Потерявшие свет

Два мира Фаэтона. Два непримиримых, как ночь и день, мировоззрения. Те, кто купаются в сиянии своих солнечных кристаллов, с содроганием и высокомерием взирают на тех, кто низко пал, лишившись их. А те, кого клеймят позорным именем «эллосты», вынуждены высасывать жалкие крохи энергии из плоти себе подобных. Они одержимы охотой за живым светом — чтобы заставить сиять свои техногенные кошмары.

Глава 1. После бури

Изможденное тело Лаиссы, судорожно вцепившееся в спасительный обломок, наконец, вынесло на отмель. Превозмогая свинцовую тяжесть в конечностях, она кое-как выползла на берег. Ноги подкашивались, а в глазах стоял чёрный, колышущийся туман. Словно обессиленный зверёк, она рухнула на влажную, прохладную гальку, давясь солёной хрипотой. Морская отрава жгла ноздри, скребла гортань, давила тяжким грузом в лёгких.

Сквозь тупую боль, тонкой серебряной нитью пульсировал инстинкт самосохранения: «Прочь от воды! Прочь, пока «низшие» не учуяли беспомощную добычу!» Собрав волю в кулак, она проползла ещё несколько мучительных метров по колким камням. И только тогда позволила себе чуток расслабиться.

Тьма позади век медленно отступала, уступая место звукам. Сначала пришёл мерный, убаюкивающий гул прибоя. Затем — пронзительные, скрипучие крики летяг. И наконец, обрушилась память. Обрывки кошмара, обломки палубы, искажённые ужасом лица — всё это пронеслось вихрем в её сознании, яростно спеша восстановить пробелы.

Опираясь на дрожащие, будто чужие, руки, она с трудом уселась. Галька неприятно впивалась в тело, но солнечное тепло уже просачивалось сквозь кожу, живительными струйками стекая к голодному кристаллу во лбу. Лаисса сделала глубокий, успокаивающий «световой вдох» — древний ритуал, которому учили в пансионе. Она остановила хаос в мыслях и заставила свои световоды-волосы вытянуться в подобие антенн, внимательно сканируя побережье.

Её золотистые, почти прозрачные глаза, способные видеть тепловые следы, скользили взглядом по линии прибоя. Она искала хоть малейший признак других выживших, очертания ящиков с припасами, всё, что могло дать шанс. Мысль о скором спасении казалась сладкой иллюзией. Шансов дождаться своих до рассвета — немного. А вот шансы стать добычей эллостов — куда более реальны. В ушах с детской ясностью прозвучал ласковый, но строгий голос её няни, коэрто: «Они из заблудших фаэтов сделают себе сочный бифштекс, звёздочка моя».

Их «звёздочка» в пансионе была маленьким созвездием из девятерых детей. Почти все дети были старше. Лаисса, предпоследняя по возрасту, всегда получала чуть больше тепла и заботы. Сейчас это воспоминание согревало острее, чем солнечные лучи.

А светило делало свою работу. Кристалл на её лбу, тусклый и напуганный после бури, понемногу наливался изнутри мягким янтарным свечением. Сила возвращалась, разгоняя остатки оцепенения. Решительно встав, она двинулась вдоль кромки воды, её цепкий взгляд выискивал знакомые формы среди выброшенного хлама.

Повсюду кишели низшие формы жизни — бесхребетные, щупальцевые, лишённые разума и, главное, лишённые кристаллов. Дети Солёнистого моря. «Неразумные», — мелькнуло в голове с лёгкой брезгливостью, и тут же — робкий, как бы случайный блик привлёк её внимание.

Взгляд метнулся на его источник. И сердце её — тот самый сгусток энергии в груди — сжалось, а затем забилось в лихорадочном восторге. Из-под пены и тины на солнце блестело, подмигивало ей стекло! Слёзы чистой, немыслимой радости брызнули из глаз, тут же высыхая на тёплом ветру.

Это был он! Походный пояс! Драгоценные разноцветные пузырьки и капсулы, полные спасительных концентратов, в солнечных лучах сияли, как самоцветы. «Кто-то другой тоже отстегнул его, пытаясь выжить…» — пронеслось в голове. И следом, грязной, чёрной тенью, выползла другая, жадная мысль: «Хорошо бы его хозяин не нашелся…»

Лаисса в ужасе зажала рот обеими руками, словно могла физически поймать и загнать обратно этот позорный импульс. Она яростно замотала головой, её световоды, взлохмачивая причёску, беспокойно зашевелились. Нет, нет, нет! Так нельзя! «Неправильные мысли притягивают Тьму! Они гасят твой Свет!» — звенел в памяти заученный до автоматизма догмат.

Так её учили. Так она и жила. Чётко, как по линейке, разделяя мир на правильное, светлое, своё — и неправильное, тёмное, чужое. Главное — не поддаться искушению, не впустить в себя влияние эллостов, «потерянных душ».

Они когда-то были как все. Но лишились своего внутреннего солнца — кто по глупости, кто по злому умыслу. Теперь они прятались в подземельях, в тенях, выходя по ночам на охоту за тем, чего были лишены, — за чистой энергией кристаллов. Встреча с вавеготом, «светопроводящим», означала верную смерть — быть испепелённым лучом Рха из того самого «третьего глаза», что сиял у неё на лбу. Это была не война. Войны остались в эпических поэмах. Это был холодный, бытовой ужас, ставший нормой.

Два народа, две расы, когда-то бывшие одним целым, теперь разделяла пропасть, вымощенная страхом. Страхом, который вбивали с детства сказками-страшилками, поговорками и запретами. Эллосты питались плотью. Вавеготы впитывали свет. И этой пропасти между голодом и чистотой, казалось, не было конца.

Всякий раз, когда в голове проскальзывала «неправильная» мысль — «ронтокс», Лаисса натыкалась на невидимую стену. Она ощущала её почти физически — прохладный, сковывающий барьер, встроенный в самое сознание. В ответ её кристалл судорожно сжимался, готовый выжечь лучом Рха любого эллоста, посмевшего бы встретиться на пути.

А тем временем из чащобы на скалах за ней уже велось наблюдение. Не глазами — через матово-блестящий глазок потёртого дагерротипного аппарата на треноге. Существо за ним, один из младших эллостов, торопливо меняло медные пластинки, запечатлевая на светочувствительном серебре всё, что происходило на берегу. Его шустрые, в пятнах химикатов, ручки делали пометки угольком на замусоленном клочке бумаги: «Одна выжившая, самка, с кристаллом. Найдены припасы. Второй ранен, кристалл слабый...» Эта информация стоила ему сытного пайка. Хозяевам нужно было знать, сколько добычи упадёт в их сети с наступлением ночи.

Её зрение, настроенное на малейшие флуктуации света, поймало не просто блик, а аномальную вспышку — слишком резкую и геометрически правильную для простого отблеска воды. Чужой взгляд, холодный и оценивающий, будто иглой прошел по ее кристаллу, вызвав легкое, тошнотворное головокружение. Сердце её, сгусток энергии в груди, ёкнуло, но тренированное тело не поддалось страху. Только световоды на её голове беспокойно зашевелились, улавливая малейшие вибрации воздуха. Она лишь торопливее застегнула на себе пояс с драгоценными склянками и ускорила шаг, делая вид, что полностью поглощена поисками. Но теперь её взгляд, будто бы рассеянный, на самом деле зорко выхватывал каждую тень.

Волна меж тем прибивала к берегу всё новые обломки корабля. Лаисса методично собирала все уцелевшие склянки и предметы, снося их в одну кучу. И вдруг — наткнулась на него.

Сильно покалеченный, но ещё живой. Разумный. С тусклым, едва теплящимся кристаллом во лбу, пульс которого был слабым и прерывистым, как умирающая звезда. Его тело было пробито, грудь едва вздымалась. Он бредил, бормоча бессвязные слова и метаясь в агонии.

«Сафонис! Нельзя на баки… Парус, парус! Запетра-пала кутуница…»

Где-то в глубине её собственного кристалла дрогнул чуждый импульс — не жалости, а острого, животного страха перед угасанием чужого света. Инстинкт кричал бросить его, сохранить драгоценную энергию для себя. Но годами вбитые догмы оказались сильнее. «Помоги ближнему, и свет твой не угаснет», — прошипел в памяти навязчивый голос наставницы. Движения её были резкими, почти механическими, когда она, преодолевая внутреннее сопротивление, вытащила его тело на сушу.

Пальцы сами нашли в аптечке синий флакон — «тихий свет», обезболивающее. Она опрокинула склянку, и капля маслянистой жидкости упала ей на палец. Она ощутила, как тут же крошечная порция энергии из её кристалла ушла на первичный нагрев вещества на кончике пальца. Быстрым движением, ловя момент, она мазнула средством под его носом.

Судороги прекратились, тело обмякло. Действуя на автомате, она присыпала раны «живящей пудрой» — и снова почувствовала лёгкую, но заметную потерю силы. Каждая попытка помочь истощала её. Расправив его конечности, она развернула полы его чешуйчатой одежды на солнце — чтобы напитать его угасший кристалл.

Наконец она смогла присесть рядом. У него было четыре руки и три крепких, как канаты, хвоста, чтобы удерживаться на палубе. Тёмно-синий, почти индиговый окрас чешуйчатого «костюма» выдавал в нём летучего корабела. Три золотые полоски на рукавах — штурман. Его световоды были уложены в сложную конструкцию — «оленьи рога», насест для навигаторов.

«Он должен прийти в себя, — лихорадочно думала Лаисса, чувствуя, как её собственный заряд тает. — Он должен знать, как подать сигнал...»

Она просидела так несколько минут. И вдруг осознала, что тени стали длиннее и резче. Минул полдень. А её кристалл, не получив полноценной подпитки, жаждал энергии и был не готов к ночи. Надвигающиеся сумерки чувствовались кожей — как лёгкий, зловещий холодок.

«Глупый, проклятый ветер!» — выругалась она, поднимаясь. Ветер, этот вечный враг вавеготов, завывал теперь тише, но злораднее, снуя между обломками и воруя солнечное тепло с её кожи. Пора было готовить место для отчаянной попытки принять солнечную ванну.

(Глава ещё в работе)