесах, и меняют нам погоду. Их три: малая Ось Баланса, средняя Ось Времени и великая Ось Сезонов. Вторая за своим вращением сменяет день и ночь, а третья – месяцы. Первая же, самая маленькая и быстрая, влияет на какие-то свои особые законы мира, которые ни мне, ни старику остались неведомы. Мы, штурманы, постигли другую силу Малой Оси: геометрию. Она быстрее всех своих сестер и ближе всего к земле, оттого почти всегда какая-нибудь ее часть видна на небе даже днем. Старик учил меня, как можно по углу между осями определять стороны света, и это лишь простейший из приемов в арсенале рулевого. Когда Ось Времени скрывает ночью землю и обнажает глазу звездное небо, то навигатору достаточно иметь в кармане самые простейшие часы и, по-хорошему, компас, чтобы до точности узнать свое место в море, куда и с какой скоростью ветер несет корабль. Оси тысячелетиями ходят строго-строго по расписанию и ни на мгновение не сбавляют своего шага – вот такие точные часы оставили нам добрые боги.

Я могу бесконечно долго говорить о навигации, поскольку эта одна из немногих тем, что связывает разум, океан и звезды – самые вечные и непостижимые вещи в мире. Но чем больше я постигал искусство мореплавания, тем сильнее я терял связь с реальностью. Как это возможно, чтобы вокруг целой планеты вращались Оси, большие ее самой? Как это возможно, чтобы они работали так отлажено, что ни разу за тысячи лет не ошиблись? Это же так сложно! Будто бы и самим богам такое не под силу!

Я задавал старику эти вопросы, он же отвечал мне легендами: в незапамятные времена наши боги сотворили великий народ людей Нохва, то бишь нохвийцев, от которых сейчас идет весь людской род, и которые давным-давно в самой середине мира соорудили безразмерно высокую Башню. С нее-то нохвийцы управляли этими самыми Осями и общались с богами. Правда, нохвийского народа нет уже более шести тысячелетий. Он был стерт с лица земли божьим гневом за предательство своих создателей. Кто же теперь руководит Башней и Осями?

Прямого ответа на этот вопрос дед мне не давал, а рассказывал еще одну легенду. Легенду о том, как появились подобные мне, яхвы. Байка говорила, что, мол, мы, яхвы, – это ужасная кара времен Судного Дня, нохвийские души, обреченные за предательство богов на вечную убогую жизнь паразитами, которые вынуждены менять для продолжения бренного существования мертвые тела. И тут же старик добавлял: по сей день подобные мне яхвы бродят там, в Центральном Мире, у подножия Башни. Более того, они искренне верят, что никакие они не паразиты, а те же самые нохвийцы, которые переживают «небольшой упадок». В народе, чтобы отличать обычных яхвов от тех, кто живет в телах Богорожденных, последних называют яхвийцами. Только их в лицо так не называйте, а то обидятся!

Легенды вообще много чего говорят. Особенно легенды, рассказанные слегка тронутым на голову дедом. Каждая его байка усиливала во мне сомнение в реальности происходящего, взращивала во мне отрешенность ко всему сущему. Порою я становился совершенно апатичным, потому что мне казалось, что я живу скорее в сборнике мифов, а не в чем-то осмысленном. Хоть звезды и Оси имели логику в своей работе, но все те рассказы, которые пытались оправдать их существование – нет. И оттого все меньше я видел смысла в бытовой жизни, и все больше хотел убежать в загадку, в миф, в легенду. Там все казалось таким очевидным и понятным…