Потоп

****

Всё живое бывает мужское и женское. Всё живое тянет друг к другу, так было всегда и так будет.

Небесный Камень носился в холодном пространстве и взирал на вожделенную Землю, голубую, податливую. Он носился, взирал, копил силу. Многие камни смотрят на Землю, у немногих есть сила, достойная Женщины. Камни сталкиваются в борьбе, бьются неистово друг о друга и сливают вместе свои пути. Наконец, выявляется тот, кому суждено. И теперь уже ничто его не остановит. Свершится любовь, вслед за ней придёт смерть, как за днём идёт ночь а за летом зима. Но от той любви будет новое. Явится новое. Новый мир.

Сверкающий молот рассёк изумлённое небо, надорвал его в самом низу – и тогда из разрыва обрушился Грохот и заткнул уши всем, кто мог слышать. А после вспыхнул полуночный свод, и безбрежный огонь застил глаза. Содрогнулась земля, ушла из-под множества ног, и только огненный ветер один понёсся над нею быстрее любых бегунов, быстрее ошпаренных птиц, свалившихся с неба. Сотрясались скалы, валились деревья. Погибель пришла в этот мир. Погибель для нерадивых. Смерть накрывала тёмным крылом всякого без разбора.

Недолго горела трясущаяся земля. Будто сжалилось небо, пролилось великим дождём, как слезами горючими. Много слёз лилось на землю. И не было дня, не было ночи, не было солнца и звёзд и луны тоже не было, никого. Одни только слёзы небесные.

Выл безудержный ветер, лил безудержный дождь. Те, кто сумели спрятаться от огня и обвалов, не могли теперь спрятаться от воды, потому что вода была всюду – и сверху, и снизу. И не мог никто открыть рта, чтобы вдохнуть. Вдыхал воду. Погибель пришла в этот мир. Погибель для нерадивых.

Вскоре вовсе скрылась земля, и волны сомкнулись над нею. Огромные волны вздымались как горы и не встречали препятствий в своём сокрушительном беге. И тогда успокоились воды, решив, что всё кончено. И сонмища духов носились над водами и хохотали. А тревожные души искали в пучине свои пристанища. И не находили.

Плач и скрежет зубовный для тех, кто остался.

Погибель.

****

Сосновый Корень взирал, как смыкаются воды. Длинные серые волны бежали по чёрной земле, от которой шёл дым; вода омывала горящую землю и успокаивалась, только немного шипела, бурлила в избытке сил. А он был вне этих сил, он находился где-то сверху, он слышал шипение, видел – и не удивлялся. Ему было словно бы холодно, как будто бы холодно, неуютно и неприкаянно. Он больше не знал, где он сам. Знал, как плещутся серые волны и знал, как понуро шипит обугленная земля, и ещё что-то знал, нечто, может быть, важное, но, похоже, ему не было особого дела ни до чего.

Земле больно. Это тоже он знал, что земле больно. И воде больно. И небу. У неба выдраны корни. Всем больно. Наверное, и ему. Да, ему тоже. Только кто это, он? Только где это, он? Неприкаянно. Неуютно. Плохо. Плохо ему. Плохо всему. Нет нигде опоры.

Волны несли с собой хлам, мёртвую плоть: щепки, ветки, кусты, просто грязь. От этой грязи мутило, ветер испытывал тошноту, и сама вода испытывала – и он тоже… Особенно он.

Он тоже как будто был теперь хламом. Его мутило, и он был самой этой мутью. Муть взирала, как её мутит. Муть мутилась. Мутилась. Мутилась. И ей было плохо. Самой мути – плохо.

Живительный розовый луч вдруг разрезал серую мглу и заиграл, заискрился. Мутный почувствовал, что узнаёт этот луч, вот-вот узнает – и луч изменился, стал жёлтым, золотисто-жёлтым. А он – не узнавал. Наверное, он просто умер. Кажется, умер.

Ему снова припомнилась вся его жизнь, земная жизнь. Припомнилась разом, вся сразу, будто кто-то вместил всю эту жизнь в один хрупкий опавший листок, и он мог теперь вертеть этот листок на ладони, промеж равнодушных пальцев, и разглядывать каждую хрупкую жилку.

Он предчувствовал беду, как и все, но так было ему суждено, и он сам сделал свой выбор, сам… и не сам. Он, который не сам, нелепо бахвалился, будто вскарабкается на деревья, уста его бахвалились, но он настоящий ведь был уже там, был уже тут, где-то тут – а там валились деревья, сощипанные могучим ветром как травинки – и куда было взбираться бахвалу, куда?

Он не испытывал боли. Ничуть не испытывал. Он не боролся, он подчинился безропотно своему выбору – и волны сразу же оказались под ним, а он барахтался тут, где-то тут, в холодной мутной полумгле.

А внизу, там, что-то опять изменилось. Показалась земля, не покрытая водами, и по этой земле брёл человек, волочил разбухшие ноги по хлюпающей траве. Тяжко было бредущему. Измождённый, промок до костей – Сосновый Корень ощутил это так явственно, будто сам промок до костей, хотя чему было теперь промокать и где его кости?.. Но его кости тоже промокли, не меньше, а тот человек – опять ему показалось, будто он узнаёт, вот-вот узнает, вот-вот… Он уже шёл вместе с ним, волочил ноги, переставлял,.. остановился. У них появилось желание, хилое, сирое. Это желание быстро окрепло, уселось на плечи – и теперь ещё труднее стало им идти. Нет, желание они оба отпустили – зачем надрываться? – и оно понеслось к своей цели, стремительно понеслось, оставляя за собой тонкую струйку бесплотного дыма, тоньше сухожилия. Желание сразу достигло сухого места, где густой бурелом, где можно развести огонь, обогреться, просохнуть. Желание зовёт их обоих к себе и манит, он уже чувствует запах близкого дыма, заранее слышит треск полыхающих сучьев, они приближаются ближе, всё ближе – но почему тот второй спотыкается, почему? Повалился на мокрую землю, поднялся обратно, встряхнулся – и вспомнил. Вспомнил отпущенное желание, вернул к себе, усадил опять на плечи – и оно уже никуда его не позовёт, их не позовёт. Не трещат горящие сучья, не пахнет дымом… Они тащат желание сами. И тащат прочь. Они. Он – и его мокрые кости. Тащат совсем не туда. Он теперь знает, а тот… Тот ведь умер. Как все.

Внизу плещутся грязные воды, рокочут. Вздутый труп могучего льва качается на волнах, словно дубовый обрубок. Вкруг него, подобные лодкам, плывут деревья без веток, и с ветками тоже плывут, и с зелёными листьями.

Нет больше Соснового Корня, нет льва, нет деревьев. Нет даже земли.

Умерли все.

Как же иначе?..

Мир погиб… Все погибли… И муть тоже умрёт. Одна не останется. Нечего ей одной тут оставаться. Умрёт.

****

Мгла вдруг вспыхнула ослепительным белым огнём как раз в тот самый миг, когда он только успел подумать: «Наверное, больше ничего и не осталось, кроме тьмы и дождя». Он был не прав. Во вспыхнувшей тьме будто бы показалась гора, полыхнула внезапно и тут же исчезла, будто почудилась, утонув в оглушительном грохоте. Духи взбесились. Сколько же терпения у их бешенства. Людям такое не вынести. Плот швырнуло куда-то вниз, крутануло – может быть, они падали в бездну, может быть, вода расступилась под ними и открыла лоно земли, завлекая в Подземье… – нет, ещё нет, воды не расступились, волна ударила в лицо, проникла внутрь… и ничего не случилось, ничего не было, опять ничего. Он просто откашлялся, вода вновь схлынула, верёвка держала его, ничего не случилось. Кажется, ему на мгновение стало скучно. Даже дождь неожиданно прекратился, схлынул куда-то вместе с волной и больше не бил по щекам, он не ощущал, ничего не было, будто мир остановился, будто надоело, просто надоело – и ничего больше не было. Совсем ничего. Только кто-то истошно кричал сквозь завесу: «Ребёнок, где мой ребёнок?!»

Вода забрала ребёнка. Забрала и успокоилась. И он удивлялся: «Сколь мало, оказывается, нужно этой бурной воде, неужто так мало, неужели он остаётся? Выходит, что так».

Плот опять покачнулся и задрожал, заходил ходуном. Взвизгнул ветер и донёс издалека чей-то новый голос. Знакомый голос. Пёстрый Фазан звал людей.

Ветер ответил Фазану, только неистовый ветер. Засвистел, застонал, заскулил, захрипел. Закружил связку брёвен. Где-то там вместе с Пёстрым Фазаном и его дочка, где-то там, а здесь – здесь они погибают: он, вдова и шаман. Может быть, уже все погибли, может быть, он остался один – и Пёстрый Фазан только зовёт его к остальным, зовёт туда, где расступятся волны, туда… Его гулко стукнуло по голове или он сам стукнул бревно головой – и ещё раз, и зазвенело, а потом ничего он не слышал, верх и низ поменялись местами, только он не чувствовал ничего, совсем ничего. Тьма наружная обернулась тьмой внутренней, две тьмы слились в одну, гул угас – и ничего больше не было, ничего кроме тьмы, усталой продрогшей тьмы.

Всё же кто-то присутствовал и внутри тьмы. Кто-то знакомый. Лев… Рыжегривый. Рыжегривый был на своём месте, и его очи хранили свет солнца. Его глаза говорили: «Брат, ты остаёшься!» – и он сам это знал. Тьма это знала. И тогда мир изменился. Упала завеса.

Теперь он глядел не глазами, а чем-то другим. Он видел, как пляшут огни, но не видел воды, и тумана не видел, и тьмы. Кто придумал туман, когда есть только Сила, когда есть Её пляска, извивы, прыжки. Он видел мерцание и трепетание, изумительное по красоте, а в сердцевине – свой Путь. Его путь мерцал, серебрился и был живым. Он видел, а кто-то тряс его за плечо и кричал прямо в ухо: «Брат, ты остаёшься!» Он соглашался. Он согласился, открыл глаза – и увидел прежнюю тьму. Кто-то держал его руку, кто-то дышал рядом с ним, и он вспомнил это дыхание. Шаман Еохор. Он снова почувствовал дождь, ощутил кожей сырость, великую сырость, как слёзы, небо рыдало навзрыд,.. но шаман держал его за руку и говорил в его ухо:

– Мы все как один. Кто-то должен ответить. Режущий Бивень остаётся. Еохор – уходит. Пусть заберут Еохора. Пусть остальные живут!

Он хотел возразить, наверное, хотел возразить и схватил за руку Еохора, он не хотел отпускать, непонятными показались слова, непонятными, как и всё остальное, как тьма, как дождь, как сырость… Откуда всё это, он не понимает. Он не понимает. Но Еохор вырвал руку. Ещё говорит:

– Режущий Бивень хотел перемен. Теперь пускай остаётся со своими переменами. Теперь никто ему не помешает их устанавливать. Некому помешать. Еохор уходит!

Режущий Бивень не понимает. Не слышит он ничего. Не хочет слышать. Всплеск только слышит. Как будто всплеск. Кто-то плюхнулся в воду, потому что той мало ребёнка, никак недостаточно – но почему? Почему…

Опять вспыхнуло белое и показалась гора. Примерещилась. Потом грохнуло, тряхануло, он куда-то подпрыгнул и куда-то упал. И там не было льва. И шамана. Только тьма. Непроглядная тьма. Даже вдова не кричала. Никто. Совершенно никто. Путь лежал через тьму. Его путь.

Он пошёл.

Его встретили злобные духи, озверело набросились со всех сторон сразу и разорвали по косточкам, словно стая гиен. Он не противился. Таков был его путь. Весь мир разорван отныне. И он.