Потерянный рассвет

Мне было восемь. В это время дети уже могут помнить. Сейчас, сжимая в изъеденных артритом пальцах перо, я сохраню между строк каждую деталь. Я не забыл. Не смог бы забыть.

В то утро рассветные всполохи притаились в каждой пряди ее волос. Голос — нежный, ласковый, звал меня по имени. Только она называла меня Астром — путеводной звездой ее личного небосклона.

Мне было восемь. А ей… Казалось, она была вечной. Как лес, что принимал ее в свои туманные объятия, как запах трав в нашем маленьком доме, как отзвук утренней росы. Я помнил тонкие руки, что обнимали неожиданно крепко, как ивовые ветви сплетаясь вокруг беззащитного дитя. И я был таким. Робким, тихим и… болезным. Каждый вдох ломал мои хрупкие ребра изнутри, каждый стук сердца был последним. Мог бы быть. Если бы не она. Ее запах обволакивал, наполнял силой, защищал. С ней я мог дышать. С ней я был жив.

В то утро рассветные всполохи зажглись особенно ярко. Я щурился, прячась от солнечных зайчиков, а она смеялась. Ее смех порхал по комнате звонкой птичкой, пестрой и невесомой. Я любил это утро. Я люблю его до сих пор.

Тогда она обнимала меня крепче обычного. А я сопел, стараясь выбраться, и ворчал, что уже вырос. Она лишь отмахивалась и сжимала еще крепче.

— Никто не любит тебя, как я, сынок, — говорила она за завтраком и подливала ароматный чай в полупустую кружку. — Ты — душа моя. А я — твое сердце.

Я жмурился от удовольствия, вдыхал созвучие мяты и чабреца и втайне радовался, что она рядом. Мне нравилось смотреть, как она танцует по кухне, рассыпает травы в склянки, толчет что-то в ступке и улыбается. Я знал, что позже мы отправимся в лес, где наполним плетеные корзины спелыми ягодами, а вечером растопим печь и будем согревать друг друга сказками перед сном.

Так должно было быть. Так было всегда.

Но она пропала. Мне было восемь, я хорошо помню тот день, я запомнил каждую деталь. Беда стучала в дверь гулко, эхом разносясь по пустому дому. Я был один. С тех пор и навсегда. Старые петли скрипели под натиском чужого плеча, пока их не вырвало из дерева, осыпав на пол труху и металлические заклепки. Они зазвенели, и этот звон был последним, что я слышал.

Мужчина в строгом полувоенном камзоле ворвался в наш маленький дом вероломно, почти варварски, стремительно наполнив его острым чувством потери. Он что-то говорил, сдвигал густые брови к переносице, растягивал губы, но я словно оглох. Все, что я видел — ненависть, что притаилась в морщинах вокруг его глаз, и жаркая, жгучая ярость. Она пылала румянцем на его скулах, спускалась под ворот и терялась за первой серебряной пуговицей.

А следом за ним вошла женщина. Маленькая и худая, будто кем-то нарочно выпитая. Она молчала. На ее лице болезненно бледном, не по возрасту сухом тлела печать застарелой боли. И эта печать уронила ее на колени прямо мне под ноги. Я попятился от чужого бессилия, пораженный увиденным, сбитый единственным словом, что сорвалось с ее тонких губ и ударило меня под дых. Это слово вернуло мне слух, ворвавшись в сознание громким знамением.

— Сынок… — Полушепот-полувсхлип, и я забыл, как дышать.

Большие ладони схватили меня за плечи, встряхнули резко, грубо, в серванте звякнули склянки, лопатки пронзило болью. А потом меня тащили в неотвратимое одиночество. Я брыкался, как мог, но сил во мне было лишь на рычание. Дикое, почти звериное, раненое.

Кто я без нее? Сердце стукнулось о ребра, тогда я хотел, чтобы этот удар был последним.

Но он не стал. Изо дня в день я просыпался в горячке в чужом доме. Голос охрип, щеки разъело солью, но я не позволял себе забыть. Все повторял и повторял в уме кто я и где мой дом. Они украли мое имя, но я не смирился. Как я мог? Я — путеводная звезда ее личного небосклона. Как она найдет меня без имени? И я кричал! Молил. Сипел...

А потом сбежал. Вырвался, выдрался, выкрался из дома, где незнакомая женщина по какой-то ошибке все шептала «сынок», прикладывая холодные компрессы к моему разгоряченному лбу.

Я точно знал, куда мне идти. Отчаяние гнало в спину, придав ногам твердости, и я впервые перешел на бег. Мне было куда бежать. Только она, только ее любовь могла излечить меня. И она излечила. Никогда прежде я не был так силен.

В темноте ночи опушку нашел с трудом. Я рыскал по округе, как зверь, принюхивался, вглядывался в сумрак. Казалось, что наш маленький дом вон за тем поворотом, но его не было. И я испугался. По-настоящему остро, первобытно, до исступленного выкрика. И небо меня услышало. Тропа легла под ноги, как благословение. Я бежал рьяно, не жалея босых ступней. А на пороге замер.

В доме было тихо. Я сразу понял, что ее нет. Сквозняк разметал по полу листья и травы, под ногой хрустнул осколок, вонзаясь в кожу острой гранью. Они все уничтожили. В мутных разбитых стеклах свистела тоска, сервант припал к печи выбитым краем, стены зияли пустотой. Еще луну назад здесь было тепло и уютно. Еще луну назад мы были счастливы!

Я наполнил пузатый чайник горем до краев, бросил в почерневшую печь ссохшихся поленьев и раздул пламя. Бережно собрал остатки трав, щедро ссыпал в кружку и опустился на треснутый табурет. Заваренный чай пах смятением и чем-то горьким, видимо, я напутал со склянками. Но эта горечь была мне даже по вкусу. Рядом с ней все было ярким. Теперь здесь одна темнота.

С последним глотком ноги ослабли, растеряв былую прыть, сердце вновь болезненно стукнулось о ребра. Я дополз до кухонной лавки и скрутился на ней в комок, не в силах двинуться с места. Только она могла меня спасти. Только с ней я жив.

А потом была казнь. Я впивался в помост взглядом, страшась, что увижу там ее. Толпа гудела и возбужденно улюлюкала, а я снова оглох. На эшафот взошла женщина. Сгорбленная и седовласая, с тонкими руками и лицом, сплошь покрытым глубокими бороздами морщин. И не было в ней ничего знакомого, ничего родного, но я все равно замер.

— Ведьма! Ведьма! — Разнеслось по толпе, пробираясь под самую кожу.

— Что она сделала? — спросил и сам не узнал свой голос.

— Выкрала дитя. — На плечо легла чья-то рука, придавливая тяжестью услышанного.

Седые пряди окрасились багряным и рассыпались росчерком возмездия по эшафоту. И я смотрел на закатные отблески в тусклых волосах и вспоминал те, другие, полные рассветных всполохов.

— А что стало с женщиной, что жила на опушке? — Вопрос сорвался с губ и упал камнем к моим ногам. Мне было восемь. В этом возрасте дети уже могут отличать правду от лжи. И я всматривался в лица, в надежде прочесть ответ.

— Теперь она спасена, мальчик мой. Она спасена.