Потерянный край

Татьяна Викторовна была старухой в самом неприятном смысле этого слова: злобная, мелочная, обиженная на мир, забывший о её прежней красоте, с разбухшими венами на толстых икрах, тяжёлым подбородком и вскочившей на щеке бородавкой. С соседями она не общалась, разве что с одной женщиной лет сорока, по имени Ирина, присылавшей иногда своего сына Диму с пирогом или каким-нибудь супом. Обычно мальчик очень долго стоял перед массивной железной дверью перед тем, как решался нажать на кнопку звонка. Слышалось шарканье, мокрый кашель, и когда наконец щёлкало два замка и щеколда, дверь отворялась лишь настолько, чтобы видеть выглядывающее лицо, иссеченное морщинами и ту самую мерзкую бородавку. Внутрь старуха не пускала, зато цепкими, неожиданно сильными руками вырывала у ребёнка пакет, пока он следил за какими-то насекомыми, кружащими вокруг хозяйки квартиры и вдыхал чудовищную вонь, будто что-то в квартире давно протухло. Дверь тут же с хлопком закрывалась, и мальчик спешил к себе, борясь с тошнотой и неясным страхом, возникавшим во время подобных визитов.
Несмотря на нелюдимость и ходившие слухи о её полном одиночестве, Татьяна Викторовна получала письма от родственников. По крайней мере, её часто можно было встретить по вторникам, идущей на почту или возвращающейся оттуда с кипой писем, торчащих из ветхой барсетки. Она нередко жаловалась своей знакомице на внука, постоянно писавшего ей, но ни разу с самого детства, не приехавшего на чашку чая. Та сочувственно, уже скорее в силу привычки, качала головой, но прощаясь, думала о том, что перед тем, как приглашать к себе гостей, не мешало хотя бы вытравить мошек. Она даже предлагала с этим помочь, но после встречи с холодным взглядом старухи, оставила попытки что-то изменить. Тем более, ей самой было о чём беспокоиться - в городе начали пропадать дети, и Ирина волновалась за своего ребёнка. Несладко пришлось ему в тот период, ведь мать контролировала буквально каждый его шаг, обрывая телефон бесконечными звонками и так сильно ругалась, когда он подолгу не отвечал, что мальчику ничего не оставалось, кроме как подчиниться и ограничить какое-либо общение с ровесниками и друзьями. Благо, он мог им позвонить или написать, но этого было мало. Ему хотелось ездить на школьные экскурсии, как все дети, до ночи задерживаться в каком-нибудь дворе, забывая о времени, но после школы он смиренно шёл домой, а с наступлением лета и вовсе перестал выходить из квартиры. Друзьям он говорил, что на самом деле просто заболел какой-то непонятной болезнью, и будет лучше ему пока полечиться, но был уверен, что они ему не поверили. Во всяком случае, его заставляло так думать резко наступившее молчание одноклассника, которого он считал своим другом. Они были знакомы с самого детства, вместе ходили в начальную школу, даже приглашали друг друга на дни рождения, в один из которых Дима подарил ему тканевую сумку, украшенную черными квадратами и красными треугольниками, которые складывались в портрет художника. Эту сумку друг носил с собой в школу, ездил с ней в поездки и каждый раз благодарил за этот столь полюбившийся подарок.
Стоя перед дверью страшной старухи с тарелкой лапшичного супа, Дима пытался убедить себя в том, что друг просто уехал на юг искупаться в море, однако обижался и злился на мать. Услышав, как щёлкнули оба замка, ребёнок поглубже вдохнул, чтобы не чувствовать вони, когда откроется дверь и со щелчком щеколды, постарался натянуто улыбнуться. Из-за двери потянулась рука, старая, сильная, цепкая и схватила тарелку. Мальчик видел жёлтые ногти старухи, слышал жужжание у себя над ухом. У него не получилось сдержать дыхание, он резко вдохнул и снова почувствовал этот отвратительный запах из ужасной квартиры. Его замутило. Чтобы не стошнить на лестнице, Дима сглотнул и неожиданно для себя дёрнул рукой, держащей тарелку. Лапша расплескалась на пол и обожгла старухе ладонь, отчего та вскрикнула и зашипела. Мальчик стоял, дрожа от её взгляда, помутневшего от злости, и старался найти слова оправдания, как вдруг из него начал извергаться завтрак, заливая лестничную клетку. Матерясь на неуклюжего ребёнка, старуха вырвала тарелку из его онемевших трясущихся рук и с силой захлопнула дверь. Ребёнок побежал к себе в квартиру, закрылся на замок и зарыдал от страха и отвращения.
Когда Ирина вернулась с работы, она застала его спящим у себя в комнате прямо в одежде на заправленной кровати. Добудиться его получилось только на утро, он бормотал что-то невнятное про страшную соседку, чудовищную вонь и гадких насекомых. Решив, что сыну приснился кошмар, женщина напоила его молоком и постаравшись успокоить доводами о том, что старая больная женщина вряд ли могла причинить кому-то вред (хотя и сама сторонилась её, общаясь только из порядочности и уважения к возрасту), мать-таки отправила Диму за город, на дачу к родителям. Там мальчик, кажется, пришёл в себя, поверив в обоснованность материнских доводов. Однако, непонятное чувство тревоги, начавшее преследовать его, и внезапные пробуждения в холодном поту, не давали покоя ещё несколько лет к ряду.
Время шло. Татьяна Викторовна начала заметно сдавать: и так почти не бывавшая за пределами дома, она практически перестала появляться снаружи. Разве что ходила на почту, да и то, уже не каждый вторник, а раз в две недели. К удивлению соседей, писем она несла всё больше, внук каялся и клялся приехать, как только получится, якобы сейчас он завален работой, а руководство не оставит от него мокрого места, если он бросит её, не закончив. Однако, видимо, навалившиеся дела или простое человеческое нежелание, не отпускало его, и он по-прежнему не появлялся в городе. Старуха становилась агрессивнее и как будто безумнее: из квартиры доносились её крики, что-то с грохотом падало, вонь просачивалась даже из-под закрытой двери, а когда кто-нибудь из соседей стучался к ней, робко спрашивая, всё ли в порядке, Татьяна Викторовна шипела так злобно, что благодетель поскорее убирался восвояси.
Она совершенно перестала следить за собой. Ей уже было не важно, как смотрится её подобие причёски с заметной лысиной, пробивающейся под седыми волосами, или старый тёмно-синий халат, проеденный молью. С каждым выходом на улицу она выглядела всё хуже и хуже. Через пару месяцев можно было уверенно говорить, что она похудела. Даже больше того, она стала похожа на бледную свою копию, жалкий скелет, когда-то бывший человеком. И только её взгляд, всё такой же холодный, полный ненависти и презрения, напоминал о той, кем она являлась на самом деле - злобной старой грымзой, не дающей никому покоя. После отъезда Димы старуха перестала общаться с его матерью, даже когда та предложила самой приносить продукты, карга отмахнулась, и на её лице можно было прочитать беспокойство и даже испуг.
Однажды, холодным февральским вечером, в дверь Ирины постучали. На пороге стояло два человека в полицейской форме, которые сообщили ей о смерти Татьяны Викторовны, попросив ответить на пару вопросов. Женщина рассказала о странном поведении покойной в последнее время и непонятных звуках за дверью, однако, всё это, по её словам, давно вошло в привычную картину мира и не особо тревожило живущих рядом. Один из полицейских, тот, который помладше, рассказал, что им позвонила работница почты. Оказывается, старуха перестала ходить за письмами, что сначала успокоило, а потом вызвало беспокойство, так как внук продолжал писать, посылая конверт за конвертом, но никто за ними не шёл. В итоге почтальон решила сама отнести их бедной пенсионерке, пусть и со склочным характером. На лестничной клетке она сразу учуяла трупный запах, или ей показалось, что это именно этот запах, и когда на настойчивые удары в дверь ей никто не открыл, работница испугалась не на шутку. Она позвонила в полицию, выкурила несколько сигарет, а когда выломали дверь, не выдержала отвратительной картины, что предстала перед её глазами, и упала без чувств.
Там, в коридоре, заполненном смердящим запахом чего-то мерзкого, противоестественного, кишмя кишели насекомые, маленькие, большие, мохнатые, хитиновые, с лапами и без лап, они ползали по стенам, потолку, везде, где могли пролезть, прогрызться. Полицейский с читающимся омерзением на лице, раздавил какого-то восьмилапого длинного чёрного гада, чтобы добраться до выключателя. Липкой теперь рукой он включил свет, и с люстры в прихожей мгновенно взлетела стая маленьких мошек, закружившись под потолком. Пол был как будто живым от количества тараканов, пауков, сороконожек, которые хрустели под сапогами мужчин, идущих вглубь этого покинутого богом жилища. Квартира была небольшой, но общий хаос, в ней творившийся, делал её ещё меньше. Лопнувший и пожелтевший линолеум в прихожей был завален целлофановыми мешками, старыми газетами, выцветшими книгами по микробиологии и насекомым; шкаф с чудом уцелевшей дверцей отражался в пыльном мутном зеркале, в которое совсем не хотелось смотреть. Дальше по коридору была кухня, украшенная почерневшими обоями, со следами копоти, паутиной по углам и между брошенных на пол сковородок. На грязной от жира плите стояла кастрюля с чем-то, что давным-давно было мясом, сейчас прогнившим, изъеденном ползучими тварями, бегающими между различными банками со специями, осколками старого сервиза, алюминиевыми столовыми приборами и изгрызенными молью полотенцами. Холодильник хранил в себе остатки холодца и пирога с клубникой, который принёс Дима в один из своих визитов. В морозилке нашёлся кулёк с кишками, там же две упаковки дешёвого фарша. Всё это протухло и мерзко воняло - холодильник был сломан. Пройдя в комнату, что располагалась слева от коридора, полицейские обнаружили труп Татьяны Викторовны, ещё свежий, как будто она умерла всего несколько часов назад. Один из них пошутил, что это - единственное, что есть свежего в доме. У обоих слезились глаза от смрада, витавшего в квартире, и бесконечной грязи на всём, до чего можно коснуться. Уже при входе оба зажали носы рукавами и хотели убраться отсюда как можно скорее. И желательно - куда подальше. Старуха лежала на спине, в форме звезды, халат на ней был расстегнут, а кроме него, на ней ничего не было. Она была абсолютно голой, и лицо её выражало умиротворение и спокойствие, будто она знала, что произойдет и готовилась к этому. Из полуоткрытого рта покойной вылетела муха и покружив немного, опустилась на один из застекленевших зрачков. Стражей порядка мутило от омерзения, поэтому с формальной частью они старались покончить как можно скорее. Довершив дела, полицейские для порядка обошли жильцов и вернулись к себе в отдел с острым желанием принять душ.
Чуть позже о смерти узнал внук и тут же собрался в дорогу. Мужчину звали Виктор, в честь покойного деда, которого он никогда не знал и знать не хотел, пусть бабка и пыталась всё детство навязать ему любовь к этому невероятно некрасивому человеку, который смотрел на мальчика с чёрно-белой фотографии, висевшей в единственной комнате. Однако, по приезде это фото Виктор нашёл изорванным на одной из полок. Видимо, бабка, наконец поняла, что незачем хранить память о давно мёртвом человеке так долго. Сам он не помнил никого, ни родителей, ни друзей, так как первые давно присоединились к деду, а вторых у него и не было. Характером он пошёл в Татьяну Викторовну, хотя и пытался в молодости социализироваться, завести семью и по субботам ездить за город с немногочисленными знакомыми. Однако, что-то у него не заладилось, и каждая неудача всё сильнее отдаляла Виктора от общества. Всё больше замыкаясь в себе, он убедил себя в том, что ему никто не нужен, однако подсознание время от времени брало вверх, и он глушил голос одиночества книгами и алкоголем. Вырвавшись из бабкиного плена, он переехал в столицу, где окончил институт и окунулся в абсолютную свободу. Первое время молодой специалист не мог найти работу и перебивался случайными заработками то тут, то там, часто получая зарплату в сером конверте, что на тот момент его даже устраивало. Однако с годами он захотел большего, и один из бесчисленных случайных людей, лицо которого расплывалось в воспоминаниях, помог ему устроиться в приличную контору бухгалтером, где трудился сам. Бабка каким-то образом выведала адрес внука, чему тот не обрадовался, однако на письмо всё же ответил. Сам не понимая, почему, он отвечал на каждое её послание, хотя первое время делал это с большой неохотой. В красках описывая, как живёт, Виктор откровенно врал ей о купленном доме с видом на современные дорогие высотки, о работе в одном из стеклянных офисов, о начальнике, строгом, но справедливом и о жене, которая ждёт ребёнка. Врачи даже говорят, что может быть двойня, а то и тройня. Виктор никогда не понимал, догадывается бабка о его лжи или нет, да это было и не важно. Он писал для себя, проживая ту жизнь, которой хотел жить, пусть и гнал от себя эти мысли. Там, в столице, сидя в тесной комнатке, которую он снимал за невероятные деньги, мужчина выводил своим быстрым бухгалтерским почерком события, участником которых ему никогда не стать.
Не так давно старуха начала жаловаться на здоровье, часто путая события и рассказывая о головных болях. Но судя по письмам, у неё были друзья, которые о ней позаботятся, если что-то случится. При чём, чем хуже ей становилось, тем чаще она писала об этих самых друзьях. Виктора же интересовало совсем другое. Что будет с квартирой, когда бабки не станет? Его "жена" тут же забеременела, чтобы можно было надеяться на любовь к правнукам. Мало ли, вдруг у старухи проснётся совесть, и она завещает молодой семье жилплощадь, которую можно будет продать, а то и вернуться в родной город эдаким профессионалом из столицы, набивая себе цену в глазах провинциальных дурачков? Оказалось, что да, крупицы совести у этой карги ещё оставались, поэтому она заверила его, что квартира достанется ему, при условии, что он поладит с её друзьями. Эти таинственные бабкины знакомцы не давали ему покоя. Он не испытывал никакого желания с кем-то ладить и очень надеялся избежать с ними встречи.
С поезда Виктор сошёл около полудня в странном волнении, испытывая неприятную тяжесть в желудке, связанную, по-видимому, с предстоящими похоронами. Добравшись до морга, он внезапно для себя узнал, что тело его бабки уже предано земле, а люди, её закопавшие, все, как один, написали заявления на увольнение по собственному желанию. Хоть это и казалось странным, даже диковатым, будто гора упала с плеч Виктора. Не придётся возиться с бумагами, гробовщиками, священником и так далее. Смерти мужчина боялся. И атрибуты, её сопровождающие, например, венки, свечи или даже рюмка с водкой, вызывали в нём лёгкую тревогу, похожую на беспокойство человека, забывшего выключил он утюг или нет. Поскольку ему теперь не нужно было заниматься вопросами, к которым он не был готов, Виктор позволил себе поселиться в небольшом хостеле за вполне приемлемую посуточную плату - хотелось собраться с силами перед тем, как войти в квартиру, которая де-юре принадлежит ему. По городу меж тем медленно поползли слухи, о которых мужчина не знал, хотя горожане глядели на него искоса, чего он не мог не замечать. Город был маленький, из тех, где все друг друга знают, поэтому, когда старухи не стало, об этом быстро узнала вся округа.
Неизвестно, кто завёл эту байку, но поговаривали, будто один из уволившихся копателей рассказывал по синему делу в маленькой пивнушке на окраине, мол, бабку-то хоронили в закрытом гробе. Якобы даже сначала хотели сжечь это мерзкое тело, но решили-таки надёжно забить крышку, да и зарыть к чёрту. А ведь именно к чёрту старуха и отправилась, по словам пьянчужки. Будто бы, Иван Андреевич, местный патологоанатом, известный в городе профессионал, отличавшийся стальными нервами и отсутствием чувства юмора, был в отчаянии и кричал, выбегая из здания морга, потому что, когда тело переложили на стол, ему показалось, что старуха улыбается. И смотрит своим безумным взглядом прямо ему в душу. Но это ещё полбеды, ведь, когда наваждение рассеялось, списанное на общую усталость, и врач сделал надрез, прямо изнутри этой жуткой покойницы вылетела туча трупных мух, бока с чавканьем грызли черви, выбираясь наружу, а лицо её иссохло, натягивая кожу на быстро лысеющий череп. Когда Ивана Андреевича нашли, он сжимал в руках скальпель и что-то шептал. Было решено отправить его на больничный, а тело, скрючившееся и распотрошённое изнутри, безо всяких приличий вынесенное в закрытом наглухо гробу оставили догнивать в земле, закопав его глубже, чем обычно. Всё это бывший копатель рассказывал с дрожью в голосе, прерываясь, чтобы отдышаться, местами повышая голос до крика, а местами переходя на еле слышный шепот. Однако, мало кто верил этому доходяге, который клялся, что так всё и было на самом деле. В попытках доказать, что не сошёл с ума, он собрал самых ярых скептиков и предложил им пройтись до могилы. Пару человек с усмешкой и азартом в глазах согласились и поднялись со своих мест. Дойдя до кладбища, копатель указал им на свежую насыпь, и в полной темноте, освещаемой лишь слабым лучом карманного фонарика, люди заработали лопатами. На уровне примерно четырёх метров действительно обнаружился новый гроб, однако заглянув внутрь, спорщики вскрикнули от страха. Вместо тела они обнаружили лишь ошмётки человеческой кожи и грубые глубокие царапины на внутренних стенках гроба.
Об этом Виктор не знал, равно как и о том кошмаре, в который превратилось обиталище старухи, бывшее ему домом детства. Четвёртые сутки он жил в хостеле, и четвёртый день кружил вокруг знакомых окон, не в силах заставить себя подняться в квартиру. Слишком много воспоминаний бились между собой внутри него, вытесняя одно другое, пока он наворачивал круги по узким кварталам, дивясь тому, как всё изменилось за время его отсутствия. Там, где раньше располагался маленький продуктовый магазин, в который детвора любила заглянуть после школы, чтобы купить себе каких-нибудь сладостей на сэкономленные со школьных обедов деньги, теперь высился, сияя разноцветными огнями, громадный торговый центр. От местных мужчина узнал, что вскоре после его отъезда магазин закрыли, кажется, дело было в нелицензированном алкоголе, тут же снесли, а пустырь заполонили бригады рабочих, которые появлялись и исчезали так быстро, что уже и не скажешь, как часто у пустыря менялся владелец. Стройка продолжалась добрые десять лет, и чего только не случилось странного и пугающего, пока торговый центр не был наконец построен. Например, разрывая котлован под фундамент, рабочие обнаружили несколько трупов, по-видимому, лежавших здесь со времён революции. Однако, анализ показал, что один из общей массы принадлежал молодой девушке, пропавшей буквально пару месяцев назад. Тем более странным казалось то, что не было обнаружено ничего, что могло бы доказать свежесть находки, кроме лабораторных исследований. Кроме костей не было даже клочка волос или одежды, а по заверениям родителей, девушка и вовсе вернулась домой в целости спустя пару дней после исчезновения. Зато дети облюбовали это место, обустроив его под свои игры, нередко кончавшиеся травмами и переломами. Взрослые, естественно, пытались запретить своим чадам бегать по недостроенному объекту, угрожая наказаниями и задабривая подарками, но это мало кого останавливало. Обычно собирались по вечерам, когда строители заканчивали работу и расходились по домам. Сторож был глубоким стариком и вряд ли смог бы угнаться за молодыми, полными энергии мальчишками, бегающим по бетонным плитам и "расстреливающих" прохожих со здания будущей парковки. В пустых коридорах, наполненных эхом, раздавался детский смех, который нередко перетекал в плач, когда какой-нибудь из новоприбывших ребятишек налетал на торчащую арматуру. Именно в этот период пропал ребёнок, дав старт цепочке странных исчезновений, пугавших своей внезапностью и безнаказанностью. Никаких следов полиции обнаружить не удавалось. Вот девочка была, а вот уже нет, хотя буквально пару минут назад её видели в окружении сверстников, которым пока повезло. Первое время местные жители связывали происходящее со стройкой, но вскоре стало понятно, что похититель не привязывается к месту. Ему не важны ни пол, ни возраст, ни цвет волос или адрес проживания. Он хватал всех без разбора и в этой непоследовательности было что-то зловещее.
Самой первой из подтверждённых жертв стала девочка восьми лет по имени Маша, жившая недалеко от стройплощадки и часто игравшая там со своим старшим братом и его друзьями в прятки. По их словам, она побежала прятаться на один из верхних этажей, только найти её никто не смог. Даже когда дети собрались вместе и сообща прочесали весь недострой, Маши нигде не было. В районе девяти часов вечера забеспокоились родители одного из подростков, и пришедший на стройку отец обнаружил напуганного и очень уставшего старшего брата, который сидел у дыры в заборе, обхватив голову руками. Тут же была поднята полиция, которая сантиметр за сантиметром обошла всю территорию, но тоже безуспешно. По слухам, Машина семья переехала спустя пару лет, потеряв всякую надежду, а её брат замкнулся в себе и перестал говорить с кем-либо, кроме портрета сестры. Вскоре пропал подросток лет тринадцати, когда возвращался из школы по дороге, которой ходил изо дня в день. Затем ещё один, которого мама отправила за молоком для омлета. Потом снова девочка, совсем маленькая, двух лет от роду, когда вместе с бабушкой вышла поиграть в любимой песочнице. И каждый раз, когда пропадал ребёнок, полиция сбивалась с ног, чтобы найти хоть что-то, хотя бы зацепку, не говоря уже о самом ребёнке. Город паниковал. Горожанами были созданы дежурные отряды, патрулировавшие улицы днём и ночью, заглядывающие в каждый подвал и закоулок, однако, не находивших никого, кроме пьяниц и людей настолько опустившихся, что и людьми их было не назвать. Вскоре стало ясно, что органы правопорядка топчутся на месте, а патрулям не хватает организованности. И вдруг исчезновения прекратились. Уже несколько лет как дети перестали пропадать. Пускай у полиции не было даже косвенных улик, зато не было и жертв. Находились сочувствующие, которые пытались раскрыть это дело по урывкам фактов, словам очевидцев, новостям, но все они неминуемо натыкались на глухую стену недостатка информации. Все эти жуткие события постепенно приобрели статус легенд, рассказываемых друг другу полушепотом или озадачивающих приезжающих туристов. Всем казалось, что настал конец родительским страхам, можно выдохнуть, но недавно исчезновения возобновились. Буквально этой весной пропали близняшки Оля и Света, которых знала вся округа. Девочки занимали призовые места на школьных олимпиадах, а Оля даже выступала на сцене местного дворца культуры, им обеим пророчили большое будущее. А ещё пропал мальчик, начинающий художник, увлекающийся кубизмом и живший в доме напротив квартиры Виктора. Его любимой сумки с черными квадратами и красными треугольниками также не нашли.
Подробности, которых Виктор наслушался в невероятных количествах, путали и смешивались в единое разноцветное пятно, однако, мужчина разбираться в этом не собирался. Он приехал сюда совершенно по-другому делу и местные байки интересовали его мало. Однако, находясь в городе четвёртый день и не сделав ничего из намеченного, после долгой прогулки, Виктор снова вернулся в хостел ни с чем. В квартиру он так и не попал, зато свёл знакомство с бабкиной соседкой, живущей парой этажей выше. Её звали Ирина, можно просто Ира, как оказалось, её сын носил старухе еду. Вяло оправдываясь о причинах, задержавших его приезд, Виктор аккуратно расспрашивал её о жизни своей бабки, и Ирина открыто делилась с ним своими мыслями, стараясь вести себя тактично.
— Не знаю, считала так она или нет, но кажется мне, ваша бабушка была очень одинокой. Надеюсь, что мы хоть немного скрашивали её жизнь. Помню, как засиживалась с ней перед подъездом до позднего вечера, она тогда только о вас и говорила. Кстати, что вы решили делать с телом? А то слухи ходят, сами знаете, какого рода. В любом случае, светлая память. Татьяна Викторовна была, скажем так, яркой личностью. Ну, думаю, как бы не было, а все мы там будем. Вы заходите на чай, если что.
По крайней мере, один из таинственных друзей нашёлся. Видимо, не стоило так волноваться, хотя, кто знает, с кем карга ещё общалась.
На следующий день, Виктор, полный решимости и беспокойства, снова оказался во дворе злосчастного дома. По правде говоря, он порядком устал от собственных страхов и детских воспоминаний, тревоживших его с первого дня приезда. Поднявшись на нужный этаж, он почувствовал отвратительный смрад, и ноги его подкосились, когда он понял, откуда идёт этот гадкий запах. За время его отсутствия старуха сменила замки - их стало больше, но в морге ему выдали её личные вещи, так что мужчина дрожащей рукой вставил ключ и открыл дверь. Вместе с ужасной вонью, забившей ноздри, на него вылетела целая куча черных гадов, стремясь искусать незащищённые участки тела. Он начал отступать назад и поскользнулся на раздавленных им тараканах. Упав на холодный пол лестничной клетки, мужчина ощутил жгучую боль в локте. По ногам что-то ползло, что-то мерзкое, щекочущее, забралось под штанину, а лицо атаковал рой мелких мошек, приближающихся с тонким писком. Вскочив на ноги, Виктор в паническом отвращении трясся, прыгал, бил себя по телу, пытаясь избавиться от гадости, проникающей под одежду, кусающей, жужжащей, как будто все эти разные твари, от мух и комаров до пауков и тараканов, были единым организмом, желавшим только изничтожить свою жертву. Один из укусов в руку был наиболее болезненным, отчего Виктор вскрикнул, стряхнув с себя укусившую его чёрную гадину, больше похожую на муравьиную матку-переростка, которую тут же раздавил каблуком. Отмахиваясь руками, топая, он захлопнул дверь в чудовищную пасть этой дикой квартиры и принялся давить оставшихся с этой стороны мерзких созданий, лопавшихся под его туфлями, брызгающихся какой-то дрянной слизью неясного цвета. Мужчина хлопал в ладоши, убивая летающих тварей, давил ползающих по стене плечами, размазывая их останки по осыпающейся краске и задыхался от вони, которая расползалась по подъезду, подобно мерзкому слизню, проникая в каждую трещину, каждый угол, до которого могла дотянуться. В отупляющем воодушевлении, родившимся от пережитого шока, мужчина убивал насекомых, стараясь растянуть процесс умерщвления, давясь и наслаждаясь своей местью. Когда он закончил, всё вокруг было изгажено трупиками, его летняя куртка покрылась пылью, штукатуркой, вонючими следами насекомых, локоть болел, а по порванной штанине текла кровь. Укус на руке набух и болезненно покалывал, будто сотни иголок запустили ему под кожу одновременно. Выйдя на улицу, Виктор закурил, упав на скамью и бросил злобный взгляд в подъезд. Оцепенение, его одолевавшее, понемногу отпускало, и вперемешку с усталостью, пришёл страх. Хотелось бежать, вернуться в маленькую комнатку в столице и никогда не выходить оттуда, принять душ, смыв с себя всё произошедшее, стоять под холодной водой, бездумно слушая, как разбиваются капли о чугунную ванну. Но больше всего хотелось сжечь эту ужасающую квартиру, вместе с её проклятыми обитателями и смотреть, как пламя пожирает их, не щадя никого. В скором времени к дому подъехала машина. Из неё вышли двое людей, Виктор встретил их и после крепкого рукопожатия проводил к квартире. Дезинсекция влетела ему в копеечку, но результат должен был окупить все затраты. Мужчины провели полную зачистку, проверили каждый угол, заглянули в каждую щель, действовали быстро и профессионально. Были уничтожены мушиные гнёзда, тараканьи кладки, паучьи сети с недоеденными мошками и повсюду была насыпана отрава. Измождённые дезинсекторы покинули это отвратительно грязное место, а Виктор, слегка приободрившись, закрыл входную дверь. Теперь на лестничной клетке не чувствовалось жуткой вони, ей на смену пришёл запах химии. Квартиру нужно было проветрить, жить там сейчас нельзя, так что мужчина вернулся в хостел, утомлённый не меньше нанятых им работников. Повалившись на кровать после долгого душа, он моментально погрузился в сон.
После сегодняшних потрясений спал он беспокойно, переворачиваясь с боку на бок, всхлипывая и подергиваясь. Грезилось ему, будто маленький паучок, ползущий по своей паутине за попавшей в неё мошкой, вдруг услышал тяжёлые шаги. Поначалу он не придал этому значения, ибо был очень голоден и рад был перекусить. Нить дёргалась, мошка понимала, что за судьба ей уготована и старалась выбраться из липкой ловушки. Паук знал, что это бесполезно. Ему казалось, что и она это знает, и эта мысль приводила его в восторг. Он медленно подползал к ней, давая мошке себя увидеть - каждую из восьми лап, приближавшиеся к ней, каждый из восьми глаз, обращённых на неё. Пожирая её взглядом, он очень надеялся сожрать её по-настоящему, не торопясь, чувствуя, как она, ещё живая, бьётся в конвульсиях, слабеет с каждой секундой. Однако, шаги приближались и тот, кому они принадлежали, подходил явно не из праздного любопытства. Паук увидел дезинсектора, и его пробрал страх. Мошка стала не важна, нужно было спасаться. Виктор в какой-то момент осознал, что этот паук - он сам, и сейчас он умрёт. Пытаясь отползти в тёмный угол, он торопился. Но дезинсектор уже склонился над ним, его улыбка приобрела дьявольский оттенок, а лицо искажалось в ужасную гримасу. Совсем скоро, Виктор понял, что лицо мужчины меняется, с хрустом челюсть становится уже, скулы растут, из открытого рта выпадают зубы вперемешку с кровью. От подступившей к горлу паники Виктор не полз больше по своей сети, завороженно глядя, как работник превращается в его покойную бабку. Она была всё ближе и ближе, смотрела прямо на него. И вдруг бросилась к нему с несвойственной ей ловкостью. Разрывая паутину, старуха схватила его и швырнула в банку с какими жидкими ядами. Виктор начал задыхаться, чувствуя адскую боль. Перед тем, как уйти в небытие, он увидел, как она подносит отраву ко рту, собираясь сделать глоток.
Проснулся мужчина от собственного крика.
Наливая себе чашку растворимого кофе, как обычно засыпая дно так, чтобы при глотке на лице появлялась неконтролируемая гримаса, Виктор думал о предстоящем дне. В квартиру сегодня не попасть, - отрава ещё не выветрилась, - но проконтролировать, что происходит, ему хотелось. Помня о приглашении на чай, он решил, что это отличная возможность выбросить из головы вчерашний ужас, не отходя от намеченного. Ирина не казалась ему интересной, как женщина, глупое выражение её лица раздражало своим искренним непониманием собственной ограниченности. Она заботилась о его старухе, но делала это исходя скорее из общественных норм морали, а не желания. Конечно, всё это не имело никакого значения, но Виктору нравилось разбирать её характер по косточкам, делать о ней выводы, которые ставили его в положение, позволяющее превозносить себя над ней. Практиковался он в этом с подросткового возраста, когда надежды на принятие обществом практически угасли. Пожалуй, психолог, к которому мужчина никогда не ходил, мог бы сказать, что это была своего рода защита от окружающего мира. Это не у него с обществом проблемы, а совсем наоборот, ведь это его не понимают. Оттого, что не могут оценить его по достоинству в силу своих умственных способностей, коими их обделила мать-природа. Зайдя в химчистку и сдав там изгаженный вчерашний наряд, он направился прямиком к Ирине. Номера телефона у него не было, но она ведь звала, не уточняя даты, так что Виктор считал себя вправе прийти по собственному усмотрению. В подъезде он даже не взглянул на лестницу, — пришлось бы проходить мимо бабкиной квартиры, — а сразу нажал на кнопку лифта. Тащась наверх под завывания натянутых тросов, Виктор поправил волосы, улыбнулся себе в зеркало и отметил про себя набухающий укус на руке. Каждый раз, когда лифт тормозил на каком-то этаже, он на секунду замирал в боязни застрять в замкнутом пространстве, однако к его глубокой радости, добрался он без эксцессов. Выйдя на более просторную лестничную клетку, и услышав закрывающиеся двери позади себя, Виктор немного расслабился, посчитав это добрым знаком. Значит, мир не проклят, а проблемы с квартирой — просто временные трудности. Когда дверной замок умолк, на пороге появилась растрёпанная Ирина. Она явно проснулась из-за настойчивого посетителя, и со злостью рванула дверь на себя, чтобы высказать всё, что думает, но замолкла на полуслове. Виктор напялил на себя самую невинную улыбку, на которую был способен и попросил приглашения войти. Женщина засуетилась, проводила его на кухню, щёлкнула электрическим чайником и пулей залетела в ванную. Пока кипела вода, гость разглядывал магнитики на холодильнике, висящие на стене фотографии, как и самой Ирины двадцатилетней давности, так и её сына, улыбчивого паренька, в чьём взгляде читалась неясная тревога, будто после того, как фото будет сделано, ему предстоит что-то, чего он явно не хочет. Ирина вернулась довольно быстро. Оглядев убранство собственной кухни, она виновато улыбнулась и предложила чаю. Чай Виктор не пил. Тогда женщина достала турку, поставила её на плиту и, стараясь показать себя с лучшей стороны, завяла вялотекущую беседу. Однако, разговор не клеился. Мужчина дождался, пока ему сделают кофе, обхватил чашку обеими руками и уставился в одну точку.
— Ну как вам? - спросила она.
— Жарко.
— Понятно. Я про кофе.
— А-а-а. Нормально. Спасибо.
— Ой, да не за что. Вы знаете, у меня сын очень любит кофе. Я прям не знаю, что делать. Пока меня нет, он может и три, и четыре чашки выпить. А это же прямой путь к тахикардии! Я ему постоянно говорю, ну Дима, ну пей меньше. А он пьёт и пьёт. Вот вы бы что на моём месте сделали?
— Не знаю.
Помолчали. Ирина перебирала в голове темы для разговора. Она ещё не совсем проснулась, ей бы тоже кофе, но она поделилась с ним последними ложками. Вообще, наверное, ещё оставалось в комнате сына, но снова оставлять Виктора в одиночестве ей не хотелось. Женщине казалось, что раз уж он пришёл в такую рань, то не исключено, что по какому-то личному делу, а может даже любовному. От этой мысли у неё закружилась голова. Он, конечно, не особо разговорчив, но получается, что не болтлив. Хотя плюс ли это? Ей всегда нравились мужчины, которые могли увлечь её своими рассказами. Димкин отец, например, был заядлым альпинистом и постоянно травил байки о том, как поднимался, скажем, на Оштен или Арарат. Как-то раз ему даже пришлось три дня без воды прождать спасателей, когда он застрял где-то на Алтае, не дойдя до вершины каких-то семиста метров. Он даже Ирину уговаривал путешествовать с ним, и когда она согласилась, был очень воодушевлён. Всю свою молодость она провела в палатке, укутываясь в спальник и мечтая о горячем душе, но ей даже иногда нравилось. Однако, когда появился ребёнок, в походы Ирина ходить уже не могла, зато муж пропадал постоянно. Он мог отсутствовать неделями, забывая даже позвонить. А потом оказалось, что он нашёл себе кого-то ещё и подал на развод. Всё прошло спокойно, к тому моменту Ирина привыкла к тому, что его нет рядом, и по сути, жила, как и несколько лет до этого — тихо заботясь о ребёнке и время от времени выбираясь на море. Вынырнув из воспоминаний, женщина заметила, что Виктор смотрит на неё пристальным холодным взглядом, почти таким же, как и его покойная бабушка, и покраснела.
— Ой, простите. Хотите ещё?
— Нет, спасибо.
— Хорошо.
Молчание затягивалось, и женщина решила, что может, это и неплохо. Видимо, он уважает личное пространство. Однако, будто что-то вспомнив, он спросил:
— А как вы боретесь с насекомыми?
— Какими насекомыми?
— Судя по всему, в вашем доме не всё хорошо в плане чистоты. Никто не следит за тем, как их много.
— Нет, у нас их никогда не было. Мы убираем дом три раза в неделю. Я слежу за этим. Да и от соседей никогда не слышала ничего подобного.
— Понятно.
Взгляд мужчины потух окончательно. Так они и просидели в полной тишине. Допив кофе, Виктор засобирался уходить, и когда за ним закрылась дверь, Ирина даже выдохнула от облегчения.
Спускаться он решил по лестнице — нужно было слегка размять ноги. Готовить кофе эта женщина не умеет. Подходя к квартире, Виктор почти не чувствовал запаха химии. Повернув ключ и убедившись, что может дышать полной грудью, открыл окна настежь и из чистого любопытства, посмотрел вниз. Там на детской площадке играли дети, перекрикивая друг друга. Родители сидели в тени на лавках неподалеку, переговариваясь о чем-то своём и время от времени делая замечание своему чаду. Мирный пейзаж. Всё хорошо. Развернувшись, Виктор молча оценил масштабы катастрофы. Насекомых нигде не было, но общий хаос, грязь и мусор под ногами вызывали в мужчине смертельную усталость, как если бы он уже разгрёб эти завалы. Пора было начинать. Быстро сбегав за мешками для мусора, он выбросил всё, что не было прикручено — старые журналы, конверты из ЖЭКа, пачки из под макарон, бутылки с лекарствами, которым срок годности истёк, казалось, до его рождения, какие-то фантики, склянки, баночки, зубные щётки, проржавевшие кастрюли и сковородки без покрытия, разбитые чашки, пожелтевшие картины, в общем всё, чем жила старуха. Он даже думал остаться здесь на ночь, но взглянув на состояние кровати, собрался обратно в хостел. На следующий день Виктор раскопал на балконе кувалду, которая принадлежала его деду и с наслаждением разбил в доме всю мебель, рассудив, что ей всё равно недолго осталось. Уже в сотый раз вынося мусор, вогнал себе пару заноз и ненадолго прервался. Проходившая мимо Ирина в этот раз к себе не позвала, зато вытащила из сумочки пару пластырей и хлоргексидин, на всякий случай. Мужчина вернулся к себе, обработал царапины и решил, что укус на руке тоже следует обеззаразить. Но едва капля раствора попала на опухлость, как он закричал от нестерпимой боли, будто вместо хлоргексидина использовал плавленное железо. Матерясь, Виктор покрутил ручку крана, и когда из него, наконец, полилась пусть коричневая, но холодная вода, не без облегчения сунул под неё руку. Место укуса покраснело и набухло ещё больше, но боль медленно прекращалась. Постояв так ещё немного, он продолжил кромсать остатки мебели и вытаскивать их к мусорным бакам. Коммунальщики вряд ли обрадуются, увидев кучу перебитых шкафов и шкафчиков, но это же в конце концов их работа. Виктор так утомился от физических упражнений, что дальше работать уже не мог. Назавтра его мышцы будут в ужасе от нагрузок, но сегодня он хорошо постарался. Сил не было, но финальным рывком он позвонил своему начальнику и умолял продлить ему отпуск, оправдываясь горем и возней с документами. На счастье, ложь сработала, ему дали ещё неделю, чтобы прийти в себя. А эта неделя была ему очень нужна. Работы предстояло много: Виктор планировал обставить квартиру по-новому, чтобы ничего не напоминало о предыдущем владельце. Кое-какие сбережения у него оставались, так что, проснувшись на следующее утро, с ломотой в теле, он отправился по магазинам в поисках достойной меблировки. С энтузиазмом шопоголика, Виктор определил цвет обоев, карнизы, выбрал шкафчики в кухню и огромный комод в комнату. Стиральная машина, посудомойка, полочки, - всё было подобрано со всем тщанием, любовью к себе и своим привычкам. Не забыл и про полы - линолеум было решено заменить паркетом, который удалось приобрести по крайне приятной цене. Вернувшись в квартиру, он думал разгрести кладовую, где нашёл свои письма, и так увлекся, зачитавшись, что не заметил, как наступил вечер. Перечитывая всё то, что в таких красках и с таким удовольствием расписывал, он вглядывался в каждую букву, каждую чёрточку, жадно глотая свою выдуманную жизнь. Но теперь это всё могло, наконец, стать явью, ему не придётся больше ютиться в маленькой комнате! Здесь, в этой квартире, он сможет поселиться со своей избранницей, найти работу рядом с домом, чтобы не приходилось ежедневно тратить по два часа, бессмысленно катаясь на службу и обратно. Возможно, на том самом диване, что он присмотрел сегодня днём, продолжится его род. Все эти мечты так захватили его, что мужчина буквально ощущал запах яичницы, приготовленной ему на завтрак. Радостная улыбка не сходила с его губ, когда он воображал себе спутницу, достойную его: пышные темные волосы, падающие на грудь, светлая благородная кожа, ясные голубые (а может, зелёные) глаза. Она бы любила его, он бы чувствовал себя важным, пожалуй, самым важным человеком в её жизни. Глаза его уже слипались, он будто грезил наяву. И так сильно не хотелось ему, чтобы эта сказка заканчивалась, что он вернулся на кухню и впервые за несколько лет заварил себе кофе на ночь. Причём, не растворимый, а самый настоящий, пусть и молотый, но очень дорогой, привезённый ему кем-то в подарок из Аргентины. То ли в шутку, то ли всерьёз, но он вслух спрашивал у своей несуществующей жены, будет ли она, и пререкался с ней насчёт полезности кофеина перед сном. Виктор вышел на балкон, открыл окно и с торжеством закурил, глядя на непорядочно близкую жёлтую луну, освещающую двор. Оттуда доносились пьяные голоса, спорящие о чём-то абсолютно не важном, и кошачьи крики. Довольно оглядывая с детства знакомую картину, мужчина почти забыл о том, сколько всего ещё предстоит сделать, о начальнике, с которым придётся разговаривать по возвращении, о ноющей боли в руке, которая доставляла массу неудобств. Молча и великодушно слушал он молодёжь, усмехаясь юности и даже немного жалея их, ведь в отличие от него, они наверняка не задавались вопросами столь сложными, что лишь пытливый ум мог бы добраться до истины. Они смотрели не вперёд, как он, а только себе под ноги, топчась на месте. Вдоволь потешив своё самолюбие, Виктор закрыл окно и вернулся в комнату. Ему всё ещё очень хотелось спать, поэтому он застелил старый бабкин диван, который не успел разломать сегодня днём, новыми чистыми только что купленными простынями. Всё ещё представляя свою пассию во всей её выдуманной красоте, он ложился с известной долей возбуждения во всём теле и потому долго ворочался, пытаясь улечься. Что-то неприятно давило ему в бок. Решив, что диван совсем обветшал, он нащупал рукой выпирающее место, однако, видимо, дело было не в мебели. Пошарив ещё, Виктор наткнулся на щель в обивке и достал оттуда потрепанного вида книжицу, какой-то старухин хлам. Решив, что разберётся с этим завтра, он закрыл глаза и провалился в сон.
Весь следующий день мужчина провёл в заботах: к нему приехала бригада рабочих, чтобы перестелить полы, поменять обои, переложить плитку в ванной и выгрести оставшийся мусор. Диван, на котором он провёл ночь, был выброшен, новый в разобранном виде занял его место. В разобранном же состоянии были свалены в кучу шкафы, полочки, шкафчики, тумбочки, в общем всё, что было куплено в приступе шопоголизма. В комнате за день успели перестелить паркет, на кухне он был уложен на треть, зато уже сейчас можно было оценить качество обновлённых обоев. Рабочие трудились под раздражающим контролем Виктора, который то подгонял их, то наоборот, заставлял работать медленнее, что в его понимании значило "тщательнее". С самого утра ему было нехорошо. Температура мешала адекватно воспринимать происходящее, он несколько раз выходил на балкон отдышаться, и задерживался там всё дольше. В глазах полопались сосуды, голова нестерпимо гудела, а зуд в месте укуса всё нарастал. Вечером, когда все разошлись, он долго стоял над краном, держа руку под холодной водой, что уже не спасало. Чтобы как-то отвлечься, мужчина схватил первую попавшуюся книжку и упал на мягкую спинку ещё несобранного дивана. Книжица была той самой, которую он вчера достал из обивки, когда ложился спать. Поначалу ничего интересного он в ней не увидел: на первых страницах аляповатым широким бабкиным почерком были записаны рецепты различных салатов, тортов, печенья и фирменного борща. Но дальше... Дальше Виктора охватил неописуемый ужас - рецепты колбас, мясных пирогов, котлет включали в себя человечину. Со всей скрупулёзностью шеф-повара старуха писала, сколько нужно отрезать от бедра, чтобы хватило на три приёма пищи, если готовить на одного, как лучше обжаривать трицепс и какие травы подойдут к человеческой печени. Рецепты менялись один за другим, почерк становился всё менее разборчивым, но на страницах появились описания похищений:
"16 августа. Друзьям стало мало говядины и курицы. Даже когда я предложила им кошку этой мерзкой девицы с третьего этажа, им хотелось большего. Я просила их одуматься, но они непреклонны. Что ж, похоже, выбора у меня нет.
17 августа. Оказывается, убивать несложно. Было немного жаль эту маленькую девочку, но когда я увидела, с каким аппетитом мои друзья уплетают её остывающий труп, сердце радовалось. Они смаковали её глаза, отгрызали от неё кусочек за кусочком. И так быстро съели, будто их вечность не кормили! Я тоже попробовала. Надо будет хотя бы приготовить это мясо в следующий раз.
18 августа. В городе шепчутся про исчезновение ребёнка. Хорошо, что я унесла останки. Думаю, из костей может получиться неплохой бульон. Друзья доедают крохи. Скоро снова нужно будет выходить. Отчасти нам повезло, что нас никто не заметил, но долго ли это продлится?
24 августа. Разве можно быть настолько наглыми?! Потащили меня на улицу посреди бела дня. Проголодались, видите ли. Я тоже голодна. Наткнулись на какого-то мальчугана из школы неподалеку. Попросила помочь с сумками, довёл до квартиры, хороший мальчишка. Ну я и тюкнула ему по затылку, чтоб не шумел. Мои набросились тут же, да я отогнала их. Сказала дайте хоть сварю, мол. Сидели ждали. Было неплохо, но мясо девчонки нежнее."
Всё глубже погружаясь в книжку, всё явственнее чувствуя тошноту, подступающую к горлу, мужчина не мог остановиться. Он читал и читал, про близняшек, которых не получилось разлучить, поэтому пришлось убить их обеих, и одна из них лежала в ванной, пока ели вторую. Про подростка, который также, как и первый, попался на уловку с сумками, но поняв, в чём дело, оказал яростное сопротивление. В конце концов, "друзьям" удалось заставить его замолчать, хотя бабке показалось, что их вот-вот раскроют. Особенно когда сын соседки сверху принёс ей супа в очередной раз. Супа! Как будто она в нём нуждалась, когда у неё в морозилке была колбаса из кишок его лучшего друга. Мальчишка, кажется, увидел сумку, но дальше дело почему-то не пошло. Однако, старуха так испугалась, что вернулась к сворачиванию голов местным бездомным кошкам. Когда она несла одну такую домой, ей навстречу выскочила местная сердобольная, то ли Вика, то ли Ника, которая их подкармливает. Видимо, она не поняла, что кошка не живая, так что удалось наплести ей что-то про одинокую старость, и она отстала.
Отвратительные картины предстали перед воображением Виктора, страшная гнусная правда о собственной бабке тронула его рассудок, он без чувств повалился на свежевыстеленный пол.
Очнулся он от жгучей боли в руке и странном шорохе где-то в комнате.
Найдя источник звука, мужчина отшатнулся - мерзкие черные насекомые лезли из-под плинтуса, и число их было огромно. В отчаянии он давил их, топтал, пытался закрыть дыру куском нового шкафа, но всё было тщетно. И тут произошло то, что окончательно помутнило его разум. На месте укуса прорвалась шишка, и оттуда вылетела гадкая хитиновая особь, которая, покружив начала разрастаться. В жутких очертаниях этой твари Виктор углядел схожесть со своей покойной старухой. Количество насекомых множилось, они ползли к нему, жаля и кружа вокруг, а чудовище расправило крылья и открыло свой проклятый рот:
— Ты....ннее....понррррааааввввииииллллссссяяя.....друззззьяяяямм....
Глаза чудовища застилала пелена ярости. “Друзья” ползали под ногами, копошились, хлопая крылышками. Бабка приближалась к внуку, норовя разорвать его на куски. Виктор отступал назад, пока не почувствовал, что уткнулся в стену. Бегая взглядом по окружавшим его насекомым, не веря, что существо перед ним действительно существует, мужчина пытался закричать, но не смог выдавить из себя даже сдавленного стона. Вокруг было невероятно шумно из-за возни насекомых, тысячи маленьких лап маршировали в едином порыве, сотни крыльев хлопали в такт бабке, щелкающей челюстями прямо над головой Виктора. Он вцепился ногтями в ладони, желая только проснуться ото сна. Но это был не сон. Старуха протягивала к нему свои мерзкие тараканьи лапы, предвкушая скорую трапезу. Её челюсть расплывалась в злобном оскале, пытаясь выдать себя за улыбку.
— Иддддддииии....кккк.....бааббббууушшшшшккеее....ввввнуууучччеееекккк....
Всё остальное Виктор запомнил плохо. Возможно, так даже лучше. Последнее, что он помнил — как поджигает кусок обоев, размахивает им перед носом у чудовищного создания и запихивает его в рот мерзкой твари. Как она визжит от боли и рушит всё на своём пути. Как загорается комната и он бежит вниз по лестнице, пока в ужасной квартире расползается пламя, всё ближе подползая к газовой трубе.
Посреди ночи в пожарном отделении раздался звонок. Испуганный голос сообщал о взрыве в одном из жилых домов. Видимо, взорвался газ или что-то вроде. Прибывшие на вызов специалисты установили очаг возгорания, но официальных результатов не публиковали. Из жильцов дома, благо никто особо не пострадал, их расселили на удивление быстро и зачем-то освятили то, что осталось от квартиры, с которой всё началось, а сам дом сначала опечатали, а потом снесли. Говорят, там и по сей день пустырь, на котором не растут даже сорняки, а само место местные предпочитают обходить стороной.
В ночь пожара внук покойницы, которой принадлежала квартира, был обнаружен бродившим в полубредовом состоянии по окрестностям и шепчущим что-то нечленораздельное. Его обвинили в поджоге, однако, учитывая его состояние направили в местную психиатрическую больницу. Что с ним произошло дальше неизвестно, но по слухам, он вскоре окончательно утратил крупицы разума. Поговаривают, что он стал невероятно пуглив и чистоплотен, а любая маленькая букашка вызывала у него неконтролируемую панику. Дело о пропавших детях так и лежит в архиве не раскрытым, но память о тех страшных событиях всё ещё жива. Кто знает, будут ли ещё жертвы, что послужат продолжением этой мрачной истории?