Повести неназванного ухода

Прим. ред. Несмотря на то, что в своих Повестях неназванного ухода Байрнир Сказитель не всегда указывает конкретного времени и места описываемых событий, о них можно делать приблизительные выводы исходя из присутствия в них известных участников похода, жизненный путь которых нам известен. В частности, наиболее информативными являются истории с участием сэра Аризеля Ревнителя, Мирэллы «Дирижёра Механической Стаи», лорда Геннугона Бресвика, Йорхира Защитника, Кабцероса Унримана и других.

Примечательным является и то, что в Повестях практически не упоминаются события Хроник Исхода, хотя и структура текста, и используемый контекст явно рассчитаны на то, что читатель знаком с ними, как и возникает вопрос соотнесения некоторых событий к основным, описываемым в Хрониках, и второстепенным, нашедшим своё отражение в Записках. Наконец, определённые сомнения вызывает и непосредственное авторство Байрнира над всеми историями — несмотря на то, что в некоторых случаях он указывал, что записывал их с чужих слов, а равно и касательно перипетий похода до его присоединения, ряд исследователей склонны полагать под именем Сказителя плеяду авторов, возможно, близкого родства, заставших все этапы исхода, в пользу чего может говорить разнящийся стиль изложения и почерк оригинальных рукописей.

***

Возглавляемый Бертильд из Кройсфорса рукав похода, один из вынужденно отколовшихся, следовал своим путём уже треть цикла тьмы, и его встречали леса и холмы, заселённые лишь стадами пугливых животных. Многолюдная процессия, растянувшаяся на добрую лигу, была подобна утыканной живым и искусственным огнём сороконожке, тяжело и торопливо переваливающейся через местность. Последнее из селений было встречено ещё два перехода назад, и немногочисленные жители его говорили о многолюдной земле впереди. С тех пор соседства на земляной дороге не было, ни доброго, ни худого. Ни воины, ни охотники не находили припасов, и собиратели возвращались ни с чем, пусть, по обыкновению, и сбиваясь в большие группы.

Лес, особенно густой, нависал над колышущимся потоком скрипа, гомона и отсветов, когда небо справа, на севере, озарилось ярким, кроваво-рыжим сполохом, чертившим бездонную пропасть в вышине густым ожогом, распавшимся на три поменьше и скрывшимся сначала на кронами, а затем и за горизонтом. Не боль, но зуд, ей подобный в голове, будто скрёбся, стоило только посмотреть на него. Там, далеко, в абсолютном молчании разгоралось больное, неровное зарево, разлапившееся на треть видимого небосклона и чертившее своей кромкой могучие витые ветви дуноклорнов. И до того молчавший лес сменился тягучей тишиной, в которой, стоило ступить чуть в сторону от дороги, слышалось бы и биение своего сердца.

Когда переход завершился и поход встал лагерем, а над тёмной прогалиной потянулись дымные ручьи костров, среди серых стволов пришли они. Высокие и бледные, они маячили у кромки леса своими лицами, не выражавшими ни интереса, ни мысли. Люди окликнули их и предложили еды — но гости остались недвижимы и молчаливы. Посовещавшись, идущие приняли ночлег, и лишь часовые наблюдали за лесом, пока с побудкой пришлые так же тихо не растворились во тьме между деревьями. Тогда только была замечена пропажа более десятка людей. Самого разного возраста и пола, всех их объединяло полное одиночество, даже среди братства похода. Мужественные защитники порывались отправиться вослед в лес, но были остановлены Бертильд из Кройсфорса, возвысившей голос, и остались верны разуму во гневе. С тяжестью на сердце, скрепясь, люди двинулись далее.

Три перехода выглядывали из-за деревьев вытянутые, треугольные лица, отблескивавшие выше снаряженного всадника. Три перехода поход шёл между нездорово желтушным заревом и провожающими прикрытыми веками лиц, и ни разу они не были по одну сторону дороги. Ни камни, ни заклинания, ни пули не отгоняли их — все они будто уходили в пустоту. Люди жгли круг костров, пылавший ярче кузнечного пекла — и вновь не находили кого-то рядом. Люди обвязывались верёвками и лишь так засыпали, но к пробуждению чей-то узел оказывался пуст. Люди спали по очереди.

Лишь к на исходе третьей стоянки у самой кромки леса поймали одну девушку, что шла, никем не замеченная, туда. Руки её были холоднее льда, а взгляд не видел ни отца, ни матери. Каждый из лекарей и колдунов, подошедших к ней, лишь ушёл, не сумев сделать ничего, и в она изошла в лихорадке, когда поход снялся. В сердцах иные бросились поджечь лес, но дерево, истощённое отсутствием света, не занялось, ни от магии, ни от искры.

Лишь на четвёртый переход кончился лес, а пульсирующее сияние на севере улеглось. Поход, прореженный, но стойкий, переваливался на открытый косогор к перепутью, лишь дуноклорны шумели в порывах ветра. Основной поток исхода был близко, и механическая птица Мирэллы была тому знамением. Разъезды же, отправленные после для поиска отставших и провизии, нашли лишь пустые селения к югу от пути людей Бертильд, к северу же лишь безумие.

***

Бесконечные заброшенные пашни тянулись до самого горизонта, а по дороге постоянно попадались следы спешного и не слишком удачного побега, перемежавшиеся пиршествами ворон. Сэр Онделон Мэррик, прозванный Сподвижником, досточтимый Марцелий Касс и сэр Аризель Ревнитель, мерной рысью вели своих лошадей, как и десяток воинов похода, составляя передовой дозор Исхода, тронувшегося от стонущих стен Монтипойи. Лучи Ока, нещадно стегавшие многострадальную землю, палили сильнее обыкновения, выжимая из людей крупные капли пота. Золотое оперение плюмажа сверкало в солнечной ванне, как и весь остальной шлем сэра Аризеля, и его достойные спутники то и дело щурились, подерживая беседу. В действительности, радовала лишь близость прикрытия Ока.

За несколько полных оборотов суточных часов, принцип работы особого песка которых с удовольствием мог рассказать досточтимый Марцелий Касс, отряду встретились лишь разруха, запустение и немногочисленные путники, внушавшие лишь ужас и жалость, своим состоянием, равно как и безумием одиночного нападения на вооружённых всадников. Тем большим удивлением было увидеть за небольшим холмом, в пойме струящейся речки, поселение, будто бы не тронутое перипетиями окружавшей действительности.

Расположенное несколько левее основной дороги, оно, тем не менее, отчётливо угадывалось в наблюдательные окуляры в качестве жилого — по дыму из труб, целым зданиям и движущимся фигуркам людей. Воодушевлённые нахождением живых и здравствующих людей, отважные мужи, преисполнившись новых сил, сильнее пришпорили коней, устремившись вперёд. Вскоре процессия, овеянная дорожной пылью и одой перестука копыт, приближалась к селению, дивясь окружающему. К ближайшему полю, то и дело отдавая почтенные поклоны, уже подходило несколько местных обитателей, а ушей сэра Аризеля Ревнителя и его спутников достиг шум людей.

Сама деревня, приуютнившаяся вдоль небольшой, но быстрой речушки и спрятавшаяся в её пойме от окружающих равнин, представляла собой скопление нескольких десятков домишек, сгрудившихся вокруг большого, даже на вид просторного амбара, судя по свежей древесине и отсутствию краски построенного совсем недавно. Никто не встречал отряд на въезде, но никто и не препятствовал — люди продолжали заниматься своими делами, лишь приветственно улыбаясь и кивая воинам.

Галоп, у деревни сменившийся лёгкой рысцой, а затем и шагом, начал понемногу замедляться, и воины похода всё чаще понукали своих лошадей. По мере приближения к центру поселения досточтимый Марцелий Касс отмечал, что они явно вызвали ажиотаж среди местного населения, и верно, рядом с амбаром понемногу собиралась толпа, явно стекавшаяся со всей деревни. Женщины с бельём, дети, перемазанные в земле мужчины, отбросившие свои тачки, косари и плотники, судя по инструменту, все они собирались на площади. Сэр Аризель Ревнитель взял слово и молвил приветствие перед этими людьми, но те остались безответны, лишь нестройными группами поприветствовали путников.

Вперёд из толпы выделился мальчишка, несущий дивный букет цветов, и, неловко шаркая, поднёс его к досточтимому Марцелию Кассу, протягивая тому. Учёный муж уже было склонился, чтобы забрать подношение, но замер в стременах, точно одеревеневший. В нещадных лучах Ока блестела, бликуя в неудачно взятой позе, золотистая игла, вошедшая в затылок юноши. За ней, точно живая, вибрировала и едва отсвечивала, перливаясь, тонкая нить.

Лишь миг между биением сердца понадобился спутнику Ревнителя на раздумья, и обитая железом перчатка наотмашь и с слышимым хрустом врезалась в парня, заставляя того отлететь на несколько метров. Хитроумный механизм, скрытый на предпречье учёного, в ту же секунду пришёл в движение с тонким жужжанием, перещёлкивая пазы и выплёвывая в пространство над площадью тупоносый снаряд, с глухим хлопком затянувший всё окружавшее прозрачным дымом. Товарищи досточтимого Марцелия, было уже дёрнувшиеся к нему, замерли, когда над площадью засеребрились, танцуя в пылевой взвеси, десятки тонких лучей, стягивающих всю толпу доселе незримой нитью, сходящейся в связки в окнах амбара.

Ни одной улыбки не было стянуто с лиц, когда с видимой задержкой люди пришли в движение. Но пусть первоначальная неожиданность и была внезапна, доверие и товарищество воинов похода были сильнее — сэр Онделон Мэррик уже воздел свой посох, посылая заклинание в самую гущу толпы, пока ножны пели с клинками песнь предвкушения. Люди, стоявшие на площади, легли, точно озимые, когда ураганный поток ветра прошёлся по ним тугим буром. Не выдержали и огромные амбарные ворота, принявшие на себя конечную силу удара и с жалобным скрипом и совсем не жалобным грохотом распахнувшись.

Там, в глубине просторного помещения, рвано и плавно одновременно, переминалось объёмное нечто, сверкавшее в косых оконных лучах бронзой и золотом. К его округлому корпусу сверху стягивался переливающийся серебряный пучок нитей, полированные ноги противоречиво приминали короткую сухую солому, а окуляры, кажется, фокусировались на вторженцев. Позади автоматона чернела огромная, обсыпанная свежей землёй дыра.

Лишь один взгляд в амбар и между собой потребовался сэру Аризелю Ревнителю и его спутникам, чтобы он скомандовал отступление. Кони, ныне повёрнутые прочь, сбросили всяческое непослушание и перешли с места в галоп, не обращая внимания и на людей, бросавшихся наперерез всадникам, и на брызги крови, высекающиеся под мечами воинов похода. Вскоре лишь пыль на дороге позади напоминала о злополучном селении.

Когда Исход дошёл до тех мест, один из Мудрецов, вопреки обыкновению, выжег деревню дотла. От неё не осталось ничего, кроме разнесённых ветром обугленных головешек, но деревня уже пустовала.

***

Прямой, как стрела, и достаточно широкий для четырнадцати всадников Изумрудный тракт устремлялся за горизонт монолитной каменной полосой, ровной, как стол. Арьергард похода, под командованием Цевила Лекаря, тянулся протокой людей и повозок, отделяемой от подобной себе полноводной реки лишь парой суточных переходов. Отставшие и заплутавшие участники Исхода, встречаемые по пути и догоняющие с поисковыми разъездами, пополняли негустые, но стройные цепочки путников. Многочисленные селения, и уже покинутые, и едва дышащие, были нанизаны на серо-стальную иглу дороги, усеянную многочисленными следами тысячелюдного похода.

К следующему дню пути, когда под многоголосый гомон, смешавшись с симфонией скрипов и перестуков, возвестил о движении каравана, местность вокруг сменилась с нив и перелесков на бодрую зелёную поросль, доходящую взрослому мужчине до груди. Упругие молодые стебли переливались серебристо салатовыми волнами, расходящимися под ветром среди островков леса. Отставших на встречу стало меньше, и среди людей настало умиротворение сладких минут душевного единения и покоя, попадавшиеся же селения были безлюдны и тихи, обсаженные той же порослью.

К следующему дню пути дорога, в этом месте уже порядком испещрённая лоснящимися мхом трещинами, шла меж молодого леса — прозрачного, тонкого, но уже явственно возвышавшегося над самыми высокими из повозок. Разъезды уже не петляли по ответвлениям дороги, а за целый день не было встречено ни одной живой души, только обветшалые телеги и ржавые железные лоскуты. Только к концу дня арьергардом была встречена деревня — рассохшееся дерево будто стояло под дождём и солнцем уже несколько лет без человеческой руки, а ловкие щупальца разлапистого плюща и мха широко обнимали стены и крыши. Лишь благодаря проходящей прямо через селение дороге было вовсе заметно, что тут когда-то жили люди, тем неожиданней и тревожней была находка, принятая было за обросший пень. Человек в истлевших обносках, грудь которого ещё слабо поднималась, лежал, привалившись к покосившейся стене ближайшего к дороге дома, и многочисленные растения густо покрывали его тело, прорастая на нём. Несмотря ни на все усилия, ни на чудодейственные умения Цевила Лекаря, удалось лишь снять страдания бредящего несчастного. В ту ночь, а затем и следующие, лагерь был разбит прямо на дороге.

Утро окрасилось криками и свистом топоров. За ночь окружающий лес стал ещё гуще, а ранее голый тракт походил скорее на ровную просеку, устланную мягкими травами. Зелень цеплялась стеблями и необычайно гибкими и упругими корневищами за колёса телег и повозок, врастая в них, и добиралась до тех, кто спал под открытым небом. Без жертв удалось арьергарду продолжить путь, вызволившись из ещё лёгкой хватки поросли, но люди была устрашены тем, что могло быть дальше. Путь стал труднее, и теперь с каждым шагом поднимались и опускались ручные клинки, а где и мелькали всполохи магического огня, когда необычайно цепкая трава путалась в ногах и колёсах. Посоветовавшись, выпустил Цевил Лекарь из клетки механическую птицу, и снарядил посланием, отправив вперёд. К ночи же ни просвета, ни выхода не нашли люди, и лишь упрямо топоршившаяся позади каравана трава напоминала о пройденном пути.

Перед привалом ни единого островка травы не осталось в лагере и опалённый камень дороги, приклюнувшийся из-под соскобленных зарослей, чернел в свете фонарей и костров. Лишь часовые и Цевил Лекарь не сомкнули глаз в эту ночь — одни на своих постах, другой за котлом и склянками. Он, предвидя худшее, сделал столько бодрящего отвара, сколько позволяли ингредиенты. Побудка началась раньше обыкновенного, с бешеного ржания коней, чьи ноги стали оплетать ползучие стебли, впивавшиеся в кожу. Многими трудами удалось спасти почти всех коней и большую часть всех тех, кто вновь оказался слишком близко к растениям. Некоторые люди и лошади остались во власти поросли навечно, исходя в конвульсиях, и им была подарена милосердная смерть. Несмотря на все старания, лагерь снова стоял на пышном зелёном ковре, а там, где не прошлась огнём и железом человеческая рука, уже пробивалась сквозь дорожный камень упругая поросль совсем юных деревьев, визуально сузивших дорогу на добрую пятую часть. Скрепя сердца и взяв с собой погибших, караван двинулся вперёд, продираясь с каждым шагом. В этот день арьергард должен был достигнуть Хоймана, раскинувшегося в последней четверти тракта.

Ни к рассвету, ни к полудню конца леса не виднелось. Лишь замаячила впереди точка, рвано и низко летящая к каравану. Стремительно упав в руки Лекаря из Банневика, птица Мирэллы последний раз вздрогнула крылами, прежде чем её шестерни остановились навсегда. Юркое чудо механики, ещё вчера красовавшееся зеркально полированным оперением, потускнело, и, что ещё больше пугало, заржавело. Сквозь механизм, будто бы не видевший чистки несколько десятилетий, пробивался насыщенно зелёный росток, а трубочка послания безнадёжно истлела. Люди встретили несчастного вестника лишь скорбным молчанием.

Ничего не переменилось и через несколько часов. Не было тысячеглавого Хоймана, возвышавшегося своими стенами практически над Изумрудным трактом и видневшегося своими куполами за добрый десяток лиг. Лишь лес безразлично клонился над продвигавшимся караваном, и его кроны уже начинали сплетаться между собой, забирая небо. К вечеру, истощённые борьбой за каждый шаг, люди едва ли не падали от усталости — кони же были загнаны не меньше, и тогда Цевил Лекарь раздал ободряющий отвар, которым опоили даже лошадей. С новыми силами, сжигающими тела на износ, и страхом остановиться, арьергард двинулся дальше, с остервенением вгрызаясь в густеющие заросли.

Всю ночь пробирались люди вперёд, с упорством обречённых стремясь дальше, и всё чаще прикладывались к немногочисленным оставшимся склянкам отвара. Корни растений двигались в траве, точно змеи, обвиваясь вокруг ног и вынуждая путников постоянно помогать тем, кто всё же попался в них, а маги совершенно выбились из сил, выжигая растительность. Прочие же клялись, будто лес вокруг неслышно и ощутимо пульсировал, точно огромное вибрирующее сердце. В самый отчаянный час, когда спасение стало казаться недостижимым, Исходящие, наконец, начали петь. Нестройный и сбивчивый хор врывался в тишину чернеющих древесных громад, пытаясь перекричать настойчивый шёпот страха и отчаяния, оплетавшего не хуже ветвей. То был темнейший момент перехода.

Лишь когда последняя склянка была опустошена, а первые лучи пробились сквозь плотный полог листвы, шумевший в вышине, в просвете дороги, сузившейся до жалкой трети, мелькнуло свободное пространство. Окрылённые надеждой, люди с последними силами устремились вперёд, пока лес жалил их многочисленными шипами. Но арьергард был уже слишком близко и, наконец, осунувшаяся, обветшавшая и оборванная вереница повозок и путников вывалила на пространство длинного моста. С другой его стороны, на беспокойно переминавшихся лошадях, махали руками собратья по Исходу, под наполовину скрытыми плющом камнями шумела широкая и быстрая река. Последнего рывка хватило лишь на то, чтобы перейти на другую сторону, прежде чем лошади, исходя пеной, упали замертво, а люди просто валились без сил. С последним путником, сошедшим на твёрдую землю, от встречающих раздался зычный окрик — взрыв взметнулся огненным всполохом над водой, взметая в воздух осколки камня и тучи пыли. Центральный пролёт моста тяжело и грузно, с гулким скрипом рухнул в реку, укутавшись пеной брызг. Последняя видимость дороги исчезла за спинами спасшихся, зарастая на глазах и окончательно оплетая обломок моста густым слоем зелени. За рекой, насколько хватало глаз, тянулся лес.

***

Караван тяжело переваливался за косогор, спускаясь между дубовых рощ, а на юго-востоке уже несколько часов стоял высокий, за половину неба, столб дыма Аимунтила, когда раздались, один за другим, звонкие сигнальные рога. Длинная, уходящая за вершину кручи вереница людей и подвод спешно засуетилась, выстраиваясь в оборонительный порядок, а из-за деревьев выскочила резвая конница. Мирэлла Дирижёр уже поднимала в небо всю свою стаю, не заметив засаду сильно загодя, но всё же опередив её.

Четыре десятка всадников, облачённых в чёрные, шипастые латы, стремительно приближались к людям, намереваясь рассечь путников надвое, когда с неба к ним пикировали золотистые юркие тени. Кровь окрасилась чёрным цветом, когда за проломленными лошадиными черепами туши на всём скаку валились на землю. К досаде обороняющихся, налетчики не были остановлены — сновористо выбираясь из-под уже не живых лошадей, воины в чёрной броне вскакивали, размахивая топорами и щитами, и бросались впёрёд.

Повозки, кое-как составленные в подобие баррикад, стали местом ожесточённой рубки, когда, несмотря на удары заклинаний и болтов, нападавшие вонзились в караван. Под ржание встающих на дыбы лошадей, крики убегающих и звон металла сеча была кончена быстро, когда чёрные воины оказались окружены подоспевшими сзади воинами похода, но многие из простых Исходящих были зарублены и изуродованы.

Шлем, снятый с одного из мертвецов, предшествовал прокатившемуся возгласу удивления — не осталась молчаливой и Мирэлла Дирижёр, славившаяся спокойствием. Во рту и глазницах тел копошились и яростно шипели клубки маленьких змей, раскрывавших свои небольшие зубастые пасти. При проверке такими же змеями оказались полны и лошади, и иные налётчики. Тела нападавших были сожжены до белого пепла, и караван, неуклюже суетясь, разворачивался к другому пути. Более к Аимунтилу никто не приближался.

***

Когда лесистые равнины сменились покатыми бледными холмами, а курган Хамдара остался далеко позади, рукав похода, наконец, замедлился и остановился, взяв привал. Не было ничего лучше тенистых, прохладных бивуаков под раскидистыми моренговыми ветвями, покуда предпоследний солнечный день отмерял свои часы в сладкой полудрёме застывшего полудня. Последнюю неделю, проведённую в относительном отдалении от сколько-то оживлённых дорог — из тех, что остались — можно было назвать разными эпитетами, но, в целом, все были согласны, от тёртого ветром и жизнью воина похода до подколенного ребятёнка, что выдалась она утомительной. Мало спасала ситуацию и стоянка на берегах озера, обеспечившая весь рукав изрядной рыбой.

Как бы то ни было, теперь, становясь перед пересечением холмистых надместий, предстояло хорошенько подготовиться к не менее требовательному переходу, прежде чем удалось бы соединиться с кем-то из Мэррика или Кантоитены. Когда малые часы сделали уже несколько полных оборотов, караван, наконец, снялся с места, продолжая путь как тяжеловесная, неуклюжая гусеница, теперь пробиравшаяся по ущельям дорог, разрезавшим плоскогорья крон, а по многочисленным подъёмам и спускам холмистой местности. Над головами протяжённой колонны, спускавшейся в складки местности, то и дело пролетали пронырливые сентланы, планирующие на своих перепончатых крыльях, а солнечные лучи серебрились в листве пышных можжевеловых зарослей, увивающих покатые склоны. Довольно скоро и лошади, и люди уже во всю проклинали неровную естность, хотя первые ограничивались и лишь ннедовольным фырканьем.

Вскоре, выглянув из-за закрыващей обзоры гряды ближайших холмов, взору идущих предстало необычное зрелище — прочно и даже величественно водрузившись на самом верху лысой возвышенности, красовавшейся на диво голой землёй, над окрестностями возвышался одинокий дуноклорн. Его толстые, мощные ветви красовались полным отстутствием растительности, несмотря на открытое Око, и он надолго приковал к себе всё внимание каравана, покуда до его подножия не добрались первые подводы. Вблизи одинокий великан казался ещё выше, чем издали, и теперь уже можно было рассмотреть, что огромный витой ствол, обнимать который было впору пятерым людям, был густо испещрён самыми разнообразными знаками. Понять конкретный смысл начертанного было довольно затруднительно, несмотря на то, что рисунки присутствовали лишь на стороне, с которой к нему и прибыл поход, однако некоторые из людей возвысили свой голос к тому, что далее идти не стоит. С их слов это древо было предупреждением, и теперь стоило искать иной путь, что посеяло многие сомнения среди каравана. На общем сходе, ввиду необхоимости соединиться с иными и незнания иного прохода через эти земли, было решено идти дальше. Через час последние из ветвей дуноклорна, наконец, оказались скрыты холмами позади.

Когда лучи, уже порядком приевшиеся за последние двести дней, стали слабее, а затем и вовсе скрылись, душевный подъём сменился неприкрытым облегчением всех без исключения. Первая ночь перед долгой зимой всегда была самой тёплой и самой желанной, и когда на вершине одного их холмов вырос лагерь, вопреки обыкновению, сон овладел им далеко не сразу. Молодёжь вовсю жгла костры и гонялась друг-за-другом, несмотря на долгий переход, а редкие старики лишь ухмылялись, смотря, как уединяются парочки.

Утренние сборы растянулись дольше обыкновенного, ведь с первым днём смены фаз приходил и послеполуденный фестиваль. За ночь холмы покрылись маленькими, невесомыми цветами сумеречницы, укрывшей нежно-розовым одеялом травяное пространство, и новую посевную можно было считать начатой — она расцветала лшь дважды в год, с началом смены дня и ночи, и всего за пару дней сменяла соцветие на полностью белое. Пока головы украшали традиционные венки, а многие из Исходящих вздыхали о покинутых хозяйствах, караван продолжал движение. Примечательным событием стали лишь замеченные вдалеке к северу скалы. Обтёсанные до покатости ветрами и дождём, они чернели скромным венцом одного из бесчисленных холмов. К вечеру низины затопил туман и караван вновь стал на ночёвку.

С утра погода не изменилась, однако когда низины продолжался скрываться в молочной дымке и к самому разгару дня, это начало становиться странным. Ещё большее беспокойство у иных вызвали видневшиеся к югу скалы — несколько более чёткие, чем предыдущие, и некоторые из людей клялись, будто это те же, что встретились походу днём ранее. Когда чёрные камни выглянули через несколько часов, промелькнув с ранее закрытого ракурса где-то позади каравана, всего в нескольких сотнях метров, это стало тревожным. Наконец, к концу дня прямо, чуть правее от дороги, за новым холмом, вновь молчаливо стояли они, и ситуация окончательно перестала быть однозначной.

Среди похода возникли жаркие разногласия — часть считала, что необходимо поворачивать назад, часть — что необходимо идти прочь, но не назад, часть — что люди ходили вокруг камней, хотя Исходящие и двигались строго на запад, и по компасу, и по положению небесных тел. Часть вовсе считала, что необходимо идти к самим скалам. Тем не менее, несмотря на споры, было принято решение идти дальше. До самой ночи злополучный холм более не попадался на глаза, но с её приходом всё стало только хуже. Туман, утвердившийся за день, не думал спадать, теперь подбираясь аморфными лапами к вершинам круч, теперь выглядящим, как острова в бледно-молочном море. Неприятнее всего оказались сны — то и дело тут и там в лагере раздавались крики людей, просыпавшихся на мокрых от пота постелях. Ни один не мог вспомнить, что именно видел во сне, но все, как один, твердили о неописуемом чувстве ужаса, пронизывающего их насквозь. А ещё... «Камни поют» — так, сначала робко, а после всё смелее добавляли несчастные, и в этом сквозила некая обречённость.

На следующий день не стало лучше. То, что преследовало людей во снах, казалось, теперь обрело жизнь и в бодрствовании. Зудящее чувство страха и прямого, немигающего взгляда, будто упёртого со всех сторон разом. Несколько часов упорного пути ничего не дали, и с каждым появлением камней, всё ближе и ближе оказывавшихся к каравану, нервы путников сдавали вслед за усиливавшимися ощущениями, и конфликт рагорелся с новой силой. Вопреки всем увещеваниям, наиболее рьяная группа воинов похода, под предводительством Занеры Циктольского, попыталась взорвать менгиры. Драки из-за бочек пороха не возникло, и смельчаки, по молчаливым наблюдением остального похода, попытались претворить задуманное в жизнь.

Комья земли взметнулись вверх, осыпая округу настоящим дождём, когда взрыв сотряс окрестные холмы, отразившись многократным эхом. Когда чёрный дым, которым заволокло всё место подрыва, наконец осел в клочьях тумана, люди осмелились взобраться на возвышенность вслед за подрывниками. Над ямой, зиявшей прямо посреди трёх скальных гигантов, возвышались вывороченные наполовину из почвы, но целые чёрные камни. Группы Занеры нигде не было видно, хотя они укрылись тут же. Лишь присмотревшись к камням, Исходящие поняли, почему — на них, искажённые в агонии и немом крике, проступали узоры в форме лиц и тел отчаянных, будто бы сплетённых между собой. Ощущение удушливого страха, на время отступившее, в ту же секунду вернулось, как если бы сознательно выжидало. Песнь камней больше не была смутным опсанием ощущени, ведь менгиры низко, глубоко вибрировали, заставляя вибрацию отдаваться во всём теле, и мрачное обещание, ощутимое не словами, нет, но смыслом, отныне ощущали все.

На сей раз порядок в рядах каравана сохранить не удалось, и он поделился на неравные части — те, кто отправился назад, группа, пошедшая как можно далье от монолитов, и люди, продолжившие путь. И, казалось, удача сопутствовала последним, ведь более они не видели злополучных камней ни на тот день, ни на следующий, пока им навстречу, из клубов тумана, не вышла группа, ушедшая назад. Немая сцена закончилась истерикой у некоторых из женщин. После совместного привала часть повернувших назад передумала, присоединившись к походу, и они вновь разлучились. Лишь в тот момент, за клочьями тумана, к юго-востоку, несколько очевидцев заметили очертания чернеющих зубьев.

Припасы, хотя и сохранённые с изрядным избытком, довольно скоро портились в постоянной сырости тумана, не разгоняемого даже дневными лучами, и постепенно людьми овладевала апатия, борющаяся с глухим упрямством обречённости. Ночи сопровождались криками просыпавшихся, и общая усталость уже застила глаза у всех. На следующий день после встречи с ушедшими перед поредевшим караваном предстала страшная находка, вновь испытывая выдержку Исходящих. Разорённый и сожжённый лагерь, усеянный изуродованными трупами всех тех, кто ушёл назад, и, среди них, некоторых из третьей группы. Что самое странное, одежда последних была изорвана, а сами они выглядели обросшими и немытыми. На рту у некоторых запеклась кровь. Когда взвились погребальные костры, уже никто не удивлялся чёрным камням, молчаливо взиравшим на это издалека.

Ночь не прошла спокойно, но благодаря повальной бессонице вообще прошла. Когда из темноты вынырнули стремительные фигуры, чьи глаза безумно блестели в свете огней, лагерь, доведённый до предела, сориентировался быстро. Короткая, но яркая в своей жестокости стычка лишила жизней практически десяток воинов похода и усеяла бледную траву телами тех, кого не досчитались ранее. Остатки третьей группы представляли оновременно жалкое и ужасающее зрелище крайней степени зверения и одичания, до которой может дойти человек. Смотреть в их мёртвые глаза, налитые бешеной, животной злобой, было физически сложно и их старались скорее прикрыть тряпками.

Никто уже не смотрел на три зловещих истукана, провожавших снимающийся караван утром, никто не глядел на них и днём. Чувство беспростветной тоски овладело людьми полностью, и, обыкновенно многословная даже в самые трудные моменты, толпа шла в тягостном молчании. Когда в передних рядах раздались возгласы, караван был внутренне готов к новой напасти, но, вместо этого, уставшим взорам предстала неожиданная картина. Выглядывая над верхушками холмов, на фоне неба величественно возвышался одинокий дуноклорн, и сомнений в том, что это тот же самый не оставалось, ибо во всём свете не сыщешь двух абсолютно одинаковых. Этот же отличался лишь пышной, расходящейся волнами под нахлёстами ветра листвой, трепещущей в огромной кроне насыщенно-зелёными, величиной с человеческое предплечье, чешуйками этой шикарной природной сбруи. Робкая надежда поселилась в сердцах каравана, и чем ближе они становились к зелёному великану, тем прочнее оно там обосновывалось. Более сомнений не оставалось — это был именно тот дуноклорн, пусть теперь и стоящий даже посреди неприлично пышной травы в отличие от первой встречи. Ещё большее удивление настигло людей, когда узоры, найденные теперь с противоположной от них стороны, более не были непонятным переплетением сложных знаков — а казались вполне, даже природно, самой натурой своей — понятными. Предостережение, предупреждение путникам, путевод места-не места, хозяина-не хозяина и что-то ещё, что не смогли словами передать все те, кто видел узоры.

Вереница людей и подвод двинулась вперёд и в миг будто натянулась, задребезжала и оглушительно лопнула безмолвная струна. Песнь камней отпустила их, зайдясь своим прощальным...чем-то. Лёгкость, казавшаяся неописумой и невозможной, овладела выжившими, и они лишь с трудом узнавали в ней привычное ощущение, сопровождавшее их всю жизнь. Как-будто душа смогла расправить грудь и задышать, как поэтично говорили те, кто не смеялся и плакал, обнимаясь.

К вечеру туман рассеялся и сырость, ставшая привычным спутником каравана, наконец отступила, а с ночью пришёл благословенный спокойный сон, по которому соскучился каждый в лагере. На следующий день изрядно поредевший и обезлюдевший, истрёпанный и бледный, рукав похода покидал злополучные холмы, сменявшиеся усыпанными нежно-розовыми сумеречницами поля, и устремляясь вновь слиться с другими притоками полноводной реки Исхода.

***

Серпентины снова тяжело и надсадно ухали, отзываясь эхом многократного грохота, дребезжавшего в городких стенах. Прозрачные зеркальные твари, высыпавшие на заваленную улицу с бокового переулка, лестницей узабирающего вверх, разлетелись мириадом осколков. Кричащая, мечущаяся людская масса, с аккуратностью быка втискивающаяся в раскрытый зев ворот последдними своими рядами, разошлась новым хором вопля. Над городом, укрытая маслянистым дымом повсеместных пожарищ, наростала сверкающая каждым цветом радуги искривлённая громада пылающего льда, чёрная от вмороженных в неё тел.

Восточный барбакан и его ворота оставались самым крупным островом разума в мечущемся и ревущем городе, вот уже больше часа сдерживая бешеный натиск искрящихся культистов и прозрачных тварей, что были суше стекла. На баррикадах смешались аркебузиры и пикинёры городской стражи, воины похода и редкие охранные часовые. Немногочисленная артиллерия, развёрнутая со стен и подтащенная в город сквозь неостановимую давку беженцев, не давала укреплениям окончательно проломиться, сдерживая самых крупных чудовищ.

Когда волна дикой резни хлынула по улицам, наступащая с безумными культистами и угловатыми ледяными аберрациями, Аризель Ревнитель лично видел, как забиваются и распинаются на стенах люди, обраставшие полыхающим огнём льдом. Противодействие обороны разрывалось с стремительной скоростью, и взявший на востоке оборону гарнзизон принял помощь Исходящих. Толпы стремились как можно скорее выбраться прочь из города, становясь кровавой кашей и взвевсью, если избегали худшей судьбы, когда в один миг маховик насилия начал развинчиваться спиралью от самой центральной площади, где чудом уцелевшие видели лишь ужас, боль и осколки, теперь разгоравшиеся заревом из самого сердца города.

Правая дельта похода стояла лагерем и многие люди были в городе, пусть не проповедуя открыто, и торговля обещала пополнение припасов, а привал обещал быть добротным и безопасным, хотя элита города явно не была довольна стоянкой. Канхеншадт, видневшийся с холма прибывавшим караваном, выглядел многотысячным обиталищем. спокойствия, раскинувшимся вдоль побережья реки.

Последние звенья нескончаемого потока спасавшихся людей бежали прочь от городских ворот, когда баррикады оборонявшихся были проломлены. Оставшиеся защитники восточных ворот заперли их, пока совместным заклинанием подъёмный мост, соединявший город с барбаканом, не был обрушен в глубину рва. И златоверцы, и воины похода, и часовые остались в городе, приняв свой последний бой.

Некоторые из спасшихся вняли словам Исхода и отправились вместе с походом, иные же искали своего пути, с богами или без — лишь и те, и другие стремились прочь от проклятого ныне места, на запад и на север.