Повелитель Смерти II

Прошло — ни много ни мало — четыре года.

Четыре года, в которые Тальтаром, словно утопающее в сновидении тело, застыл между вдохом и выдохом. Буря, казалось, утихла, но штиль, наступивший за ней, не принес ни покоя, ни тишины. Он был лишь ожиданием, натянутым, как струна, тревожным преддверием чего-то ещё более грозного.

Леонхард сидел в беседке с раскрытой книгой, перебирая записи, сделанные за это время. Эти годы достались ему тяжело, и теперь, перелистывая страницы — тяжёлые не по весу, а по значимости, — Владыка тяжело вздыхал, осознавая пройденный путь.

Перемены вынудили Повелителя Смерти, наконец, взглянуть на то, от чего он столько лет отворачивался: на ответственность. На бремя, от которого надламывались спины его предков, на ярмо, что безмолвно ложилось на плечи всякого, кто осмеливался именовать себя правителем. Тот, кто некогда смеялся над книгами и скучал на уроках, уверенный, что сила дана ему от природы, как утру — солнце, теперь часами сидел за письменным столом. Дни сливались с ночами, а сон стал недосягаемой роскошью.

Он учился. Со страстью утопающего цеплялся за каждую строку, за каждую схему, за каждый выцветший военный план. Погружался в науку управления, медицину, устройство войска, в этику, философию и многое другое — словно надеялся искупить вину перед собственным отражением. Перед тем, кем он стать не сумел, но очень хотел.

Исповедью же оставался тренировочный зал. Он вставал раньше зари и ложился позже последнего стража, а чаще — вовсе не ложился. Ладони его были в крови, тело — в ссадинах и усталости, но он продолжал. Лишь боль позволяла ему не думать. Не помнить. Не чувствовать.

А ещё — потому, что в одной из комнат дворца спали его жена и дочь.

Леонхард на мгновение оторвал взгляд от рукописей и посмотрел на женщину с девочкой, сидевших на покрывале неподалёку. Обе плели венки из цветов, купаясь в утренних лучах солнца, и от этого взгляд Владыки смягчился, а на губах появилась неловкая улыбка.

Да, у него и Розарии родилась девочка — хрупкое создание по имени Джулиана. Она была другой. В её чертах не угадывалось ни матери, ни отца, и этого оказалось достаточно, чтобы во дворце поднялись шёпоты. Косые взгляды, невысказанные обвинения, неизменное клеймо — пятно женской измены. Но, вопреки всем слухам, Леонхард относился к девочке как к своей маленькой принцессе. Он поклялся жене никогда не срывать обиду на ребёнке за её проступок. Тем более, что очень скоро их ждало новое пополнение…

Розария.

Первая красавица империи, некогда подаренная Владыке в качестве невесты. Та, что приняла свою судьбу, осмелилась взглянуть на “тирана” иначе — и неожиданно для самой себя нашла в этом счастье. Леонхард любил её: осыпал подарками и цветами, находил время для прогулок вдвоём даже среди бесконечных забот. Она убедилась в его искренности тогда, когда услышала: «Твоя дочь — моя дочь. Так будет во веки веков». С того дня она всем сердцем желала подарить ему ещё одного ребёнка — его собственного.

Но радость и безмятежность оказались лишь поверх реальности. Розария переживала случившуюся трагедию не меньше мужа, старалась поддерживать его, умоляла позволить ей разделить часть обязанностей, лишь бы облегчить груз Владыки. Однако Леонхард неизменно отказывал: он считал, что её место рядом с дочерью, а дела Империи — испытание, с которым он должен суметь справиться сам. С этим она не могла и не хотела мириться. Пусть её пыл за эти годы угас, но Розария всё же продолжала изредка интересоваться итогами собраний и, что было для неё особенно важно, результатами поисковых операций…

Леонхард вновь опустил взгляд на тетрадь. Перевернув страницу, он продолжил углубляться в свои записи, пытаясь выудить хоть какую-то зацепку.

После того как первая атака была отражена, отец Владыки погиб, а один из личных защитников оказался похищен, Леонхард отдал приказ начать поисковые операции. Он рассчитывал, что Каратели и Судьбоносцы быстро разберутся с задачей, но, вопреки ожиданиям, всё затянулось. Следов не было. Доминик будто сквозь землю провалился.

Пальцы Леонхарда непроизвольно сжали тетрадь, зубы заскрежетали, сердце забилось чаще. Перед глазами вновь встал Рюо — в тот миг, когда приказ был отдан, он бросился к Повелителю с отчаянными криками, умоляя позволить ему участвовать в поисках. Леонхард назначил его ответственным за подготовку солдат и предоставил право напрямую распоряжаться войсками. В глазах воина горела ненависть к их общему врагу, и Владыка не сомневался: Рюо ничего не упустит. Но вместе с тем он ясно понимал — движет им не долг, а личная боль: пропажа брата.

Ожидания оправдались. Рюо вникал в каждую крупицу сведений и требовал того же от других. За день, прожитый впустую, он карал подчинённых: заставлял часами держать планку, пока земля не пропитывалась потом, гонял кругами по тренировочному полю, пока ноги не отказывались слушаться. А самых провинившихся порой награждал плетью. Он стал суров и непоколебим, и даже Владыка не вмешивался в его методы — слишком ценна была добытая им информация, куда надёжнее донесений Судьбоносцев или Карателей.

Железная дисциплина, никаких поблажек, страх вернуться ни с чем — вот чем Рюо закалял своих людей. Но в основе этой суровости лежало одно: жгучее желание мести, которое пожирало душу и не давало смириться. Вера в то, что брат ещё жив, и можно будет вернуть его обратно, держала его на ногах и подталкивала идти дальше.

— Ещё чаю, мой Повелитель? — вывел его из размышлений голос Айзека.

Леонхард взглянул на слугу и молча протянул почти опустевшую чашку.

Айзек стоял прямо, словно по струнке, но во всём его облике чувствовалось лёгкое напряжение. У колонны рядом покоилась трость — немой свидетель травмы, которая, хоть и не стала смертельной, но заметно усложнила ему службу. Каждый шаг давался с усилием, однако упрямство не позволяло рабу признаться в слабости.

Леонхард не раз предлагал Айзеку отойти от дел и дать себе отдых, но тот каждый раз отказывался, уверяя, что это лишнее. В конце концов Владыка уступил. Они договорились: если отдых станет необходим, Айзек сам заявит об этом. Но за прошедшие четыре года он ни разу не воспользовался этим правом.

Отпивая горячий чай, Леонхард поймал себя на мысли, что не Айзеку повезло быть его рабом, а ему — иметь рядом такого преданного друга. Айзек забывал о собственных неудобствах, лишь бы поддержать, услужить, подбодрить. Он всегда был рядом: приносил еду, менял догоревшие свечи, ждал, чтобы уложить Повелителя спать. А в минуты отчаяния, усталости и ненависти к самому себе именно он напоминал Леонхарду о его сильных сторонах и о том, что повод для гордости — это не несбыточные ожидания, а путь, пройденный вчерашним собой.

— Спасибо за всё, Айзек…

— Рад служить, Владыка, — с мягкой улыбкой ответил раб.

Леонхард сделал ещё один медленный глоток и посмотрел на книгу, лежавшую на краю стола. Переплёт её был истёрт, страницы пожелтели от времени — старый учебник, переживший не одно поколение.

— Я вспомнил кое-что, — сказал он, слегка постукивая пальцами по обложке. — Нужно будет передать Коте, что эта книга свободна. Помнится, он давно хотел почитать её. Сможешь передать?

Айзек кивнул, принимая слова без лишних вопросов.

— Да, конечно, мой Повелитель.

— Как он, к слову? — голос Леонхарда смягчился.

— Учится, — ответил Айзек с лёгкой улыбкой. — Старательно грызёт гранит науки день за днём.

— И как его успехи? — Леонхард чуть наклонился вперёд, вглядываясь в лицо собеседника.

— Учителя довольны им, — спокойно произнёс раб. — Он большой молодец. Старается во имя старшего брата.

Леонхард на миг замолчал, будто прислушиваясь к собственным мыслям.

— Вот как… — прошептал он и прикрыл глаза. — Меня это радует. Отец гордился бы им…

Айзек не отвёл взгляда и твёрдо добавил:

— И Вами тоже, Владыка.

Слова повисли в воздухе, наполненном ароматом чая.

Кота… мальчик, что вырвался из рабства и нищеты благодаря старшему брату — своему кумиру, своему свету. Он держался на плаву не только благодаря покровительству Леонхарда, но и собственному упорству, трудолюбию и жажде знаний. Во многом он уже превосходил сверстников и не собирался останавливаться. День за днём он тонул в книгах и учебниках; учителя чаще становились слушателями его находок, чем наставниками.

За такое рвение к учёбе он получал самое ценное для себя вознаграждение — одобрение Леонхарда. И этого было достаточно.

Впрочем, старший брат не ограничился словами: за успехи Кота получил особый дар — свою собственную рабыню, которая помогала с мелкими делами, чтобы он не тратил время на быт. Её звали Клара, в честь бабушки, которую во дворце рабы с теплотой называли тётушкой Кларис. Девочка была немного младше его, и они быстро нашли общий язык.

Для Коты не существовало разницы между ними: он слишком хорошо помнил собственное детство, собственные кандалы. Он не зазнавался, был терпелив и сдержан, старался не нагружать прислугу лишней работой. За это его уважали и любили во дворце.

И всё же порой в мальчике вспыхивала особая дотошность — но только в одном: когда речь заходила о его старшем брате. Тут Кота не прощал ни шуток, ни пренебрежения.

В этот момент Леонхард захлопнул свой дневник. Глухой звук переплёта отозвался в тишине, словно подводя черту под его мыслями. Он одним глотком допил всё содержимое кружки, тепло которой уже успело уйти, и отставил её на поднос Айзека.

Владыка поднялся с кресла и, взяв со стола старый учебник, направился ко входу во дворец. Айзек, прихватив трость, двинулся следом, стараясь не выдать хромоты.

Мысли упорно возвращались к одному имени — Доминик. Этот человек, как заноза, не давал Владыке ни минуты полного спокойствия. Леонхард ощущал, что тень его соперника тянется ближе, чем принято думать, и от этого сердце стучало чуть быстрее.

Он пересёк порог дворца. Тяжёлые двери сомкнулись за его спиной, оставив позади теплый и солнечный день. Впереди его ждали дела, решения и новые испытания.

Пришло время вернуться к работе.