Повелительница мух

— Кто ты? Добрая фея? — спрашивает он, не переставая смеяться.

— Добрая! — Она в точности воспроизводит интонацию Инны Чуриковой.

Андрей любит Полину за то, что она всегда с ним на одной волне. С лёту ловит настроение, подхватывает каждую мысль. Вот как сейчас, когда в разговоре даже боком не всплывал мультфильм «Халиф-аист».

Они гуляют в осеннем лесопарке, настоящей дубраве. Дубы, по ощущениям Андрея ещё с детства, странные деревья. Если другие деревья спешат изжить свой срок, быстрей-быстрей тянутся вверх, ломаются, будучи ненадёжно-тонкими, сбрасывают под непогодой сучья и ветки, сохнут, кренятся и в конце концов падают на землю, то дубы потихоньку-потихоньку растут вширь и во все стороны, в том числе к небу — и в итоге оказываются главными долгожителями, богами и царями леса.

К каждому из дубов Андрей почтительно подходил, запрокидывал голову на золочёно-узорчатый свод из переплетения ветвей и листвы, клал ладонь на морщинистый неохватный ствол. То же делала и Полина — на первых их прогулках она с интересом наблюдала за его ритуалом, а потом стала повторять… Было что-то в этом при всей антинаучности.

— Знаешь, — Андрей отходит от очередного дуба и засовывает руку в карман пальто, — здесь когда-то жили древляне.

Полина оглядывается на него и, несколько подумав, удивлённо подымает идеальные, не ведающие инструментов косметолога брови.

— Здесь?.. Я думала, где-то в Полесье.

— Нет-нет, в наших местах тоже. Погост на пути в Новогородщину. Вообще, мощное совпадение по культуре, генетике…

Из людей в лесу они одни. Сегодня похолодало, даже велосипедистов с собачниками не видно.

А Полина, опять же несколько напряжённо улыбаясь, слушает Андреевы словопотоки о городской конференции, на которую его случайно занесло, и доклады с которой вдруг открыли ему целый новый мир.

— Есть совершенно дикая гипотеза, — говорит Андрей, откидывая начищенным ботинком палую листву со своего пути, — я её уже в интернете нашёл… Что древляне по какой-то гаплогруппе на самом деле являются кельтами! Дико?.. Дико! А что? Почему сразу нет? — Андрей возбуждённо размахивает руками. — Прокатилось волною великое переселение — шух, шух, шух! — вот и остались на его следе осколки от народов прошедших. Представляешь, как если бы сохранилась здесь, среди славян и угорян, кельтская деревушка с феями-эльфами? С феями, ну как у Миши с Князем…

Помнят с горечью древляне, хоть прошло немало лет,

О романтике Демьяне, чей лежит в лесу скелет.

Жаль, никто ему не верил, но захватывало дух

От его былин о фее — повелительнице мух…

Лицо Полины дёргается, как если бы его потянули за ниточку, и она резко прерывает декламирующего Андрея, чего за ней раньше не замечалось. Она всегда и всех с искренним интересом, вежливо выслушивает и, только когда собеседник окончательно замолкает, выдаёт собственную точку зрения.

— Князь твой был двоечником! — Голос Полины леденеет будто с каждым словом, став низким, грудным. — Который даже близко не знал никаких племён и спросил потому у матери, а та сказала первое, что пришло в голову. Не было у феи никакого Демьяна, не существовало.

Андрей только хлопает ресницами, открыв рот, глядя на новую для него, злую Полину.

— Потому что древлянская фея любила другого человека. Сильно любила… Князь, — Полина усмехается уголком рта, — надо же, и тогда князь, и сейчас… Он приехал за данью к древлянам, среди которых жила, тая свою природу, фея, и влюбился в неё. Совершенно, безрассудно потеряв голову… Феи — существа из иного, нечеловеческого мира, с иным временем, иными законами, и они, может, из-за того не способны любить. Но та фея очень захотела научиться. И скажу я, у неё хорошо получилось, судя по боли, что была затем… Князя звали Ингварь, а у фей имена слишком сложные, длинные и неподвластные человеческому уху, потому фея в личине девушки называлась Павой. Ингварь приезжал в её деревню несколько раз под предлогом повторной дани, за что его, глупого, и убили. Жестоко убили… Пава после расправы над князем ушла от людей в лес. Когда на древлян пало взомщение от первой жены князя Ингваря, Паву видели идущей середь горящих домов.

Из-за нехорошего, незнакомого металла в голосе Полины Андрей отшагивает невольно назад, всё дальше, дальше. Полинины глаза тоже по-металлически серы. Отведены куда-то в сторону от Андрея, но ему кажется, что она всё равно как-то смотрит на него. Причём как хищник, не отрываясь.

— Дома горели, и за брёвнами их стен словно гудели все пчёлы, мухи, осы, оводы мира… Пава брела и слушала это как сладкую музыку или пение. К ней за помощью бежали люди и отшатывались, — Полина покачала, точно вспоминая, головой, — узрев, что это не человек.

Пятящийся Андрей вдруг упирается лопатками в тонкий и гибкий ствол, выдав свои движения хрустом и шелестом, после чего начинает судорожно выпутываться из невесть откуда взявшегося низкого, по Андреево колено кустарника, тогда как Полина — звонко, задорно и, главное, по-привычному смеяться.

— Н-ну? — хохоча, тянет она. — Ну? Как тебе такая интерпретация безумия Офелии? Примет завтра это на прогоне Севостьянов?

Андрей, всё ещё касаясь спиной предательского ствола и на всякий случай не шевелясь, изрекает деланно-укоризненно:

— Вот говорила мне мама в детстве, женись на Камилке, хорошая девочка. Сегодня же найду её телефон и женюсь!

На что Полина заливается ещё громче и подаёт увязшему Андрею руку.

* * *

Полина вернулась на это глухое место через несколько часов. В одиночестве.

Она присела на корточки. Коснулась кончиками пальцев прелой листве и, подождав чего-то, прошептала:

— Спите… Спите, мои хорошие.

Те, с кем она говорила, спали, как им положено в холода, под листьями, под корой, по укромным местам, в щелях — сами или в виде куколок. кладки яиц, личинок, наяд.

Закат за дубами был тяжёлого медно-персикового цвета.

Полина оглянулась на него. Под светом лицо её будто стало белофарфоровым.

Она сняла с себя куртку-косуху, открыв солнцу голый верх спины. Кожа там была тоже прозрачно-белая.

Вдоль позвоночника проступили две длинные, тёмные продольные полосы. Из них вскоре полезли тоненькие-тоненькие иголочки с чем-то навроде паутинки, а затем, почуяв словно свободу, и какие-то шипы, бесформенные веточки, что росли, росли, подрагивали, расслаивались, делились в сложный орнамент. В прожилках орнамента прямо из воздуха, дрожа, возникало нечто сверкуче-слюдяное… Крылья, громадные, скрученные, изломанные, тянулись на ковёр из листвы, чтобы просохнуть и расправиться.

В миг, когда солнце ушло за горизонт, крылья с треском поднялись вверх, удачно поймав последний луч. Поймали и отпустили — по кустам, стволам, точно от старого витража, побежали ярко-красные, ярко-фиолетовые, ярко-жёлтые световые пятна.

Схожие со стрекозьими, но широкие и ажурные, как у бабочек, хрустально-хрупкие крылья за спиною Полины затрепетали.

Обе пары, и большая, и малая. Верхняя да нижняя.

Всё быстрее, быстрее, с едва слышным ровным гудением…

Полина медленно, с невесомой лёгкостью взлетала над землёй. Запрокинув голову, она смотрела на густо-синее, плывущее в своём хороводе Небо.

И там, за макушками деревьев, Небо в ответ тоже смотрело на неё…

Полина, скрестив свободно висящие, ещё человеческие ноги, разводила суставчатые руки, гибкие, длинные, чёрно-сизые, с белой паутинкой на бывших пальцах, в приветственном жесте, красотой и изяществом которого восхитились бы величайшие из балерин.

Она совершенно не боялась, что её увидят такой… Фасеточными органами чувств она ощущала каждое живое существо в ближайших окрестностях.

Световые пятна, осколки умершего солнца, мельтешили меж дубов радужным калейдоскопом, радужными кольцами, радужными перьями, плыли бензиновой плёнкой и играли россыпью невиданных драгоценных камней. На поляне в потоках воздуха кружились в вальсе сорванные с земли и веток листья, а также мох, хвоя, спящие Полинины сородичи — она им будто ещё пышнее, мягче, теплее перестилала и взбивала постель.

Эоны времени назад она тоже так ложилась спать. Но в другие сезоны — не было тогда зимы-лета — и на другие сроки. Под иные растения, под отдалённых предков теперешних.

Ей подобные спали, вдыхали иной воздух, ели, летали и видели вверху, вокруг и повсюду его, Небо.

То, что связывает всё воедино, нанизывая на струны мироздания.

То, что люди, только почувствовавшие его опушку, называли Космосом, Откровением, Абсолютом, ноосферой, тонким миром, Трансцендентным.

От Неба исходило всё, плохое и хорошее. Однако всегда великое — что заставляет звенеть и петь держащие мир струны… Тогдашняя Полина, как и ей подобные, верно и ясно видела это, наблюдая далеко внизу в благоговении.

Смешно, но люди, дети-наследники Неба, его не видят.

И когда они появились, в них тоже, как в лампадах, горели свет и огонь Неба — без которых мир был бы пуст и бессмысленен. Люди тоже заставляли звенеть струны мироздания, пуская их в нужные направления и творя новые законы…

— Хочешь — тоже? — однажды, заметив жгучий, неотрывный, завистливый интерес её, ничтожной крохи внизу, спросило Небо.

И она, несколько подумав, согласилась.

Мимикрия — главное искусство её вида, рода, семейства и прочая, прочая, прочая. Так бабочки, стаей сев на ствол дерева, становятся черно-коричневой корою, а розовые, розово-зелёные, зелёные богомолы залезают друг на друга и превращаются во всамделишный цветок… Много времени прошло, прежде чем она научилась притворяться человеком и спокойно жить среди людей. Сколько? Время таких, как она, исчисляется иной мерой.

Люди жили, тянулись изо всех сил к прекрасному Небу, творили необычайно-прекрасное в дар ему да себе и умирали, поколение за поколением, а она… Она оставалась. Смотрела и училась, училась — прилежная, но постоянно растерянная, не понимающая ученица.

Ее иногда это очень злило. Вот как сегодня.

Струны мироздания нарочно играли с ней злые, но удивительные по своим совпадениям шутки. Тут надо бы сказать, как они, струны, работают.

На них, словно бусины, что-то и кем-то нанизывается, а после бегает туда-сюда, чтобы его поймали — и люди, чувствующие, эти бусины со струн ловят. Ловят, и у них рождается точная метафора, сочетание красок или движение резцом, мелодия или па, а то и изящное уравнение. Бывает, берутся и чужие бусины, к которым, как к опоре, добавляются собственные… А если бусины одинаковые, возникает целая волна в моде, искусстве, кинематографе, в разных точках земного шара независимо совершается научное открытие, или самое удивительное — когда люди воображением своим отражают далёкое событие так верно, будто в нём участвовали.

Вот точно такой набор бусин — одна про древлян, другая про фей — брат того, что породил дурацкую, неграмотную песню про Демьяна, достался днём её возлюбленному Андрею.

Сколько под Небом ходит таких несчастных, как она, сделавших такой же выбор? Таких же, из её вида или другой природы, из других семейств? Она не знала… И к слову о бусинах и струнах мироздания — настораживала и пугала история про обретение души андерсоновской морской девы.

* * *

Полина Мухина, никудышнейшая актриса театра самодеятельности, она же Аполлинария Моше-Летковская, купчиха-меценат, и швейцарка Паулин Флиге, «мутти» в школе благородных девиц, а когда-то просто девка Пава, возвращалась из леса в город.

За каждым её именем была своя долгая и трудная история. Каждое имя было ступенькой, лестничным пролётом на пути к Небу…

Полина вдруг остановилась. Поняв, что же сейчас подумала. Что же поймала и что же ей, как и Андрею, открылось.

— Лест… Лестница в небо, — проговорила она пойманное. Представив, как сейчас дома под эту самую песню нарисует линию величественных ступенек переливчато-лунного мрамора, ведущую их с Андреем силуэты вверх…

Улыбнулась, покачала головой и пошла дальше.