Повелитель долгов

Смерть, как и рисовало воображение Вячеслава, оказалась воистину громогласной и эпичной.

Все произошло как будто в slow-mo: ветер медленно закружил листья, звуки растянулись, на лице проявилась вся гамма человеческих эмоций.

Коршуном, правда слегка сутулым и субтильным, держа в руках два пакета с надписью «Акция: два батона по цене трёх», он метнулся через дорогу, чтобы успеть до закрытия «Креплёного-крепкого». Ему удалось ловко ускользнуть от маршрутки «Богатырь-Экспресс», но только для того, чтобы встретиться лицом к лицу, точнее лицом к бамперу БелАЗа. Визга тормозов не было, лишь мощный удар, разлетающиеся акционные батоны, брызги крови, а затем хруст костей под колесами.

— Вот так, значит, и всё… — за секунду до столкновения подумал Вячеслав.

Но, как оказалось, не всё то конец, что кажется концом. Когда он очнулся, первое, что бросилось в глаза — потолок. Высокий, резной, с переплетающимися узорами, в которых можно было разглядеть то ли сцены из жизни святых, то ли особенно удачные моменты охоты на кабана. А может художник не смог определиться, на чём остановиться, и нарисовал всё сразу.

Вячеслав приподнялся и увидел, что лежит в огромной постели под балдахином, в комнате, полной гобеленов. Изображения на них были довольно фривольны, и вышитые дамы стыдливо отворачивались под его взглядом.

В комнате помимо него находились двое: мужик средних лет и молоденькая девушка. Одежда на них странная, казалась смесью средневекового кафтана и костюма для аниме-конвента.

— Господин боярин, вы очнулись! — радостно пискнула девчушка, держа поднос, полный лекарств. — Ваш отец был бы счастлив, что род Родов не угас!

— Простите… Кто не угас? — осторожно уточнил Вячеслав.

— Род ваш не угас, господин боярин, — подскочил к нему мужик с лицом хитрым, но верным.

— А ты кто такой?

Тот остолбенел:

— К...как кто? — чуть заикнулся он. — Рфол я. Слуга ваш первейший.

— А это, — Вячеслав указал взглядом на особь женского пола, пожиравшую его глазами.

— Это горничная ваша, Ладоница. Вы что, ничего не помните? Имя свое хоть помните?

Вячеслав откинулся на подушку, зажмурился. Он помнил, как перебегал улицу, ускользнул от маршрутки и попал под нечто огромное, рычащее, как орда демонов. Помнил удар, полет, боль во всем теле и темноту. А потом потолок. Так это он теперь попаданец. Точно. Всё как в его любимых книгах. В своем мире он погиб, а его душа заняла место в новом теле. Обычно это тело тоже умирает. Он открыл глаза. Рфол не сводил с него встревоженного взгляда. Посмотрел на поднос с лекарствами, принюхался. Пахло как в аптеке или, скорее, в лаборатории алхимика. Значит, его предшественник болел и, по ходу, душа его того, а он влез вместо нее. Логично? Логично. Будем ссылаться на потерю памяти после тяжелой болячки. Должно прокатить. Только надо эту девицу услать, ни к чему лишние уши. Как там ее зовут… Ладьявица… Нет, Ладобрица… Ладоница! Точно.

— Ладоница, — повернулся он к ней. — Поставь поднос и ступай. Нам поговорить надо.

Девушка недовольно хмыкнула. Грохнула подносом об столик, стоявший рядом с кроватью, так, что все склянки на нем подпрыгнули, как на батуте, и, покачивая бедрами, удалилась.

— Эк, чертовка, — прокомментировал Рфол. — Пороть ее надо, господин боярин. Да не в том смысле, как вы это делаете.

Вячеслав нахмурился. Он что, спит с этой горничной? Сколько ей лет-то? На вид шестнадцать максимум. Но ладно, может, тут так принято.

— Рфол, — он сел, лежа разговаривать было неудобно. — Ты прав. Не помню я почти ничего. Имени даже своего не помню. Ты расскажи, как зовут меня, кто я есть по жизни.

Слуга округлил глаза, присел на краешек кровати. Почесал затылок:

— Зовут вас Славячес Фемотеевич Родов. Вы последний из своего рода. Род ваш один из древнейших в нашем княжестве Трех Половин. От самого Рода ведется.

«Род — это, вроде, бог такой был», — подумал Вячеслав, вернее, уже Славячес, продолжая кивать в такт рассказу слуги.

— Но обеднели вы за последние годы. Сейчас от всех курятников ваших лишь три курицы остались, от скотины — одна овца по кличке Офицер. Но угодья ваши все еще велики, правда, растет на них одна крапива да слухи. Крестьян с десяток осталось.

— А где ж родители мои? — как только Рфол сделал паузу, спросил Славячес.

— Матушка два года как нас покинула, а батюшка в прошлом году представился. Вы тогда в училище боярском были в Воеводинске, уездный наш город. Год лишь отучились, да воротились дела принимать.

— А как заболел я?

— Да по дури. Сырых яиц переели, не доглядел я. Дохтур говорил, что помрете вы сегодня. Он врач, врать не будет, а вы взяли да и не померли.

— А ты как будто и не рад, — прищурился Славячес.

— Да что вы, господин боярин, как не рад, очень рад. Мы всем богам за вас молились, но особенно Роду, покровителю вашему. И вот не оставил вас Род, вернул к жизни. А то, что память забрал, так то не беда. Я у вас есть, всегда под боком. Всё расскажу, покажу.

— Это хорошо. Иди, устал я, полежу немного.

— Да-да, конечно, — Рфол соскочил с кровати. — Вам бы микстуру принять. Дохтур, что врач, прописал. На опарыше три дня микстура настаивалась. Вот я вам в рюмочку накапаю.

Славячеса передернуло. Это ж чем его тут лечили, пока он в беспамятстве был?

— Не надо микстуры. Я очнулся. Все хорошо. Иди... и поднос этот забери. Воняет.

Рфол хотел было возразить, мол, дохтур… Но боярин так на него посмотрел, что он, заткнувшись, схватил поднос и выскочил из комнаты.

Оставшись один, Славячес развалился на кровати, блаженно потянулся. Это хорошо, что он в тело боярина угодил, а не какого-нибудь холопа. А то крутил бы всю жизнь быкам хвосты да в говне, или, вернее, в навозе, ковырялся. А боярин что? Это дворянин, землевладелец, слуги вон имеются. Надо только не палиться сильно, что он память потерял. А то кто его знает, запрут местные дохтура, что не врут, и будут опыты на него через опарышей ставить. Надо план действий составить. Рфол этот сказал, что род их обеднел. Значит, что, ревизию богатств в первую очередь провести надо. В нашем мире он был клерком в скромном офисе «Документы, что никому не нужны», и первое, что мозг требовал от него в любой ситуации — это составить таблицу и занести в нее все имеющиеся данные. Сказано — сделано.

— Рфол! — позвал Славячес Фемотеевич, не задумываясь, что тот может его и не услышать.

Услышал:

— Тута я, — появился слуга. — Чего изволить желаете, господин боярин?

— А ну расскажи, сколько у нас добра осталось. Казна там, денежка, богатства всякие.

Рфол крякнул, хитро прищурился и сказал:

— А чего рассказывать, тут показывать надо. Пойдемте в кабинет ваш, там все богатства, какие есть.

— Мне бы одеться.

— Ладо!..

— Тсс, — оборвал его Славячес. — Ты зачем ее зовёшь?

— Так она завсегда вам одеваться помогала, ну и того, самого…

— Того, самого, — передразнил его боярин. — Я что, дитя малое, сам не оденусь. Одежда где?

Рфол, не переставая удивляться хозяину, принес ему в охапке стопку одежды, будто с витрины дорогой лавки. На самом верху красовался кафтан из плотной ткани, расшитый серебряной нитью, под ним длинная рубаха с пышными манжетами, штаны цвета воронова крыла и высокие сапоги, начищенные так, что можно было бриться, глядя в них.

— Вот, господин боярин, — важно объявил он, аккуратно раскладывая наряды на кровати. — Облачение ваше.

Славячес поднялся, зыркнул на него и, вздохнув, начал облачаться. Сначала схватил штаны: запутался в шнуровке, потом чуть не навернулся, застряв второй ногой в холщовой подкладке.

— Тьфу, да чтоб тебя… — пробормотал он, размахивая руками, пытаясь не рухнуть лицом в пол.

Рфол стоял рядом, склонив голову набок, как учитель, глядящий на двоечника у доски. Глаза его блестели от едва сдерживаемого смеха, но рот растягивался в преданную улыбку.

— Может, подсобить, господин боярин? — осторожно предложил он, когда Славячес в третий раз запутался в длинных завязках рубахи.

— Не надо! — отрезал тот. — Сам справлюсь.

Рубаха, казалось, жила своей жизнью: то перекручивалась, то манжеты оказывались подмышками, то ворот на пупке. Кое-как надев её, Славячес обнаружил, что ворот застегнул на спине, а рукава — разные по длине.

— Хм… Это так и задумано? — буркнул он, щупая пуговицы.

Рфол кашлянул в кулак:

— Если задумано, то только вами.

Славячес сердито дёрнул ткань, и та наконец встала на место. Кафтан же оказался врагом посерьёзнее: узкие рукава никак не хотели пропускать руки. Он тянул, пыхтел, ворчал, будто боролся с диким зверем.

— Эк, грозный боярин, — не выдержал Рфол, — с кафтаном воюете, словно с пшеками.

— Молчи, слуга, — процедил Славячес, вытирая пот со лба. — Это испытание духа.

Наконец, одолев последний крючок, он расправил плечи, гордо посмотрел на себя и почувствовал, что сапоги, которые он кое-как натянул, жутко жмут. Носков тут не было предусмотрено, а портянки он до этого никогда не мотал. Но потопав, утрамбовал их и решил, что для первого раза и так сойдет.

— Вот! — объявил он, тяжело переводя дыхание. — Сам!

Рфол склонил голову и торжественно поклонился:

— Так точно, господин боярин. Сам. Хоть и мучились вы при этом, как святой под пыткой.

Славячес только отмахнулся и подумал, что в следующий раз, пожалуй, горничную он всё же позовёт. Но виду, конечно, не подал. Отдышавшись после битвы с одеждой, заметил у стены высокое, в рост человека, зеркало в резной раме. Подошёл, встал перед ним и замер.

На него смотрел молодой человек лет восемнадцати — высокий, худосочный, с узенькими плечами и тоненькими, как у цапли, ногами. Ручки его выглядели так, будто ими только мух от варенья отгонять. А животик, наоборот, гордо выдавался вперёд, словно хотел компенсировать слабую спину и скромные мышцы.

Волосы — тёмные, слегка взъерошенные после схватки с кафтаном, лицо бледное, с тонкими чертами, а подбородок торчал с неожиданной для всей этой комплекции гордостью. В целом, не офисный клерк с обвисшим галстуком, но и до «настоящего наследника древнего рода» явно не дотягивал: скорее хилый отпрыск старинной фамилии, которому и в наследство достанется не сила предков, а лишь герб да пыльные хроники.

Кафтан сидел на нём кривовато, сапоги жали, но всё это меркло перед узором на груди. Там разноцветными нитями был вышит кулак, сжимающий зелёный светящийся камень. Над кулаком, словно солнечные лучи, веером торчали злобные куриные головы, а внизу змеёй извивалась лента с девизом: «С Родом — сила, без Рода — прах».

Славячес постоял ещё немного перед зеркалом и нахмурился. Чем дольше он рассматривал своё отражение, тем сильнее его охватывало чувство лёгкого раздражения, переходящего в досаду.

— Да уж, — пробормотал он, поворачиваясь то боком, то вполоборота. — В прошлой жизни я, конечно, не атлет был…, но это вообще за гранью.

Он приподнял руку, сжал кулак, напряг бицепс, попробовал прощупать его, и тут же скривился. Ни намёка на мускул. Славячес опустил руку и задумчиво почесал живот. Тот, в отличие от всего остального, был жив и доволен: выкатился вперёд упругим шариком, словно отдельный, независимый персонаж, гордый и самоуверенный. «Господи, — подумал он, — ну хоть не утону».

Попытался втянуть живот, расправил плечи — и в зеркале на секунду проступила более внушительная фигура. Но стоило выдохнуть, как всё развалилось: плечи опять съехали, живот выступил, ноги остались жалкими тростинками.

— Вот уж подарок судьбы, — хмыкнул он. — Род боярский, кафтан классический, а тело… тело — как у беременного гномика.

Рфол, молча смотревший на эти прихорашивания, кашлянул в кулак. Славячес посмотрел на него, бросил последний взгляд в зеркало, лучше бы вообще в него не смотрелся, и сказал:

— Ну, пошли богатства считать.

Они прошли через длинный коридор, где паутина висела такими гирляндами, что можно было подумать, тут недавно отмечали праздник Паука-Покровителя. Дошли до тяжёлой дубовой двери с кованой ручкой.

— Кабинет ваш, господин боярин, — сообщил Рфол, толкнув створку. — Отцовский ещё.

Внутри пахло старым деревом, кожей и чем-то едва уловимо пряным, похожим на мускатный орех. Стены, оббитые деревом, увешали картины. На одной был явно изображен батюшка, больно уж походил на него лицом Славячеса. Только статью покойный барин оказался великой, а сынок его был низеньким, да хиленьким. В углу примостился массивный письменный стол, а у дальней стены, стоял потемневший сундук с медными углами.

Рфол подошел к нему, опустился на колено, снял с пояса связку ключей, завозился с замком.

— А у тебя ключи от всех замков? — спросил Славячес, усевшись в кресло и наблюдая за ним, как орёл, за мышью. Наконец замок щёлкнул, крышка поднялась, и взору открылась вся казна рода Родовых: горсть серебряных монет и пригоршня медяков; два кольца — одно с камешком, другое просто золотое, но явно много раз носимое; маленький ларчик с какими-то камнями, то ли драгоценными, то ли красивыми стекляшками; несколько слитков жёлтого металла, похожего на золото, но подозрительно лёгких, как будто золото из них выкачали; пучки каких-то связанных бечевой шкурок разных цветов; рулоны тканей, от воздушно-полупрозрачных, словно их паук ткал, до плотных, с жестким ворсом; несколько стопок бумаг, перехваченных крест-накрест лентой, по виду ценных.

— Вот, господин боярин, всё, что имеем, — со вздохом сказал Рфол, подтащив сундук к столу и продемонстрировав содержимое.

«Еще бы знать, много ли это, — подумал попаданец. — Но явно не столько, как хотелось бы».

А вслух сказал:

— Мне нужна бумага и, — он завис, «интересно чем тут пишут»?

— Перо? — подсказал слуга.

— Точно, — улыбнулся Славячес.

— В верхнем ящике, господин боярин.

И действительно, в указанном месте лежала пачка чуть пожелтевшей, словно переболевшей желтухой бумаги, металлическое перо с каким-то кристаллом на конце и линейка-треугольник. Бывший клерк вытащил все письменные принадлежности и занялся своим самым любимым делом — составлением финансового отчета, посредством начертания таблицы. Да, в экселе это было делать удобнее, но и удивительным пером писать было приятно. При этом кристалл легонько потрескивал, словно был наэлектризован.

Славочес посмотрел на ровно расчерченные темно-фиолетовые линии таблицы.

— Жаль, что других цветов нет, — пробормотал он.

— А вы кристалл поверните, — подсказал Рфол, не отрывая взгляда от действий боярина, словно был ими загипнотизирован.

Славячес повернул кристалл и удивленно хмыкнул — кончик его тут же окрасился красным. Еще один поворот — зеленый, затем желтый, черный, белый, голубой. Надо же семь цветов. Какая прекрасная штуковина. Интересно что это за кристалл? Может магия какая? Но спрашивать Рфола он постеснялся. И так тот смотрит на него, как на чудо-юдо какое-то.

— Так, Рфол, — сказал он, вместо вопроса про кристалл, — высыпай всё сюда, на стол.

Слуга тут же исполнил приказание и Славячес начал заполнять таблицу.

— Так… — бормотал он, — серебро: сорок три штуки… медяки: двадцать девять… кольца — два, одно с камнем, одно без… камешки: семь, из них три точно не стекло… слитки — четыре, но вес, хм, подозрительный…

Рфол смотрел на сие не моргая, словно стал свидетелем алхимического действа: господин, который ещё вчера ленился собственную подпись на документе поставить, сам чертит таблицу, ведет подсчет и записывает в нее результаты. Знатно болезнь душу его перевернула. Ни как сам Род в это дело вмешался, не даром говорят, что Родовы от него свой род ведут. Вот бы матушка с батюшкой порадовались, такое чудо узрев.

— Фух, — довольно выдохнул Славячес и откинулся на спинку стула. — Закончил.

А скажи мне, Рфол, должен ли кто нашему роду денег?

Слуга почесал затылок.

— Ну, — поторопил его попаданец.

— Славасим Кочерыха должен три воза репы «за милосердие».

— За милосердие, это как?

— А мне почём знать, батюшка ваш, пуха ему небесного, в долг давал. Сказал, что за милосердие.

— А на какой срок давал?

— Срок? Это что?

— Как что? Когда репу вернуть тот Кочерыха должен?

— Да как отдаст, так отдаст. А теперь и не отдаст. Батюшка ваш помер ведь.

Это поставило бывшего клерка в тупик. Как это дать в долг, а срок возвращения не обозначить. И что значит, теперь не отдаст. Он наследник отца, а значит, и должников его. Ну, он с этим разберется еще, его так просто на мякише, или как там говорится, не проведешь.

— Еще кто должен? — спросил он вслух.

— Купец Микита Житобитов числится в должниках за то, что «слишком долго смотрел на боярскую лошадь».

— Это как?

— Да так, что он на лошадь смотрел, а она окаянная на него, ну и шагнула с обрыва.

— Какого обрыва?

— Обыкновенного. Обрывистого.

— И сколько должен?

— А хто ж его знает, сколько мертвая лошадь стоит. Ее ж не продавал никто.

Славячес почувствовал, что мозг его медленно, но уверенно закипает

— Еще кто-то должен? — стараясь изо всех сил говорить спокойно, спросил он.

Рфол опять почесал затылок, позырил в потолок и выдал:

— Старый Виан задолжал самому себе не знамо за что, но платить не хочет.

Боярин заскрипел зубами и чуть не сломал перо, которым чертил таблицу.

— А это мне зачем знать? — прорычал он.

— Так вы ж, господин боярин, сами спросили: «Кто еще должен?» А Старый Виан должен.

— Пошел вон! — завопил попаданец, покраснев от злости.

Рфол раненой пулей выскочил из комнаты.

Славячес постучал пером по столу, поскрипел мозгами и решил, что нужно ему и таблицу по учету долгов начертить. Сказано — сделано. С гордостью посмотрев на результат своего труда, он внес в нее тех должников, что назвал ему Рфол. Да, информация не полная, но ничего, потом дополнит.

С чувством выполненного долга новоявленный боярин поднялся из-за стола, но посмотрел на полупустые графы в таблице должников и скривился. Не любил он такие вот недоделанные таблицы.

— Уберу-ка я тебя с глаз долой, — пробормотал он и сунул листок в нижний ящик стола.

Затем посмотрел на кучу добра на столе. Складывать ее обратно в сундук было лень.

— Рфол! — позвал он.

— Туточки я, господин боярин, — появился слуга, словно только и ждал, когда его позовут.

— Приберись здесь, — кивнул он на стол, затем подумал, сгреб все монеты себе в карманы кафтана и почувствовал себя гораздо увереннее. А то без денег — словно голый.

— И пошли ужинать, вечер уже.

— Сейчас все организую, господин боярин, вы проследуйте пока в столовую, я мигом.

Отужинав вареной репой с брюквенным соусом, запив все шипучим квасом, Славячес отправился спать. Жизнь боярина ему нравилась гораздо больше, чем жизнь клерка. А с его знаниями человека двадцать первого века в этом, явно отстающем мире, он быстро поднимется. С такими приятными мыслями, о грядущем возвышении он и заснул.