Потный Гарри сошел с ума и призвал Орков из Вахи!

Дождь в Лондоне был не просто водой. Это была жидкая грязь, смешанная с пеплом сгоревших надежд и проклятиями, что висели в воздухе плотнее смога. Я стоял у окна своей конуры в Гриммо-плэйс, впитывая этот городской яд. Отражение в стекле было мне незнакомо. Не мальчик, который выжил. Не герой. Тень с глазами, в которых плескалась отрава. Гарри Поттер умер где-то между предательством министерства и поцелуем Беллатрисы, что обжег не губы, а душу.

Магия… Они все так трепетали перед этим словом. Чистокровные гниды, пожирающие друг друга в борьбе за власть, и светлые идиоты, верящие в силу дружбы. Я видел, во что превратила их сила. В трупы. В пепел. В памятники.

Мне это всё опостылело.

Источником моего нового… знания был не гримуар и не лекция Снейпа. Это был русский, явившийся из мира, где небо рвут в клочья стальные птицы, а боги — это машины. Князь Фанфиков. Он говорил с акцентом, резавшим слух, и пах оружейной смазкой и кровью далёких звёзд. Он принёс с собой не магию, а нечто более древнее и прямое. Волю. Силу, не знающую компромиссов.

- Твоё волшебство — детские сопли, Поттер, — сипел он, попивая что-то крепкое из моей фляги.

- Они играют в добро и зло. А мир знает только одну истину: есть сила, и есть слабость. Хочешь сломать их систему? Призови тех, кто не вписывается ни в одни их рамки. Кто видит тёмную ведьму и не думает о заклинании. Он думает о том, как бы разорвать её бархатные одежды и выпотрошить её сучью спесь вместе с кишками.

Он научил меня Зову. Заклинанию, которое было не просто набором слов, а ключом, вскрывающим плоть реальности. Оно требовало не маны, а ярости. Ненависти. Той самой, что копилась во мне годами.

И я её нашёл.

Местом для ритуала стал особняк Малфоев. Ирония? Возможно. Но это было идеально. Логово самого гнилого из гнилых родов. Я шёл по пыльным коридорам, и призраки прошлого шептали мне в спину. Мне было плевать.

В бальном зале, где когда-то танцевала смерть, я стал в круг, нарисованный не серебром, а собственной кровью. Слова Зова были грубы, гортанны, как скрежет камня о камень. «WAAAGH!» — ревел я, и стены особняка содрогались. Это был не звук. Это было давление, разрывающее ткань магии.

Воздух затрепетал, зазеленел, потом порвался с звуком рвущейся плоти. Из разрыва повалил запах - дикий, животный: пот, грибы, дым и металл. И они появились.

Орки. Не гоблины из сказок. Гиганты с кожей цвета гниющей зелени, с клыками, способными перекусить сталь, и глазами, полными первобытного, неудержимого огня. Их мускулатура была подобна сплетённым канатам, их доспехи — грубые куски металла. Они дышали мощью. Грубой, лишённой изящества, но абсолютной.

Один из них, самый крупный, с генератором силового поля в руке, шагнул вперёд. Его рык был похож на землетрясение.

— Где враги, Маленький Грибок? Где добыча?

Я кивнул наверх, где, как я знал из своих источников, проходил сход тёмных магов.

- Там. Ваша… добыча. Делайте с ними что хотите. Желательно, выебать.

Они ринулись наверх. Их тяжёлые шаги заставляли здание стонать. Скоро донеслись первые крики. Не крики ужаса, которые я слышал раньше. Это были вопли абсолютного, животного недоумения перед силой, которая не знала и не признавала их изощрённой магии.

Я поднялся следом, как тень, пьющая чужую боль. Картина, которую я увидел, была не бойней. Это было… перерождение.

Величественная Алекто Кэрроу была пригвождена к резному дубовому столу телом орка, вдвое больше её. Её чёрные одежды висели клочьями. Её лицо, искажённое мазохистским экстазом, было обращено к потолку. Она не сопротивлялась. Она обнимала его массивную шею, её ноги были обвиты вокруг его зелёной спины, и её крики были не от боли, а от высвобождения какой-то тёмной, подавляемой веками страсти. Её сестра, Амикус, уже лежала под другим, её тело было полностью подчинено грубому, почти механическому ритму.

Это не был секс в понимании людей. Это был акт доминирования. Поглощения. Орки не ласкали — они брали. И тёмные ведьмы, эти изощрённые садистки, чья жестокость была выверенной и холодной, впервые столкнулись с жестокостью горячей, инстинктивной, всепоглощающей. И их разум, их тёмные души, не выдержали этого. Они ломались, и в этом надломе рождалась новая, извращённая форма наслаждения.

Я стоял в дверях, закуривая махорку, принесённую русским князем. Дым щипал лёгкие. Я смотрел, как рушится мир, который я ненавидел. Не с треском заклинаний, а с рёвом зелёных гигантов и восторженными стонами тех, кого они ломали.

Это было только начало. Моё Вагх только начинался. И магический мир, весь до последнего камня, узнает, что такое настоящая сила. И настоящая боль.