Повесть дохронных лет, или Запись-ком Хизатуллина

Подполковник Хизатуллин ответил:

— На проводе, слушаю.

— Закончила правку, будет время, прочти. Файл под именем «pdl». Франц рассказывает о случае в скульптурной мастерской, о наших потутошних приключениях. Помнишь? Текст не меняла, орфографию и пунктуацию оставила. Так, в сюжет немного «красок» добавила.

— Не высыпаешься, куда спешишь?

— От Франца есть что?

— Я бы сразу позвонил.

— Ты предлагал участие, соавторство и информацию.

— Вычитаю, потру что секретное, может, поправлю местами и утром после дежурства сброшу тексты. Записи-ком Франца и его подчинённых.

— Пока.

— Целую.

Хизатуллин подключил служебный компьютер к домашнему, нашёл поисковиком и скачал себе в комлог файл с именем «pdl» — на дневном оперативном совещании у командующего прочесть.

____________________

Покрышкин

(в соавторстве с женой, сестрой и другом)

Повесть дохронных лет

За завтраком отец объявил о покупке мне вертолёта.

Мама и сестра Катька восторга не проявили: не впервой слышали, давно в том разуверились. Я же возликовал, наконец-то, будет у меня «парубок». Вертолёт называли так по-украински ещё с той поры на Малой Земле, когда парни в этих двухместных, двухвинтовых вертушках слетались с подругами в центр на танцы. Оттого пошла традиция: старшеклассник, заполучив парубка, в первый полёт непременно брал подружку, если не имелась — одноклассницу. Обещал отец подарить мне не «стрекозку школьника», одноместную с одним винтом вертушку, с потолком полёта не намного выше крыш, да к тому же с бортовым автопилотом не дававшим сойти с маршрута «дом-школа и обратно», а подержанный «Ми-Жи48», настоящую машину. Сошлись в цене с продавцом давно, но из-за моих «неуд» по поведению в школе и приводов в милицейский участок сделка откладывалась. И вот, случилось!

Покупал отец «Ми-Жи48» потому, что в летние каникулы сестре Катьке исполнялось двенадцать лет, и мне, уже десятикласснику, дозволялось возить её в школу.

* * *

Пара зоологии была итоговой в году, назначена в скульптурной мастерской. Потому, что утром до уроков кто-то принёс в школу гусениц и до звонка втихаря нашпиговал ими парты в зооклассе, технички теперь выискивали и вылавливали. В мастерской ученикам предстояло вылепить из пластилина любимое млекопитающее и рассказать о нём.

Зоологичка Маргарита Астафьевна, — она в школе учительница новая, молодая, с материка приехала в конце последней четверти учебного года — на ходу поприветствовав учеников, прошла к своему месту, грациозно взбежала по приступкам кафедры, сунула в дверной приёмник личную пласткарту, сказала: «Приступайте. Первый час лепим, на втором рассказываем». И пропала с глаз, сев в кресло. Прозвучал щелчок выключателя мегафона. Учителя, бывало, забывали это сделать, тогда класс наслаждался их бурчанием в нос, позёвыванием, кряхтением, а то и похрапыванием. Зоологичка же страховалась: из утробы учительской кафедры через мегафон мог быть слышен голос ведущей телевизионной программы, компьютер работал в режиме приёма телевещания. Было это нарушением, но Маргарита Астафьевна не пропускала ни одного выпуска передачи «Новое в вязании крючком». Программа шла по пятницам, и как раз в часы её уроков зоологии. Для мальчишек этот день — чёрный день: учительница не покидала кафедры — по мегафону излагала тему урока, не отрываясь от телевизора и вязания. Отвечать домашнее задание не вызывала, чем очень расстраивала пацанов. В другие дни недели ответы у доски она любила послушать от «камчатки». Прохаживаясь между рядами, иногда подсаживалась на краешек скамейки, и этого мальчишки ждали с замиранием сердца, очередь вытерпев, чтобы на зоологии одному занять пустующую в классе парту. Сегодня пятница была омрачена ещё и тем, что учительница пришла в школу в костюме с длинной по щиколотки юбкой, а её ноги, обычно затянутые в светлые прозрачные колготки, для мальчишек были объектом самого пристального внимания на уроке. Так что, сегодня за скульптурные станки пацаны уселись понурыми. Девчонки же — те, кому удачно посчастливилось надеть дома коротенькие юбчонки, — усаживаясь на табуреты, поворотились к «камчатке» вполоборота и закинули ногу за ногу.

Занятия изобразительным искусством я не любил, скульптуру — ненавидел: мутило от запаха пластилина. Кроме того, я считал, от пластилина появлялись на руках бородавки. Моим достижением в ваянии была ёлочка, которую я слепил в четвёртом классе и после скульптурную мастерскую не посещал. Сачкануть и сегодня никак не мог: «неуд» и штраф по поведению заработаю, и не видать мне тогда парубка. Но и прибавления бородавок не хотелось — особенно, сейчас весной. Нашёл выход: прихватил в мастерскую рукавицы «утеплённые стрелковые Армейские», дядей Францем, офицером, мне подаренные. Зиму провалялись в парте, надевал только в лютые уж морозы. В весну, позднюю даже, носить приходилось: бородавки на руках высыпали, прятал. Пацанам «армейки» нравились: расцветка ткани «флора», под камуфляж. Обменяться предлагали, я отказывал, вот пригодились.

Лепить в рукавицах — уколок от одноклассников не оберёшься, ждал, пока класс не опустеет. До звонка справившись с заданием, ученики ушли в буфет, и я, весь час промечтавший о вожделенной вертушке, достал спрятанные за пояс под жилетку «армейки».

Посмотрел время на настенных часах — как повешенных однажды в кризисный год на место портрета российского президента, так и тикавших по сей день над плазовой рисовальной доской. До звонка оставалось семь минут.

Смочив рукавицы в ванночке с водой, снял с брикета скульптурного пластилина обёртку и, разминая брусок на дощечке, перебирал в памяти, какое млекопитающее моё любимое. Нравились птицы. В доме держал двух соколов, пока не подарили сестре Катьке Гошу. Этот презренный попка сжил со свету «братию», а после и бойцового ворона, которого я позаимствовал у друга Доцента — попугая наказать и сестре отомстить. Ворона я бы слепил, но он — птица. В Московском зоопарке видел жирафа — понравился. Цвет пластилина охра — как раз под масть окраса его шкуры. Но не успеть мне за семь минут вылепить длинноногое и длинношеее животное. В «армейках» на меху, четырьмя пальцами, да ещё с моими способностями в ваянии.

Покрутив головой, посмотрел, кого и как вылепили другие. На станках слон, лев, пантера, кит, хомячок. Ага, и жираф есть. Очень здорово сделан. Изабелла за этим станком сидела — её работа. Слепи и я жирафа, класс непременно потребовал бы рассказывать о нём меня, потому что Изабелла у доски отвечала всегда минуту, не более. Надо что-нибудь неприметное, невзрачное выбрать. Хомяк есть, зайца что ли? Облом, и этот есть. Тогда кролика. Не пойдёт: сочтут за зайца и, если не меня вызовут о нём рассказать, то дополнить непременно. И ёжик есть! В клубочке: скатан из пластилина шарик и утыкан иголками для крепления на мольберт рисовальной бумаги. Глашка-головастая прикололась… Суслика?.. Слеплен. Мышь?.. Тоже. Скунса. В пролёте: два штуки — на станках близнецов Керима и Мазепы Карамазовых. Всю мелкоту разобрали. Остаётся медведя… И этот есть! Два… нет — три даже! Вчера, в утренних новостях передавали, на хутор у Быково пробрался и оленя зарезал. Так что, по косолапому вызовут, к бабке не ходи, и по закону подлости — меня. Может быть… носорога? Или бегемота?

Взвесив все за и против, выбрал бегемота: у носорога на деталь больше — рог. А рассказывать, если вызовут, что про зайца, что про носорога, что про бегемота — всё одно нечего: зоологию я не учил; о птицах проходили — прочёл.

У бегемота, рассуждал я, есть туловище, четыре ноги, голова… Что ещё? Хвост… У всех есть, вот какой он у бегемота, вопрос. Голова — с глазами, ушами, клыками. На ногах — когти… Или копыта?.. Деталей лепить немало. А что, если показать бегемота в воде, по шею под водой, одна голова видна? Раскатать по дощечке пластилин блинчиком — изобразить так водоём; из воды голова торчит, с глазами, ушами и клыками. И не надо тебе ни туловища, ни ног, ни хвоста.

Хороша задумка, но не про нас, поостыл я. Пацаны согласятся с тем, что блинчик этот — водоём, в нём бегемот бултыхается. Куда им деваться, мне кулак только под станком показать — закивают. Девчонки — эти потребуют доказать, что глаза и уши над водой — бегемота под водой. Докажу, если только снизу дощечки — под водой — вылеплю всего бегемота: туловище, ноги, хвост… А, если пьёт по брюхо в воде, осенило меня. Пожалуй, выход. Целых четыре детали лепить не надо — ноги. Ни черта не помню, с пальцами эти ноги или с копытами. А может быть, и вовсе с лапами перепончатыми — бегемот в воде же водится.

Довольный идеей, я принялся за работу.

Итак, к водоёму добавляется бегемот по брюхо в воде. Пластилин на дощечке в блинчик раскатать, — проще простого. Туловище без ног слепить — гениальная идея! Минус четыре ноги — неведомо, с пальцами, с копытами, с перепонками. Запросто. Носорогов рог сваять в рукавицах стрелка из «мосинки» — в двухпалках — оно потрудней станется.

Размятый брусок скатал в цилиндр, скульптурным стеком срезал кусок и размазал по дощечке — вода есть. Голова у бегемота… крупная. Прикинул, эдак одна четверть туловища. Не помнил, какая шея — заметная, нет. Решил, если не помню, — маловыраженная, практически без шеи. Отрезал от цилиндра было пятую часть, но, поприкинув, отрезал шестую часть: голова даже в пятую показалась всё же крупноватой. Шею не лепил: ну, не помню у бегемота шею — за ушами сразу загривок, под пастью грудь. Хвост и уши никак не получались, пришлось-таки снять рукавицы — эх, не ленись-заводись бородавки.

Составить всё в единое целое, и есть — любимое млекопитающее: бегемот.

Туловище положил посреди воды, с одной стороны приладил голову, с другой хвост. Оценил творение и остался недовольным: на ёлочку пресловутую чем-то похоже, только срубленную, на боку лежащую в снегу. Хвост — обрубок ствола. Обмял, тоньше сделал, укоротил и свернул колечком — подсмотрел, как у свиньи на соседнем станке. Воодушевлённый, пошёл дальше: наметил стеком пасть — закрытую: пьёт сквозь зубы. Клыки не лепил: помнил, что они необычные, тупые, будто спиленные. Но сколько их там в пасти? Да и вылепить их, потруднее будет рога носорога, даже без «армеек», всеми пальцами. Морда в целом смутила: казалось бегемот мой — с плотно закрытой, очерченной стеком пастью — улыбался до ушей. Но не исправлял, вокруг только нижней челюсти наделал концентрических выборок: круги по воде расходятся.

Осталось только уши приделать, как прозвенел звонок с урока.

— Продолжай, продолжай, Франц, — включила мегафон Маргарита Астафьевна.

Я поспешил спрятать рукавицы под столешницу станка, но зоологичка из кафедры не показалась. То, что я один остался в мастерской, видела в мониторе, да и дежурная по классу от девчонок Марго, покидая мастерскую последней, доложила: «Маргарита Астафьевна! Закончили лепить. Франц Курт один остаётся. Он, похоже, никак не вспомнит своё любимое млекопитающее. Свою поделку поставлю на стеллаж, а остальные пусть мальчишки соберут — китов-слонов таскать мне, женщине, не под силу».

Марго у нас в классе за юродивую, но назвать её так никто не решался. Была замкнутой, дружбы ни с кем не водила, девчонки, даже мальчишки, её сторонились и побаивались. Круглая отличница, списывать ни кому не давала. В мастерской сидела за последним станком сзади меня, я не оборачивался посмотреть кого лепила, а проходила мимо по проходу неслышно — я не успел спрятать бегемота. Свою поделку, укрытую на дощечке тряпицей, она поставила на верхнюю полку стеллажа и ушла, по пути располосовав ногтем одного из скунсов.

Приладил уши. Поправил, чуть приплюснув, два шарика перед ушами — глаза. Вот теперь бегемот, заключил я, дивясь тому, что вроде как получилось. Во всяком случае, ничего общего с ёлкой. На медведя в речке — это да — смахивает. Эх, надо было носорога лепить: у него рог.

Встал и направился к выходу, но меня остановили.

— Кончил, Франц? — высунулась из кафедры учительница. — Позови, пожалуйста, дежурных. Передай им мою просьбу собрать поделки с мест и составить на полках стеллажа.

— Хорошо, Маргарита Астафьевна, — пообещал я кафедре.

И тут меня осенило накрыть, по примеру Марго, своё творение тряпицей и самому отнести к стеллажу, где оставить на верхней полке. Займу место повыше, глядишь, и пронесёт — очередь рассказать про любимое млекопитающее к звонку с урока до меня не дойдёт.

Неплох был расчёт, но не удался: зоологичка, в кафедре по лесенке взбежавшая и выглянувшая из-за графина, остановила меня у стеллажа вопросом:

— Что за животное у тебя, Франц?

Учительница спрашивала, мельком бросив на меня взгляд поверх очков. Тут же опустила голову и сникла в утробе кафедры — видимо, что-то интересное показывали в телепрограмме. Снова высунулась, подняла вязание ближе к глазам и колдовала крючком с мохеровой ниткой, в уголке губ в усердии кончик языка высунув. Ждала мой ответ.

Челюсть вислая, нос с горбинкой, глаза слишком широко посажены — чуть ли не на висках. Фигура — да, но лицом не Мэрилин. И ноги, наверное, «без коленок», ляжки грузноватые — поэтому-то юбки короткие не носит. Вообще полноватая. Нет, не Монро, заключил я, и ответил:

— Бегемот.

— Бегемот? — оторвалась от вязания, очки подняла на лоб Маргарита Астафьевна, — Сними тряпочку… А, в воде по брюхо.

— Пьёт… В пруду, — подтвердил я догадку зоологички.

— В пруду?.. А, в Московском зоопарке видел.

— Да, — соврал я. В Московском зоопарке я, четырёхлетний карапуз проездом на Сталинградщину к бабушкам, видел только обезьян, а на жирафа внимание обратил потомутолько, что у того шея была длинной, и он норовил через отгородку забрать у меня банан. Обезьяны меня тогда увлекли, но Стас Запрудный вылепил орангутанга, а слепи я, например, шимпанзе, староста убедил бы всех, что и у меня орангутанг. Запросто подставил бы, свалив из мастерской по каким-нибудь им придуманным неотложным общественным делам.

Чтобы ни у кого не возникло сомнения в том, что моя поделка действительно бегемот — ни медведь, ни обезьяна, ни поросёнок, — заколкой значка в углу пруда начертал по пластилиновой воде:

БЕГЕМОТ

Чуток поразмыслив, дополнил:

В ПРУДУ

И на конце, предвидя ёрничание Глашки-головастой, проставил:

.

И положил творение рук моих на верхнюю полку стеллажа — рядом с поделкой Марго. Хотел было посмотреть, кто там укрыт, но передумал. И тут… ещё одна гениальная мысль! Взял и подсунул дощечку под тряпицу… к любимому животному Марго. Укрыл, спрятал бегемота. Юродивая, дура, выделилась, первой и вызовут. Мою поделку обнаружат, но не подумают на меня, ни кто в мастерской не видел, кого я лепил. Прежде чем я «армейки» достал, в буфет умотались. А и видели бы, потребовали бы Марго у доски выступить — кулаки бы показал, и делов всех. Зоологичка видела, но мельком — кончиком языка в углу рта и спицами крутить не бросив. Понадеялся, забыла. Повезёт, не вызовет после рассказа Марго, а та о том, что касалось «живности», уже в младших классах на природоведении, могла протараторить всё время урока. Наверняка, корову слепила, о «бурёнке» насочиняет. Вряд ли, после доклада Марго Маргарита Астафьевна рискнёт предложить и мне, тому, кто у неё одни «трояки» получал, рассказать о любимце.

Свою тряпицу, чуть влажную, сложил и сунул в нагрудный карман жилетки — в туалете пальцы от пластилина отмыть и вытереть насухо.

** *

Дежурных я нашёл в туалете, одни там ошивались.

Вырывая друг у друга какой-то — со спин мне от умывальников не было видно — предмет, ёрзая коленями по кафелю пола и локтями по граниту подоконника, они что-то высматривали в окне. Развлекались, как оказалось: окно выходило на школьный огород, где на грядках, присев на корточки, копались девчонки. Те, что в буфет не пошли фигуру блюдя.

Я передал просьбу учительницы, и дежурные нехотя встали. Со словами «Батый жертвует» Стас Запрудный совал мне бинокль, но взять я отказался. Предложение исходило от классного авторитета Салавата Хизатуллина по прозвищу Батый, а с ним у меня после уроков предстояла разборка в «Полярнике». Поединок на кулаках.

Инцидент случился утром. На уроке я переправил Запрудному записку с просьбой зарезервировать на школьной вертолётной площадке место для «Ми-Жи48». В переменку староста объявил о событии, и меня окружили с поздравлениями. Подошла и Ленка Жёлудь. Первая красавица класса уселась на край моей парты с заявлением во всеуслышание:

— Я не прочь свою «стрекозку» поставить на прикол, а в школу летать с тобой в парубке.

А это, если соглашусь, от дома крюк проделывать — керосин жечь. По мне эта кукла — тьфу, и растереть. В шестом классе, девчонка старшеклассница с соседнего хутора уезжала жить на материк, я, затаившись на пирсе за ящиками, провожал её на посадке в атомоход и клялся: «Ты у меня первая и последняя любовь». После ни одна сердца моего не встревожила. Но сейчас, чёрт меня дёрнул. От радости выше крыши: в классе все мальчишки уже имели парубков, кроме меня, друга Доцента, да близнецов Карамазовых. С «сожалением» сославшись на то, что возить в школу придётся сестру, отказал. Не столько опасаясь возмущения Ленки, сколько подколок Батыя со Стасом, тут же предложил с ней первой на стену полететь. Удовлетворённая красавица слезла с парты и ушла в коридоры школы «крутить головы» старшеклассникам, а я выслушал упрёк Доцента: ему пообещал взять в первый полёт — как отцепное за его замученного Гошей бойцового ворона. Чтобы как-то загладить неловкость, ляпнул:

— Э-э, дружок, да ты летать боишься. Только со мной и осмелишься?

Меня ещё окружали с поздравлениями, слышали — друг и обиделся. А на уроке перед зоологией Запрудный переслал мне записку с вызовом на дуэль. Я подумал Доцент жаждет разборки, оказалось — Батый.

Хизатуллин явно был сильней меня. Ниже ростом, зато значительно шире в кости, потому и весом намного больше моего. Квадратные плечи, голова молотом, бычья шея, грудь и живот не обхватишь, ноги мастодонтовые, а руки непропорционально длинные, почти до колен, с кулаками огроменными. С него — с натуры — приди мне в мастерской и такая гениальная мысль, бегемота можно было лепить. Батый сидел за крайним в последнем ряду станком, где и полагалось дежурному по классу, пыхтел, там разминая в своих «булках» пластилин. Стас время от времени к нему оборачивался, советовал что-то. На пальцах левой руки Батыя — четыре золотых кольца, на пальцах правой — четыре перстня-печатки. В ухе — серьга, какие встарь носили то ли цыгане, то ли татары. Второго уха нет, место изуродованное шрамами за виском скрывал старинным массивным наушником, в бакелитовый корпус которого вмонтирован сотофон. Хизатуллин второгодник, в восьмом классе оставили на второй год. В моём девятом был избран «классным авторитетом», тогда как на эту роль прочили меня. Поединок с ним предстоял непростой, но все же в победе я не сомневался: приезжавший погостить в отпуск дядя — офицер-вэдэвэшник — обучил, и не просто «приёмчиками» владеть. В активе у меня уже был одиннадцатиклассник по комплекции и силе Батыю не уступавший.

Я дал согласие сразиться, начертав в записке под текстом:

Покрышкин, Батый вызывает тебя на разборку

и подписью:

Плохиш

Лаконичное:

Устраивает

И подписался:

Покрышкин

Покрышкин — я, а Плохиш — Стас Запрудный. Он подписал вызов, как секундант Салавата Хизатуллина, Батыя.

На перемене я подошёл к Плохишу уточнить время и место дуэли (как думал я), тот в удивлении округлил глаза:

— Я не съехал с горки? На вот, прочти внимательно. — Стас сказал, достал из кармана и развернул у моего лица записку с вызовом.

Я прочёл:

Покрышкин, Батый вызывает тебя на разборку у Полярника.

Плохиш

Прочёл и мою приписку:

Устраивает

Покрышкин

Сразу понял, в чём дело. Опростоволосился! Будь я щепетильно грамотным, как Глашка-головастая, заметил бы, что в переданной мне записке на конце слова «разборку» точка не стояла. Прежде чем написать своё «Устраивает», потребовал бы её проставить, — не остался бы облапошенным. Ведь сначала в записке под «разборкой» имелась в виду дуэль в виртуале, то есть — поединок смоделированный противниками на компьютере. Разборка же у «Полярника» — драка в реале, вживую. Прознает про то отец, парубка мне в очередной раз не видать. А откажешься, зачислят в трусы. Что оставалось делать? С показной самоуверенностью разрезал ногтем листок записки надвое и заявил:

— Батый и ты знаете, мне все одно, где и как побеждать.

Ни дуэли в виртуале, ни разборки у «Полярника» меж мной и Батыем не было, но столкновение давно назревало. Началось с того, что в подтягивании на перекладине я оказался впереди. Не на уроке физкультуры — здесь Батый легко, с ухмылочкой выполнял норму и не более — а как-то на самопальном школьном соревновании после уроков. Участвовали и ученики старших классов. Я уступил только двум двенадцатиклассникам, Батый же, как ни старался, как ни пыжился — без ухмылочки — остался в хвосте. Это ему, классному авторитету, не понравилось. Сегодня Ленка Жёлудь номер отколола, а Батый за ней, все знали, приударял, с ней первой полетел в парубке на стену. После возил в школу осень и зиму. С весны прекратил, но не приревновать ни в его правилах. Да и не хотел упустить возможности лишний раз показать, что не Покрышкин, а он Батый достоин признания лидерства в классе.

Славился Батый своими победами как раз в разборках у «Полярника» — на его счёту их было за три десятка. На моём — восемь только поединков, три последних стали причиной переноса отцом покупки вертолёта. Сегодня мне оставалось уповать на то, что Батый не успеет — я уложу его сразу — оставить на мне синяков от перстней-печаток. Но верняком всё же было лечь на первой минуте самому, пропустив удар под дых, и пролежать в нокауте, чтобы не возобновлять драку. Проиграть классному авторитету, такому «бегемоту» — оно не зазорно. Но уж когда заполучу вертушку, найду повод затребовать реванша. Я даже на хитрость, чтобы не заподозрили меня в уловке, пошёл: подобрал с пола записку, две её половинки склеил с обратной стороны скотчем, под своим «Согласен» вписал «Дерусь без секунданта», и вручил Запрудному. Теперь по правилам в случае моей победы Стас, как секундант поверженного противника, мог схлопотать моим джебом в челюсть. Но желал я другого: во-первых, этим продемонстрировал свою уверенность в успехе; во-вторых, уменьшалась опасность придания драке огласки, потому как по правилам только секундант в случае тяжёлого исхода мог остановить поединок и вызвать неотложку. Медсестрой в одной из «карет» работала моя мама.

Отказавшись от бинокля, я попросил Стаса задержаться на секунду.

— Плохиш! Ты знаешь, из-за разборок вживую у меня уже не раз срывалась покупка парубка, поэтому, чтобы синяков на морде не осталось, я предлагаю драться без рук — одними ногами со связанными за спиной руками. И бить только ниже шеи.

Предложение такое явно мне обеспечивало преимущества. Все знали, насколько силен я как раз в приёмах ногами, тогда как у Батыя коронкой были мощные хуки в ближнем бою с последующим захватом руками головы противника и ударом лбом тому по уху.

Изумлённый, Стас попросил уточнить:

— Я не съехал с горки? Правильно тебя понял, Покрышкин? Драться со связанными руками, одними ногами, и по лицу не бить?

Я утвердительно кивнул.

Стас выплюнул в писсуар ириску и бросился догонять Салавата. Был он, сколько помнил этого толстяка, по натуре добродушным малым. Наши родители хутора свои построили по соседству, но не знавались особо, мы же дружили, пока в классе не появился второгодник Батый. Среди сверстников слыл Запрудный пацаном смекалистым, но был неповоротлив, толст, постоянно что-то ел (если не жевал ириску), в драке — неспособным одолеть противника слабее себя. За все эти качества вкупе его и прозвали Плохишом.

* * *

Я вернулся к окну. Две неразлучные подружки Изабелла и Дама пололи в стороне от одноклассниц, на другом конце грядок. Изабелла за что-то отчитывала Даму, утирая той платком слёзы. Если бы не так близко под окнами школы присели, видел бы их трусики. Изабелла, почувствовав, что подсматривают, подняла взгляд. Не знаю, успел ли я отскочить, спрятаться за стену. В замешательстве по новой помочился в писсуар, ещё раз промыл от пластилина пальцы и вытер тряпицей насухо.

Направился было на выход из туалета, но навстречу из коридора объявились Батый с Плохишом.

— Батый принимает твой ультиматум. Но с поправочкой, — остановил меня староста.

— Это не ультиматум, а предложение, — уточнил я. — И какая же поправочка?

— Благородная дуэль.

Неужели Батый струсил драться вживую, поразился я. «Благородная дуэль» — виртуальный поединок на шпагах; дуэлянты по классике сходились облачёнными в «имитативный костюм» — мушкетёрский, — сидя у себя по домам за компьютером.

— Дуэль не на шпагах, — выдержав паузу, продолжил Плохиш, — а на условиях твоего уль-ти-ма-ту-ма. Ногами будете фехтовать. Руки связаны за спиной. В лицо, шею и грудь не колоть. Последнее условие, Покрышкин, справедливое: будь у Батыя ноги сложенными пропорционально рукам, были бы одной длины с твоими костылями. Так что, колоть только в живот и ниже.

Говорил Плохиш, взор сосредоточив на чём-то поверх меня. Со сцепленными на заду руками он раз за разом поднимал своё грузное тело на носки и опускал на пятки, отчего живот его сотрясало, а сам он рисковал завалиться спиной в писсуар. По случаю неординарности события и значимости своего в нём участия ириску не жевал, хотя, как позже выяснилось, во рту держал.

Обрадованный такому повороту дела, я тут же согласился, на что Батый не преминул позлорадствовать: вытащил из пачки сигарету, прилепил её к губе и процедил сквозь зубы:

— Сдрейфил драться у «Полярника». Я бы мог от тебя потребовать такого расклада: ноги связаны, дерёмся на одних кулаках, пусть даже в лицо не метя. А руки мои, как подметил Стас, одной длины с твоими костылями. Но не предлагаю. И знаешь, почему? У тебя, с твоими приёмчиками при любом раскладе больше шансов меня сделать. Признаю. А связанным по рукам проиграть тебе мне будет не зазорно. Колоть, извини, буду в пах — выше не дотянусь.

Батый говорил и похлопывал Плохиша по плечу. Тот, все ещё вставившийся глазами в потолок, продолжавший вставать на носки и бить пятками по полу, предусмотрительно прекратил это дело. Обернувшись сплюнул ириску в писсуар, включил сотофон и назвал номер. Ответили ему не сразу, только дожевав, проглотив и отрыгнув:

— Ы-эй! Что надо? Пожрать не дашь спокойно?

Я узнал голос Истребителя — двеннадцатиклассника и коммандера моделаторов, организовывавших виртуальные разборки, поединки мушкетёров. Жил он раньше в Быково, но с лета родители отстроили хутор ближе к моему Отрадному. Прозвище Истребитель он получил за победы в частых, поговаривали, разборках у «Полярника». Надо отметить, «Полярник» — название бывших клубов отдыха молодёжи в трёх посёлках Отрадное, Мирный и Быково. В былые времена на их задворках проводились драки после танцев, позже строения были отданы под склады поселковым сельпо. Прослышав о том, что в его новой школе — Отрадновской — учится ещё один Истребитель, вызвался разрешить ситуацию по-пацански. Я в запале предложил разборку у «Полярника» — думал вживую проучить нахала. Тогда-то и испытал горечь первого поражения, которого никак не ожидал: был соперник намного ниже ростом, с виду хлипковат телом, но, как оказалось на поверку, жилист и невероятно юрок — скрутил болевым приёмом самбиста, я стойку каратиста не успел принять. И мне дали другое прозвище — «Покрышкин». Полагал, по аналогии Истребитель — Покрышкин (герой-лётчик ВОВ), но, оказалось, придумали прозвище одноклассницы, и совсем из других соображений. Я не уточнял из каких — сам догадался. Как и уроки изобразительного искусства с четвёртого класса, физкультуру в бассейне я после пары уроков в восьмом сачковал. Выходил из воды, мальчишки, подсучиваемые Батыем и Плохишом, кричали: «Девчонки, смотрите, какие у истребка нашего плавки клёвые! Эй, не жмут?!»

— Извини за назойливость, уважаемый коммандер. Приятного тебе аппетита. Плохиш на связи.

— Ультиматум Покрышкина, — Истребитель от чего-то откусил и говорил зычно хрумкая, — принят решением десяти голосов против одного… Моего. Включили в репертуар этой ночи. Посмеёмся. — С полминуты хрумкал и закончил: — Всё.

Стас выключил сотофон с облегчением: Истребитель имел обыкновение абонента вызывать на «благородную дуэль», в которых неизменно побеждал, причём, выставляя противника в смешном свете: например, шпагой, прежде чем заколоть, обрезал перевязь под плащом, срезал перья на шляпе, кружева на отворотах голенищ мушкетёрских сапог или пряжки с бантами на носках.

Бросил в рот ириску и заспешил:

— Пошли, Батый. До конца перерыва осталось двадцать минут, а нам пообедать успеть надо. Зверюшек соберём после. Тигра твоего подправлю. Извини, скульптор из тебя никакой: твоими «булками» не животину лепить, червяков только катать.

Хизатуллин отлепил от губы сигарету, заложил её за наушник и двинулся вразвалку на выход. А мне ничего не оставалось, как время до урока провести в туалете. Хотелось есть, но в буфет не пошёл. Избегал встречи с Истребителем: моя идея драться только на ногах и не бить в лицо, так ловко выданная Запрудным за мой ультиматум, теперь мне казалась если не смешной, то дурно попахивающей. Батыю свою короткую ногу под большим животом не поднять — так, чтобы скрестилась с моим «костылём», длинным. Метить будет в пах, а это самое слабое у меня место.

В карманах джинсов нашёл жвачку, обёртку с пластинки снял да и выбросил всё в унитаз — нефиг аппетит разжигать.

Отёр со штанин грязь, набрызганную Катькой, когда утром в школьный автобус садились. Тряпицу промыл под краном и, выкрутив, сложив конвертиком, сунул в карман жилетки. Подошёл к окну. Грядки пустовали.

Что, думал, расскажу о бегемоте. Где водится? В Африке. Чем питается? Водорослями, должно быть. Есть клыки, но не хищник, клыки — тупые. Такими, возможно, рыбёшку какую с водорослями перемалывает. Не охотник, точно. Ну, размножается, ясно чем — не икрой. В пруд загнал… бегемот в морской или пресной воде водится? «Морская корова»… так ещё называют бегемота, значит, водится в море… в устье рек впадающих в море, вот. А хитро я с прудом придумал: под водой у моего «любимца» не только ног, гениталий не будет видно. О! Вспомнил, ступни у бегемота слоновьи — с ногтями толстенными. Что ещё рассказать? Вот медведь — он лапу сосёт, а бегемот… ногти грызёт. Негусто, но по ходу ещё что вспомню… или придумаю. Или вот, Батыя спрошу, кто у него тигр — самец или самка, он, конечно, ответит, что мужского полу, тут я и отхохмарю. Письку своему «любимцу» он, наверняка, не приделал, вот я и уточню. Не окажется на месте письки, обзову тигра донжуаном в прошлом, потерявшим в брачных играх своё достоинство. А то — «Где водятся, чем питаются, как размножаются». Зоологичка улыбнётся. Я у неё зубы ещё не видел — такие же, наверное, лошадиные, как и лицо.

Далась мне эта Мэрилин недоделанная, возмутился я на себя, но, рисуя пальцем на стекле рожицы, до звонка думал об этой, — чего уж там, и на лицо, — красивой женщине. В школе, где учителя одни мужчины кроме неё и завуча, даже малышня «теряла голову»: на переменках, неуклюже показывая, что и им туда же надо, гурьбой провожала по коридору до двери учительской.

Ей неполных двадцать один год, общеобразовательную школу закончила за семь лет, пединститут за три года, но не это в ней восхитило, когда завуч представляла классу. Девчонок — великолепная юбка из красного мохера, в тяжёлую складку, длиной по щиколотки. И сегодня на ней эта юбка. Мальчишек — фигура. Прозвали Мэрилин Монро. Дали ей это прозвище знаменитой киноактрисы и все влюбились. Я в зооклассе садился в середине среднего ряда, она на «камчатку» от кафедры по ступенькам подымалась, не пялился на её ноги. Боялся, вызовет к доске, а тогда ведь вставать из-за парты надо, и идти к той доске — по проходу между рядами, навстречу взорам, отнюдь не в твои глаза уставленным. На каждом уроке возбуждался. Пацаны, курили на переменке, этим бахвалились, я же помалкивал, пока не заполучил Батыеву подколку:

— Часом не болен, Покрышкин? На зоологии у всех полная активация. Встают, как штыки. А что ж у тебя?

Плохиш смеялся:

— Да нормально у него всё. Брюки широкие и френч в день зоологии, почему, думаете, надевает? Может быть, у него болезнь Пейрони, потому стесняется.

Я бы потребовал сатисфакции, но не сделал этого. Вызов на разборку у «Полярника» отпадал по известной причине, а вызов на «благородную дуэль» по правилам требовалось обосновать, предъявить аргументы в пользу своей правоты. Я рассудительно предугадал действия по этому поводу Хизатуллина и Запрудного: потребовали бы на зоологии продемонстрировать открыто насколько я прав. К тому же я не знал что за недуг такой — болезнь Пейрони.

Каждый раз урок зоологии ожидал с предчувствием, если не беды, то позора на мою голову. Я паниковал, когда Мэрилин Монро с «камчатки» возвращалась к кафедре и, случалось, присаживалась на пустующее место моей парты. Ох, тогда… Под боком облако тёплого мохера — от чего всего жгло и в холод бросало. Если бы в эту минуту вызвала к доске, не пошёл бы, даже не встал бы с места ответить. Парубком не подняли бы. В этот урок, вошла в мастерскую, я от станка только привстал, бросив взгляды по сторонам. Ругал себя: на радостях дома за завтраком забыл, что сегодня зоология, собираясь в школу, надел не брюки с френчем, а джинсы с жилеткой.

Со звонком на урок я подивился тому, что из пацанов никто не прибежал в туалет покурить.

* * *

В мастерскую я пришёл первым. В дверях налетел на Батыя, обращавшегося к кафедре:

— Маргарита Астафьевна, схожу, приведу. Запоздают, составляй потом протоколы на всех.

Уставился в меня и ждал, когда я ему проход уступлю.

Такая инициатива, исходившая от классного авторитета, была невиданной: опуститься до того, чтобы выполнять прямые обязанности дежурного — пойти собирать учеников на урок! Я рот от удивления открыл, и проход уступил попятясь назад. Мэрилин Монро из кафедры выглянула, тоже изумилась.

Смущённый, через мастерскую к своему станку я пошёл напрямик, ногами на пути сдвигая табуреты. Инцидент в дверях — ладно, свидетелем был бы один Плохиш, но видела и зоологичка. Она, оторопев, взгляд перевела в сторону Запрудного у стеллажа. Плохиш, склонившись над нижней полкой, что-то там, сопя и чавкая ириской, поправлял. У меня идея возникла: пока не пришли в мастерскую ученики, повернуть к стеллажу и дать пендаля по толстому заду. Но ведь заверещит, как баба, учительницу из кафедры подымит, и та возьмёт и вызовет к доске рассказать о бегемоте. Обломился.

Плохиш зашёл за стеллаж и там с чем-то возился, на меня внимания не обратил.

Я не садился, стоял у станка и старался разглядеть всё, что расставлено на полках. На средней — кит, кашалот, баран, оба скунса, лев, хомячок одного размера с кашалотом. На нижней — олень, корова, черепаха, орангутанг, ёжик и всё какая-то мелочь — белки-черепашки. Животных на верхней полке мне не было видно. Моё предположение, что поместят медведей на нижней полке, не оправдалось. Но, подумал, так даже и лучше: на верхней полке топтыжек целых три — отвлекут внимание от поделки под тряпицей… с вороной Марго и моим бегемотом.

Прошло несколько минут, ни ученики, ни Батый не появлялись.

Я следил за сменой цифр электронных часов на доскплее. Эту плазовую доску — с экраном во всю стену позади станков — в скульптурной мастерской установили в рождественские каникулы. Подарили её ученикам острова Новая Земля ученики Курильских островов. Теперь, сидя за станками, оборудованными графическими станциями, новоземельцы чиркали по планшету электронным карандашом, и всё, ими нарисованное, интерактивно отображалось в «окнах» на экране. В последней четверти уроков скульптуры в девятом классе не было, но проводились в мастерской уроки пения, потому как в музыкальном классе орган ремонтировали. В первый же урок учитель музыки, понятное дело, спрятался со своим баяном в кафедре, и мы дружно опробовали новшество. Как зафиксировал архив-менеджер доскплея (о нём тогда ничего не знали), по показаниям которого нас наказали нехилыми штрафами, слово из трёх букв было написано одиннадцатью учениками, а это число большее, чем мальчишек в классе.

Плохиш оставался у стеллажа, стоял, загораживая собой среднюю и нижнюю полки, сосал ириску, смотрел на меня и ухмылялся.

Гад! Что как, зародилось у меня подозрение, бегемота моего обнаружил, ведь, наверняка, поинтересовался, что там тряпицей укрыто? Взял да и переложил на полку ниже. Бегемота, конечно, не тронул — поостерегся, потому, как не знает чей, кто вылепил:из мастерской, слепив на скорую руку своего орангутанга, ушёл первым. Хорошо, если спрятал поделку юродивой за хомячком, размером ничуть не меньше вороны с бегемотом. Видел, грызуна Доцент сваял, у Глашки-головастой за коробку с булавками выменял её брикет пластилина. Решил подойти к стеллажу удостовериться, но тут отворилась входная дверь и в мастерскую заглянули Ленка Жёлудь и кто-то из пацанов — не узнал кто, снизу под её коленями выглядывал, с патлами на лице. Разом приложили пальцы к губам, — показывали Плохишу, молчи мол. Пришлось сесть за станок. Стасу показал кулак.

Первыми в мастерскую вошли Ленка и Глашка-головастая, за ними Изабелла. За руку она втащила за собой Даму. Шли к стеллажу все тихо, на цыпочках. Учительница в кафедре не слышала, наверное, в телевизоре ведущая программы рассказывала под джазовые опусы, и вообще внутри огромной «дубовой тумбы» — как в танке. А не видела потому, наверное, что сразу отключила в мониторе «окно» с видом на помещение мастерской, иначе не выглядывала бы раз от разу. Кстати, отец рассказывал, кафедра та не обычная «профессорская» что в аудиториях вузов, а настоящая трибуна для докладчиков на собраниях, ораторов по случаю торжеств. Завезли те трибуны на остров когда-то впрок — для новоземельных клубов. Хранили в спортзале отрадновского «Полярника», а когда клубы позакрывали, трибуны отдали, как и клубы, на баланс поселковым сельпо. Мэр Отрадного господин Вандевельде нашёл тем трибунам применение: роздал по школам на замену столам учительским. Учителя, те, по давнему уже обычаю — для них табу — за свои столы в классах не садились. Не рисковали, кнопок-невидимок в седушке стула опасаясь. «Танками» же просто осчастливлены были. Прятались. Примечательны трибуны ещё и тем, что имели входную дверцу с системой идентификации личности: отпереть и войти мог не всякий; забраться верхом — тоже, препятствовало силовое поле. Спросил отца, к чему такая защита. Объяснил: желающих выступить с трибуны было столько, что перед каждым собранием — в клубах — проводилась кампания по избранию оратора, на личность которого и оформлялся допуск. Сейчас учителя в трибуне — в «танке» — хранили классные журналы, методички, оставляли на проверку компьютеру контрольные, в персональных отсеках под кафедральной полкой с графином воды и стаканом держали личные вещи. Маргарита Астафьевна, например, оставляла вязание, в «танке» другого класса её ожидало другое. Ну и, разумеется, смотрели, как и она, телепередачи. Футбол в обязательном порядке, потому как учителя в поселковых школах в основном мужчины — бывшие строители, потерявшие работу в кризис. Тумба высокая, если не сказать высоченная, войти в неё — подняться по приступкам метрового подиума прежде надо. И внутри имеются приступки лесенкой, по которым, чтобы изложить тему урока — стоя за полкой с графином и стаканом перед балюстрадой точёных из морёного дуба колонок — учителю взойти требовалось, ещё на метра полтора. Ну, а не слушали ученики урок, а то и обстрелять «жмутками» из трубочек норовили, забирал с полки графин со стаканом, сбегал вниз по лесенке, садился в кресло, включал силовое поле, врубал мегафон и продолжал излагать урок. Вот такие у нас в школах Отрадного, Мирного и Быково были учительские кафедры.

Конезубая, подслеповатая, ещё и глуховатая, злорадно подумал я о зоологичке выглянувшей из «танка», и принялся вяло хлопать входившим в мастерскую. И прекратил «овацию» с предчувствием неладного: девчонки не повернули по своим рядам на места за станками, а миновав стороной кафедру подошли к стеллажу. Плохиш их встретил, присев в глубоком реверансе, с руками указующими на полки и подобострастной миной на лице. Ириску не жевал.

Ленка и Глашка прыснули со смеху. Направляясь по местам «постреливали» глазами на меня, шептались. Дама у стеллажа покраснела, и пока Изабелла тащила её к станку, руки держала у пылающего лица, подхватив с плеча ко рту косу. Морковка варёная, позлорадствовал я и ещё больше забеспокоился, да что там такова, в чём сыр бор. На меня взгляда не подняла. Она — голландка с синими глазами и необыкновенно рыжими волосами, заплетёнными в косу толстую и пушистую. Маме моей очень нравилась. Высокая, тонкокостная, но с виду не хрупкая, наоборот, как говорят, «всё на месте» — уже сложившаяся девушка. Вот только брови и ресницы были белёсыми, даже не рыжими, чего стеснялась, а с недавних пор применяла косметику: брови и ресницы подводила тушью, «рыжинки» на щёках сводила тоновым кремом. А сегодня, я приметил, и губы помадой подвела. Умело, но излишне броско: ярко-красной — к рыжим волосам не шла. Её отец господин Вандевельде — мэр Отрадного и директор школы по совместительству. С моим отцом крепко дружили, меня и Даму с младенчества прочили в жениха и невесту. Она бегала за мной, тогда как я никаких особенных чувств к ней не питал. Когда пригласил Ленку первой полететь со мной в парубке, вспыхнула лицом и выскочила из класса. За это, видимо, и отчитывала её на грядках Изабелла. В мастерскую заплаканную, без туши на ресницах и без помады на губах привела. Усаживаясь на табурет, Дама достала заткнутый в рукав свитера носовой платок. Юбка у неё ниже колена, кашемировая. Она, Изабелла да Марго одни в классе не связали короткие из мохера, а им, ещё Ленке да Глашке-головастой, только ноги и демонстрировать.

Оставив Даму, Изабелла шла ко мне. Половицы поскрипывали под её немалым весом. Как и Салават Хизатуллин, Изабелла Баба старше всех в классе на два года. Дочь беглых от революции на родине эфиопов, она отличалась рельефными, прямо как у мужчины-атлета, мышцами рук и ног, и была одного роста со мной. Занималась бодибилдингом, причём в секции с парнями старших классов.

Пнув ногой по невинному предмету оборудования мастерской — скульптурному станку, эфиопка проговорила, обдавая горячим с запахом чеснока дыханием:

— Покрышкин, ты негодяй! За Даму, за её слезы, я тебя сделаю! Вживую.

Угрозу эту осуществить с любым в классе ей — раз плюнуть. Со мной разве что, да с Батыем потягалась бы. На родине занималась боксом, побила на ринге сына диктатора, почему и пришлось родителям бежать из страны. Последние два года была чемпионом Малой Земли и Ненецкого национального округа на материке. Плохиш тёмные очки месяц среди зимы носил. По глазу ему она съездила здесь в скульптурной мастерской. Запрудный ползал по полу в поисках якобы оброненного им электронного карандаша, встал с колен у станка эфиопки с утверждением, обращённым к Батыю: «Я выиграл: цвета кофе — в тон кожи». И получил в глаз.

Ничего себе! Да что же там такое, возмутился я про себя. К стеллажу, узнать, наконец, что за дела. Встал, но Изабелла толкнула меня в грудь, да так, что на табурет плюхнулся, чуть на пол не опрокинулся спиной, станок позади не дал.

— Да какого черта?! — вспылил я, теперь уже в голос.

Встал рывком, но и вторую мою попытку пойти к стеллажу пресекли: Изабелла удержала за грудки. Два, не скажешь что девичьи, кулака с жатыми в них полами моей джинсовой жилетки подпёрли мне подбородок. Белки глаз на тёмном лице в гневе горят, толстые губы раздвинулись, обнажили крупные белые зубы в оскале заключённые в кроваво-красные дёсны. Врежет, ожидал я, и в попытке предупредить удар, схватил эфиопку за запястья.

— Франц, немедленно отпусти Изабеллу! — прокричала Маргарита Астафьевна. Она выглянула из «танка» — заметила учеников, а услышала угрозу эфиопки, поднялась по ступенькам выше. В замешательстве стояла видной по грудь над балюстрадой между графином и стаканом, с вязанием под подбородком.

Тогда я, желая показать, что мои действия были непроизвольными, и нет у меня намерений сопротивляться девчонке, отпустил её запястья и развёл свои руки широко в стороны. Дурачась, помахивал ими как крылышками. Того, что сделает Изабелла, даже вообразить себе не мог. Эфиопка притянула меня к себе и… впилась в мои губы крепким поцелуем.

Растерялся я так, что по-прежнему помахивал руками, а в попытке сесть, повис в мёртвой хватке.

«Уу-ууу!» — разнеслось по мастерской.

В стычке с Изабеллой я не заметил, когда вошли и сгрудились у двери остальные одноклассники.

— Раз… два… три… четыре… пять… шесть, — отсчитывали с мест Ленка и Глашка-головастая.

— Изабелла, девочка, да что ж ты делаешь? — негромко, чуть-ли не шёпотом вопрошала Маргарита Астафьевна.

Прежде чем оторвать свои губы от моих, эта девочка усадила меня на табурет, пнув коленом под живот. От умопомрачительной боли в паху, «порхать» я прекратил, но рук не опустил.

— Чтоб помнил. Я тебя предупредила, — процедила Изабелла сквозь зубы и сделала напоследок зычный выдох мне в нос. Потом, удерживая мою голову за косичку, достала из кармана юбки большой клетчатый носовой платок и размазала им мне по лицу слезы и сопли. Я эту заботу принял покорно, с по-прежнему разведёнными в стороны руками: боялся, что от боли закричу и ухвачу тот член моего тела, что в бассейне с трудом умещался в «клёвых плавках».

Заложив платок мне за ворот косоворотки, Изабелла ушла на место позади станка Дамы. Я, чтобы не лились слезы, крепко зажмурил глаза. Поднялся с табурета, помнится, рук так и не опустив. Только согнул в локтях, и, как птица подраненная, стоял — ни туда, ни сюда. Не знаю, что бы я с этой дылдой сделал — к черту наказание, штраф, фиг с ним с парубком, — если бы платок, эфиопкой носимый сморкаться в частую у неё простуду, оказался нечистым. И не «пожар» в паху. Поцелуй тебе не забуду, пригрозил сквозь зубы, вытащил платок из-за ворота и сунул под столешницу станка к «армейкам». Осторожненько, превозмогая боль, сел.

В дверях — здесь собрался уже весь класс — смеялись и шушукались.
Сквозь землю хотелось провалиться: так надо мной ещё не потешались. Лицо горело, косичка, чувствовал, вот-вот расплетётся, а на губах ощутил привкус сладкого и горьковатого. Ещё и солоноватого. Прокусила губу.

— Утри лицо. — Дама протягивала мне платок.

Я не взял, торопливо утёрся рукавом косоворотки. Дама вспыхнула и метнулась на место.

— Сладка… помада? — услышал я Батыя.

На рукаве оставались красные и черные пятна: платок Изабеллы оказался вымазанным в тушь и помаду Дамы.

Я выхватил из жилетки тряпицу и торопливо растёр пятна в одно большое рыжее. Класс заулюлюкал.

— Изабелла! Франц! Дети! — Не могла найтись, что дальше предпринять Маргарита Астафьевна. Опустив от подбородка на грудь вязание, она поднялась выше на последнюю ступеньку. Казалось, готова была ступить на полку перед балюстрадой, стать между графином и стаканом и спрыгнуть на пол — броситься разнимать нас. — Франц, сядь! — потребовала решительно. — Изабелла, я так полагаю, ты Франца не целовала, а укусила… За это тоже штраф.

** *

Здесь необходимо сделать отступление — разъяснить картину, для чего окунёмся в историю событий восьмилетней давности. Но сначала о местах Новой Земли, где я жил и происходили события моих воспоминаний.

Началось всё с того, что к стене Колизея, неподалёку от Быково, прибился японский транспорт, команда в сильнейший шторм перебралась на подводную лодку. Груз судна — «PO TU»: компьютерные игровые комплексы «виртуальных снов». Япония, страна богатая, официально подарила транспорт с грузом жителям поселков Быково, Отрадное и Мирный. Атомоход мэры продали, а сбыть и компьютеры посчитали неловким, потому роздали «игрушки» по семьям.

Сны на «PO TU» можно было заказывать с каким-либо определённым сценарием, сон в локальной сети смотреть коллективно, целым классом, к примеру. Сценарий писался на конкурсном условии анонимности — потому сюжетная линия всем в «общаке» (обиходное название кооперативного сна) было сюрпризом. Увлеклись очень, во всяком случае, директора и завучи школ жили спокойно, потому, как проказничать ученики на уроках и переменках перестали. Повально — на уроках и переменках — сценарии строчили.

Все бы хорошо, но в стране разразился экономический кризис, отчего возведение «Ограды» вкруг по берегам Новой земли заморозили. Строители не могли сидеть без дела. Ловом рыбы, охотой, сбором грибов и ягод тогда ещё занимались на досуге — в охотку, а выращивать помидоры и огурцы и не помышляли. Короче, после как учительниц в школах, продавщиц в сельпо, воспитательниц в детских садиках, официанток в ресторанах заменили мужчинами, и всем мест не хватило, «Ограда» мало-помалу начала приобретать схожесть с древним стадионом «Колизей», что в Риме. Хуторяне обзаводились «мисками». Глядя на них, и мэры принялись накрывать посёлки куполами. «Рулил» и заправлял всем господин Вандевельде.

Вынимать ПпТ-генераторы из сот оказалось делом не таким уж и простым, не всякий из былых монтажников брался. Ночью вдоль стены на вертолёте летать — не то что днём. Да и в копеечку обходилось: керосин заправиться купи, муляжи ПпТ-генераторов взамен снятому оборудованию сделай. Словом, мэрам, устроившим негласное соревнование по накрытию своих поселков куполами, деньги требовались. Вырученные за японский атомоход использовать было нельзя, так как лежали средства в банке на целевом вкладе «на пропитание, и только». Идея, как заполучить бабки, пришла мэру господину Вандевельде: он придумал нарушения из «Правил и распорядка школьной жизни» наяву осовременить похождениями «по ту», то бишь — если и нарушать ныне учениками правила и распорядок, то… в виртуальных снах. А за нарушения этих же правил и распорядка вне виртуала, то есть вживую — штраф в казну мэрий. Причём, дело понятное, налом: бывшему монтажнику, ныне расхитителю госсобственности, запустившему винты вертолёта подняться стену покоцать, предписание на уплату штрафа в кабину не сунешь.

Скоро сходкой общественности трёх посёлков драки в реале запретили. Так же были запрещены и наказывались штрафами списывание домашних заданий, опоздание на уроки, непослушание учителям, и т.д. и т.п.

Протокол о нарушении составлялся на месте «классным авторитетом» (в классе) или «комиссаром-наблюдателем» — тем же моделатором (на переменках, в буфете, на дискотеках). Комиссию из одиннадцати комиссаров-наблюдателей, завуча, директора школы возглавлял мэр. Комиссары назначали размер штрафа соответственно таксе, завучем увеличивался вдвое, директором — втрое, мэром — возводился в четвёртую степень с приставочкой на конце цифири нуля.

Также были запрещены вживую неблаговидные проступки взрослых, как-то: сбор недозревших ягод и червивых грибов, отлов рыбы незарегистрированными мэрией неводами, отстрел ласточек (гадивших на зеркала солнечных батарей и кулера ПпТ-генераторов), злоупотребление спиртными напитками, непристойное поведение в семье, физическое наказание детей, мат в общественных местах. Теперь родитель мог только создать виртуальную сцену наказания (заказывал сыну: не всякому родителю «PO TU» по зубам), чтобы вечерком у телевизора за стаканом хорошего огуречного сока просмотреть, как ходит виртуальный ремешок по виртуальным же мягким местам чада. С тяжким привыканием папашами к новшеству — огуречный сок, как выяснялось, провоцировал рвение к воспитанию отпрыска вживую — денег в казне посёлков прибавлялось и прибавлялось.

А скоро господин Вандевельде организовал чемпионат «боев без правил». Поединки в потутошних имитативных костюмах получили в школьной среде более точное название — «разборка», потому как дрались с применением летального оружия. В моей, например, последней разборке мы с противником мерились удачей в закладке фугасов. Побоища типа братва на братву пресекались, как провоцирующие коллективистскую рознь — тогда, когда в «трудную годину экономического спада и препирательств преемника Президента с Думой требовалось сплочение всего народа».

Пожелавшим участвовать в чемпионате, нужна была сущая малость: купить лицензию и вносить взносы небольшие. Но, в зависимости от местоположения в рейтинге участников и по результатам чемпионата набегали проценты, и немалые — для неудачников. Непосредственно участвовать в разборках могли только те, кто обладал комплексом виртуальных снов «PO TU». Созерцать же поединки в виртуале, быть болельщиком могли все желающие, имевшие персональный «HP» с имитативным костюмом и возможностью подключения к локальной сети «PO TU». Сидели на зрительских трибунах — болели. В реале, как и дуэлянты, — спали. «Входной билет» по цене был равен штрафу по таксе «за списывание вживую домашнего задания». Когда же появился ещё один жанр «по ту» — «групповуха» (технически схожий с жанром «общак»), казна мэрий пополнялась на зависть местному коммерческому банку. «Групповуха» имела свою специфику — непосредственно участвовали в действе только двое спящих. В пресечение участия втроём или несколькими парами моделаторы установили защиту, которую, конечно же, хакеры взламывали. Но завучам и директорам школ шалости такие — манна небесная: уединения парочек по углам школы прекратились. Ученикам, у кого увлечением оставалась учёба, разрешалось за «входной билет» посещать «групповуху» инкогнито. Поначалу было перевоплощались в образ там какой божьей коровки, жучка, паучка, бабочки, например, и присутствовали — для собственного, так сказать, расширения познаний в том, в чём парочка упражнялась. Случалось, парочка замечала «шпиёна» — прихлопывали. Потому, прикидывались чаще уже неодушевлёнными предметами — бутылкой газировки, наушниками, плеером, веслом, прочим ширпотребом. Уловку раскусили — вёсла, наушники, плеера выкидывали за борт лодки или вертушки. В общем, парочки выкручивались пока дело не дошло до перхоти: попробуй, определи, которая из перхотинок не твоя и не партнёра, а «ботаник» в ней таится, соглядатай.

И все же основной прибыток казне давали налоги… с доходов контрабанды.
Групповухи, разборки! Не заснять и не толкнуть такое «кино»! Зачем старшеклассники так жаждали заполучить парубка? Девчонок катать, за стеной Колизея резвиться над океаном? Не только. Чтобы переправлять воздушным путём в курортные города Новой Земли «кино» на дисках ПЗУ-ГГФ. В курортный сезон сыновья и дочери посельчан зарабатывали на этом больше своих родителей. Господин Вандевельде, мудрый мэр и директор школы, контрабандистов родителям не выдал, вылазки в курортные города привёл к чёткой системе. Каждый коммерческий вылет инструктировал, самолично проводил техосмотр вертолётов. В дальние районы приходилось лететь через стену — так ближе; потому-то необходим был мощный вертолёт, а не ученическая «стрекозка». Мэр обложил контрабандистов мздой в местный бюджет, и, знай, расширял на пришкольных вертолётных площадках число посадочных мест. Феномен выдачи детьми родителям «заработной платы» объяснял тем, что банк — японский, добросовестный, навклад «на пропитание, и только» проценты вкладчикам начисляет немалые и справно.

А теперь, конкретно, о разборке у «Полярника».

Скоро выяснение отношений виртуально для неудачников стало не таким интересным, как поначалу. Разборки они называли пошлыми, а «благородные дуэли» — для детишек. Неудачников, как водится, большинство. Среди учеников они, как правило, не «перхоть» какая, а мальчишки видные, сильные. В стычках за углом школы после уроков — победители как правило. Как же, футболисты, бейсболисты да регбисты. Таким не пристало соглашаться с поражением во сне. И драки наяву — вживую — возобновились, и случались теперь чаще прежнего. В казну мэрий прибывало с хорошим темпом. Господин Вандевельде постановил следить за тем, чтобы приводы в милицию оформлялись протоколами на штраф по таксе — сорок злотых за факт драки вживую, и по злотому за синяк и ссадину. Но скоро под давлением японской общественности разборки у «Полярника» милиция вынуждена была пресекать. И дело здесь отнюдь не в альтруизме японцев, просто на их рынки «видео» начало проникать наше «кино». А составило оно конкуренцию даже роликам с участием известных и знаменитых гетер. В нашем «кино» миловались парочки, украшенные юшками под носами: девчонки тоже не редко дрались, тоже вживую, будут они на дискотеке дожидаться ночного сна. Ну, а когда критично для рейтинга снизились просмотры соревнований по борьбе сумо, чуть скандал не возник. Хитрые сумоисты нашлись: на входе в соревновательный зал тебе входной билет обменивают на диск ПЗУ-ГГФ. Одним словом, чтобы не пускаться во все тяжкие от феномена общественно-социальной жизни Отрадного, Мирного и Быково, заострю только внимание на том, что с того времени штрафы за нарушения — и учеников и родителей — мэры увеличивали во сто крат. Разорительные, они били по карману. Особенно весной: когда фермы продукции ещё не дают; рыба — нереститься; охотиться — не хочется (грязь, топко); ягод и грибов — нет. Поэтому-то разборки у «Полярника» стали редкими и проводились тайно.

Вот вкратце об образе жизни моей и моих сверстников на Новой Земле. В нашу взрослую жизнь увлечение виртуальными снами привнесло свои плоды: многие из старших наших братьев и сестёр — они ещё успели до Хрона — стали знаменитыми и видными военными, бизнесменами, спортсменами, деятелями культуры, искусства и литературы. Некоторые приобрели зависимость: остались закоренелыми почитателями похождений «по ту».

* * *

Теперь вернёмся в скульптурную мастерскую, где я сижу на табурете и морщусь от боли в паху.

Напомнив Изабелле, что не только за поцелуи, но и за покусы установлен штраф, зоологичка обернулась к классному авторитету. Она ещё не знала, насколько богаты отрадновские эфиопы: им что поцеловала, что укусила — штраф заплатить, хоть какой без разницы. Но Батый, шептавшийся с Плохишом у стеллажа, никак не отреагировал: он к этому времени норму в два протокола уже выполнил, «мараться» третьим не желал. На такую халтуру классных авторитетов мэр и директор школы господин Вандевельде закрывал глаза — чтобы не обдирать до нитки своих избирателей. Потери в злотых компенсировал, создав обширную сеть «науськивателей» из учеников других школ — из числа потенциальных кандидатов в классные авторитеты. Мэры мешками тягали ему наличку.

— Все по местам и начнём урок! — облегчённо сказала Маргарита Астафьевна, несколько спустилась по ступенькам, мне видной осталась по шею.

Выстоять! Выстоять! Не сорваться, заставлял я себя. В первый свой полёт приглашу тебя, Изабелла Баба. Только согласись, и обмочишь свои трусики цвета кофе.

Прежде чем рассесться по местам, девчонки и мальчишки подходили к стеллажу. Батый и Плохиш, стоя по сторонам в позе приглашающего реверанса, вторили друг дружке:

— Плиз.

— Плиииз.

Девчонки прыскали со смеху, мальчишки шли к своим станкам, косясь на меня. С опаской поглядывали: мне, Покрышкину, не пристало спуска им давать, боялись даже не драки у «Полярника», а виртуальной разборки, той же «благородной дуэли» — ни одному из них со мной не совладать, а значит, рейтинг их падал бы, проценты взносов набегали бы.

С бегемота моего потешаются, терялся тем временем я в догадках. Так он на верхней полке, укрыт тряпицей с поделкой Марго. А что как Запрудный обнаружил, вытащил из-под тряпицы и переставил на среднею полку, с чего-то на ней смеются? Так, вроде, похож на бегемота. У самих-то как вышло? Ленка черепаху лепила, так это ж умора — лепёшка с шестью хвостиками. А ёжик Глашкин? Рукоять приделать, — расчёска массажная. Или Батыев тигр. Червяк с ногами и налепленными лентами, изображающими, надо полагать, тигровые полосы на шкуре. Жираф эфиопки, да скунсы Карима и Мазепы — одни только на жирафа и скунсов похожи. Ну, ещё Доцента хомячок реалистичен, хоть и огромен невообразимо.

— Да что ж это такое?! Прямо вертеп какой-то устроили! Быстренько рассаживайтесь! — негодовала Маргарита Астафьевна. Она отложила вязанье и, хлопая в ладоши, призывала учеников к порядку. — Есть не совсем удачные, даже смешные, но не настолько же! И требуется от вас, в конечном счёте, рассказ о любимом млекопитающем, фигурка из пластилина — только иллюстрация к нему. Расскажете что за вид, каков подвид, где водится, чем питается, как размножается.

— Во-во! У Покрышкина иллюстрация самая показательная и выразительная, с него и начнём, — убеждал её Батый.

— Покрышкин? Это кто? — Маргарите Астафьевне не в новинку то, что в школе учеников и учителей называют по прозвищам, но ещё не все их помнила.

— Франц Курт. Уже достоин кунсткамеры Петра Великого.

Что за фигня, к чему это он о кунсткамере? Там есть бегемоты заспиртованные? — повернулся я к Салавату.

— Франц?.. Он бегемота вылепил… Очень интересное животное, и рассказ послушать о нём полезно тем более, что тему об этом млекопитающем вы пропустили.

Выбрал! Олух, обругал я себя. Носорога надо было слепить. Или медведя. Рассказал бы про вчерашний случай в Быково или сказку «Три медведя».

— Кстати, получился бегемот очень реалистичным. А в кунсткамере Петра Великого, Хизатуллин, выставлены совсем не поделки простых животных, а…

— Так Батый о том, — перебил учительницу Плохиш, снял обёртку и бросил в рот ириску. — Диковины там выставлены, у Франца имеется таковое.

Класс выдал вторую порцию улюлюканья — явно, в мою честь.

— Тише! Тише! — стучала по графину вязальным крючком Маргарита Астафьевна.

Доцент, последним проходивший мимо на «камчатку», проронил на ходу:

— Ты это зря, Франц.

Со смутной догадкой я ринулся к стеллажу, но успел пробежать только четверть расстояния, как вдруг:

— Что за шум, а драки нет?!

Директор! За рост, голос, за то, что до конца уроков в школе прогуливался у склада сельпо, господину Вандевельде дали прозвище Квартальный. У меня в семье его запросто звали Ваней и Дядей Ваней. Мэром называла одна Катька, и в случае только, когда за чаепитием, забирая у меня ананас с куском торта, заграбастывала и порцию гостя, обращаясь с елейной констатацией: «Господин мэр, я тут собираю «застольные роскошества» в пользу бедных. Безработным. Вы же им не откажете, они же избиратели, ваш электорат».

Я задом попятился к станку и сел на табурет. Позыркал по сторонам. На меня не смотрели, внимание всех приковывал Квартальный.

Лажанулся ты, Покрышкин, смеялся я над собой. Ретировка задом к табурету разве что уступит крылышкам херувимчика, изображённого тобой, когда эфиопка целовала.

Квартальный стоял в проёме входа, в мастерскую не входил — видимо, кого-то поджидал.

Мальчишки притихли. А те немногие из девчонок, кому посчастливилось надеть длинные юбки, на всякий случай натянули их ниже коленок, те же, кто только что светил бёдрами под юбчонками, крутанулись на табуретах и спрятали ноги под столешницами станков. Батый с Плохишем отменили свои стойки. Первый поспешно заправил под наушник сигарету, а второй, бросив в рот ириску, начал деловито поправлять на стеллаже пластилиновые фигурки. Маргарита Астафьевна, не отрывая испуганного взгляда от директора, шарила руками под полкой кафедры — вязание прятала.

— Вера Павловна, отпустите господина Курта… Мы ждём, — обратился Квартальный в коридор к учительнице из соседней химической лаборатории.

Отец. За завтраком после объявления купить мне вертолёт сказал, что сегодня в школу зайдёт, вспомнил я. В химлаборатории идёт урок класса сестры Катьки — «проныры, пройдохи и безобразницы» по словам дяди Франца: за её проделки чаще моего вызывали отца в школу и штрафовали.

Прокушенная губа! Спохватился я. Опухла как назло. Промял её зубами, но та от этого вздулась ещё больше.

Квартальный, посторонясь, пропустил гостя вперёд. Смущённый таким к нему вниманием отец вошёл, пригнувшись под дверную притолоку, повернулся и пригласил войти директора. Раскланивались, друг дружку приглашая первому пройти к кафедре. Оба — могучие великаны, лицами похожи очень. Голубые глаза, завитые по моде пшеничные усы под большим прямым носом, рот волевых очертаний, ямочка на подбородке, прямые ниспадающие до плеч соломенные волосы. Люди несведущие считали их братьями-близнецами. В молодости они работали бригадирами монтажников, познакомились, схлестнувшись в соревновании по армрестлингу. Длилась тяжба на руках чуть ли не четверть часа — ни голландец, ни российский немец не могли одержать победы. Растаскивали их силами бригад. С тех пор подружились. Да так крепко! Мне с Дамой талдычат, что дети от нас пойдут такие же здоровые и красивые, как дедовья. Ну да, красивые, только пусть попробуют сначала нас поженить, злопыхал на это я. Дама же не противилась, папашам выражала согласие, и, видя моё безразличие к ней, как-то попросила Портоса и та на дискотеке, отбивая со мной стэп, излила мне чаяния подруги.

Дядю Ваню отрадновцы отличали по шляпе — в тридцать лет он начал лысеть. А отца моего по берестяным лаптям, носил на хуторе под «миской», в доме, в парнике и под «миской» посёлка, лето не снимал. Оригиналом в этом не был, Хизатуллин-старший, отец Салавата, владелец ресторана «Эх, тачанка!» первым подал пример. Интерьер ресторана он оформил в этническом стиле, весь персонал кухни и официанты носили лапти, на входе посетителей встречал метрдотель в лаптях же.

Ученики встали из-за станков в почтительном приветствии. Отец и им поклонился. Вспомнив, видимо, что в мастерской должен быть и учитель, поспешил поклониться и ему. Получилось — «танку»: Маргарита Астафьевна за секунду до этого исчезла в нём, вязание подальше прятала.

Я видел, в замешательстве от своей неловкости отец теребил пальцами мочку уха, а это у него — от сильного недовольства или волнения. Без сомнений, что-то Катька нахимичила, и протокол составили на сумму приличную. А у него на ферме дела не ладились: оптовики заключали все меньше и меньше контрактов, оставались неоплаченными банковские кредиты. Моих актёрских «заработных плат» поправить положение не хватало. Вот купит парубка, стану и купцом, впятеро больше начну зарабатывать.

Директор оставил отца и поспешил к кафедре. Встал на приступок у основания трибуны, должно быть, сделанной для удобства техничкам бронзу герба Российской Федерации протирать и полировать. Вытянулся, став на носки, — даже с высоты своего роста он не мог видеть кто внутри. И… лицом зарылся в причёску Маргариты Астафьевны, взбежавшей по ступенькам. Зоологичка от неожиданности присела, пропала в «танке» и снова объявилась, отстраняясь назад от застывшего в испуге директора.

— З-здравствуйте.

— З-здрасте, — смутился Дядя Ваня, и всё же, подпрыгнув, заглянул внутрь кафедры. — Смотрите футбол?

— Я… в-выключила телевизор.

— Вы подменяете учителя изобразительных искусств? Он же здоров, — опустился директор с носков.

— Н-нет… учителя пения. Вы меня растрепали, — поправляла зоологичка причёску.

— Извиняюсь. Вадим Аграфенович репетирует с хором ветеранов стройки. Неделю не будет. А ключей от класса пения, как водится, не оставил. За орган боится.

Директор вернулся к отцу, и сзади за плечи выдвинул его вперёд.

— Дети, мы с господином Куртом пришли спросить, понравились ли вам помидоры и огурцы? Папа Франца выращивает и поставляет эти овощи к школьному столу.

Тут же не замедлило: «Вкусные», «Побольше бы», «Ещё хотим».

— Поблагодарите господина Курта, — призвал директор учеников, приглашая отца на выход.

Ещё громче и с большим энтузиазмом, от класса зазвучало: «Побольше бы бОльших», «И капусты надо бы», «Всё съедим».

Директор и отец вышли из мастерской.

Я встал и подошёл к стеллажу с полной уверенностью в том, что мой бегемот стараниями Плохиша перекочевал с верхней полки на среднюю. Так и есть. Лежит рядышком с кашалотом. Но что это?! Бегемот лишился ушей, глаз и хвоста! Теперь больше походило на кашалота! Только вода с кругами и выдавала, что моё это творение. Причём, расходились круги теперь не у пасти, а от всего туловища. И не пасть вовсе это уже: наведённая по пластилину стеком канавка горизонтальная смазана, её заменила — проделанная определённочьим-то ногтем — вертикальная бороздка. В довершение всего, начертанное мной по воде «БЕГЕМОТ В ПРУДУ.» тоже смазано и заменено на:

ЛЮБИМЕЦ ДАМЫ

Поборов оторопь, я лихорадочно искал тигра Батыя, которого Плохиш намеревался поправить. Нашёл на верхней полке в кругу жирафа и скунсов. «Червяк» оставался всё тем же «полосатым червяком с ногами».

Что-то подкатило к кадыку, в прокушенной губе запульсировала кровь и с прежней силой заболело в паху.

Класс замер.

— Франц, ты хочешь рассказать о бегемоте? — неуверенно спросила Маргарита Астафьевна, подивившись моей инициативе. — Только не больше пяти минут. У нас тут есть не менее интересные млекопитающие: жираф, черепаха, медведь. Жаль носорога никто не вылепил. С него бы начали — потому, как тема тоже пропущена.

— Во-во, пусть расскажет. У него бегемот ба-а-альшой, кра-а-асивый.

Плохиш подхватил, случая блеснуть познаниями не упускал:

— Семейство бегемотовые — бегемот, или гиппопотам. Хи-ппо-по-тамус ам-фи-биус. Арабы называют его «речным буйволом», но более точно этого неуклюжего великана называли древние египтяне – «речная свинья», поклонялись ему как животному священному. Особенный интерес у них вызывало соревнование самцов в брачных играх. Хвостом раскидывают помет на дальность. Если победитель не выявится, становятся друг перед другом и разевают пасти, кто насколько сможет шире. И только когда и в этом соревновании претендент на гарем не выявится, у бегемотов начинаются обычные у самцов других видов бои, часто с трагическим исходом.

— Запрудный, ты самое интересное рассказал, что Францу останется? — остановила Плохиша учительница.

— Так тож о бегемоте «египетском», пусть о своём расскажет, у него «покрышкинский», — вмешался Батый.

Хизатуллина с Запрудным я видел плохо: то что-то, что подкатило к кадыку, поднялось выше и теперь застило мне глаза. Рассчитывали, брошусь и сомну пластилин, а я не стану, просчитались.

Я повернулся к классу. Все уставились на меня, никто не отвлекался. Только Дама одна сидела с опущенной головой, да Изабелла сзади что-то чиркала электронным карандашом по планшету. Глянул на доскплей, под строчками «И КАПУСТЫ НАДО БЫ!», «ВСЁ СЪЕДИМ!!» появилось:

ЗАЦЕЛУЮ ДО СМЕРТИ!!!

Ну, гады! Вы сейчас у меня эту вашу «поправочку» сожрёте, распалялся я, поворотясь к Батыю и Плохишу. О парубке я уже не помнил, а угроза эфиопки не колыхала.

— Ну же, Франц, начинай, — совсем неуверенно потребовала Маргарита Астафьевна: она почувствовала или по моему и класса поведению поняла, что здесь что-то не так.

— Покажи красавца, расскажи, — поддержал учительницу Батый. Он и Плохиш стояли по сторонам стеллажа в прежних позах — с широко расставленными ногами. Только руки их теперь не были заведены назад, оба ногтями одной чистили от пластилина под ногтями другой.

Один прыжок, и я ухватил Батыя за грудки. Тот как будто ждал этого: нисколько не сопротивляясь и оставаясь с широко расставленными ногами, повис в моей хватке. Руки развёл в стороны и помахивал ими, — в точности, как это проделывал я в объятьях Изабеллы. Ещё Батый зажмурил, в томности закатив в потолок, глаза и вытянул трубочкой такие же толстые, как у эфиопки, губы.

Класс хохотал.

— Мальчики, прекратите! — кричала Маргарита Астафьевна.

Я растерялся: от классного авторитета ожидал совсем иной реакции. Поборол же замешательство действием для всех неожидаемым, для меня спонтанным. Впился Батыю в губы.

Класс ахнул.

— Раз… два… три, — начала Ленка.

— Четыре… пять, — подхватила Глашка-головастая.

— Хизатуллин! Курт! — кричала Маргарита Астафьевна. Зоологичка стояла на верхней трибунной ступеньке, и, казалось, теперь точно переступит балюстраду и спрыгнет вниз под герб разнимать нас.

Ощутив под зубом соль крови Батыя, я с силой оттолкнул его от себя. Продолжая взмахивать руками, теперь в попытке устоять, классный авторитет полетел спиной в доску. Ударился об неё головой, и на пол к ногам упала сигарета — выпала из-за наушника. Оставаясь припечатанным к рисунку «кружочек, скобка, скобка, точка, точка, запятая — вышла рожица кривая», Батый мгновенно поправил наушник, сползший и обнаживший безобразные шрамы в месте отсутствующего уха. После картинно оттолкнулся затылком от доски и не спеша снял пиджак, встряхнул за плечики и постелил перед собой. Ступив на меловые отпечатки «кривой рожицы», слизнул с губы кровь и языком провёл по золотым печаткам на пальцах собранных в кулак. Медленно, — похоже, не рисуясь, а всерьёз, — принял стойку боксёра.

Класс замер.

Я отпрянул назад. Такого поворота событий не ожидал: драка вживую! В школе! Но скоро овладел собой.

Плевать, смирился я с теперь уже неизбежной потерей парубка.

Левую ногу оставил чуть впереди, а на правой всем телом подался назад. Выпрямил указательный с безымянным пальцы одной руки и указательный другой, остальные подсобрал в кулаки и эффектно с большой амплитудой в движениях выставил перед собой у лица. Получилось, будто из ружья — пальцы: целик и мушка — целюсь в Батыя. И со стороны казалось, что стою я на правой ноге, а на самом деле, вес моего тела остался сосредоточенным на левой — в том секрет моей боевой стойки. Обучил меня ей инструктор рукопашного боя российских воздушно-десантных войск майор Франц Курт, мой дядя. Обычно принимал я её уже в пылу драки, чтобы уловку не раскусили, но сейчас спешил вырубить противника враз.

Класс охнул: назревала драка вживую! В школе. Такого досель не случалось.

Батыю что? У него отец — владелец ресторанов в курортных городах Новой Земли. А вот мне Покрышкину с отцом-фермером придётся несладко.

Ожидание — противник с нападением медлил — меня отрезвило, и я подумал всё обратить в потеху: ринется Батый, развернусь на «толчковой» — пропущу гору мышц и жира. Пару-тройку станков сметёт.

— Ни с места!!

Голос Квартального у меня за спиной.

Глазом не моргнул, отец уже дышал мне в ухо: «Катька натворила, ещё и ты».

И съездил затрещину.

Я успел присесть ниже, но зря это сделал: пальцами только чиркнув мне по затылку, отец стоял с кулаком у своего уха — так слушают жужжание спойманной мухи.

Ни одного смешка. В классе все будто языки проглотили, вдохнули и не дышали.

Директор схватил отца за руку:

— Господин Курт, я вас па-аа-пра-ашу! — И добавил тихо: — Ты же не будешь здесь, Гена.

Отец попытался вырваться, потом сник с покорным:

—Ладно, Ваня… Извини.

Отпущенный, отец отошёл в сторону, мочки его ушей горели.

Я запаниковал. Присел в своей коронной стойке, а услышал требование Квартального «ни с места» и нырнул по-боксёрски под замах отца… так и остался стоять в застывшей позе, будто парализованный. Такое со мной однажды уже произошло, но тогда случилось во время отработки приёма кунг-фу в спарке с дядей Францем, а сейчас на виду у всего класса. «Успокоиться, расслабиться и встать», — дал я себе команду. Но ноги мои не выпрямились, и рук я не опустил.

Батый, тот сразу послушался Квартального: в стойке боксёра — с кулаками перед собой — нагнулся и поднял пиджак. Отряхивая, отступил назад. Сигарета лежала под плазовой доской прислонённой к плинтусу, наступить не получалось — заслонил ботинками, став в неловкую и смешную для классного авторитета шестую позицию танцовщика. Штраф ему — ерунда, но курильщиков господин Вандевельде к контрабандным рейсам не допускал.

Отойдя от меня ближе к отцу, директор обратился к классу:

— Та-ааак! Разберёмся!.. Выкладывайте, что здесь у вас стряслось?

— Мы л-лепили, — выглянула из-за балюстрады кафедры Марина Астафьевна. Не говорила, лепетала.

— Л-лепили, — передразнил директор. — Так вы кого, учителя пения или всё же учителя скульптуры подменяете?

— У нас пара з-зоологии. М-мастерская свободна, разрешения у завуча я спросила.

— И что лепили?

— Я д-дала задание за первый урок вылепить любимое млекопитающее… медведя, тигра… белку там…

— Хизатуллин и Курт позировали?

— На втором часе, — вместо урока пения, — расскажут… о любимом млекопитающем, — объяснялась взволнованно учительница.

— Сейчас, как я понимаю, второй урок… Хизатуллин с Куртом рассказывали… изображали, я так понял, брачные танцы… самцов?

— Они дрались, — отец с его прямодушием и врождённой честностью сталинградского пионера не мог смолчать.

— Ну да, поцапались. Не бегемотов же изображали, те пасти разевают, меряются у кого зев больше, — согласился с другом Дядя Ваня и обратился к зоологичке: — Вы случаем в хоре ветеранов не поёте? Передайте органисту нашему от меня привет.

— Не пою, мне медведь на уши наступил, — успокоилась и налила из графина в стакан воды Мэрилин Монро, но не выпила. Наверняка знала, что ветераны стройки в хор собирались отнюдь не петь, а пить — дегустировать по заверениям стариков — «огуречный сок». Стаканы себе наполняли прямо из аппарата — под песни трио из учителей пения наших поселковых школ. А когда отпускали их, те ещё долго по домам «отмачивались», и спали с баянами.

— Ладно, лепили, — согласился смущённый своей бестактностью Квартальный.

— Они дрались! Вживую, — настаивал отец.

Что он делает. Что он себе думает. У меня холодело нутро.

Директор поморщился как от зубной боли и поворотился ко мне:

— Франц, ты не путаешь насекомое с млекопитающим? Богомола изображаешь? В кого целимся? Да стань ты по-человечески!

Я опустил руки и выпрямил ноги, только «мушка» с «целиком» не послушались — засунул в карманы.

— Салават и Франц дрались из-за бегемота, — не унимался отец, указывая директору на доскплей.

Какой-то гад под строчками «И КАПУСТЫ НАДО БЫ», «ВСЁ СЪЕДИМ», «ЗАЦЕЛУЮ ДОСМЕРТИ!!!» написал:

ДРАЛИСЬ ИЗ-ЗА БЕГЕМОТА

Из-за какого такого бегемота? — повернулся директор к учительнице.

— У Курта любимое млекопитающее — бегемот. Хизатуллин, Запрудный, покажите!

Я прикусил пораненную губу, в паху заныло.

Однако на просьбу учительницы Батый и Плохиш отреагировать не спешили. Стас как-то неопределённо повёл рукой в сторону стеллажа и произнёс:

— Вот.

А Салават подтвердил:

— Ага.

— Я не вижу этого зверя, — заявил директор после беглого осмотра полок. — Франц, где бегемот?

Указать ему на… пенис, хорошо хоть фаллосом из воды не торчит, мелькнула у меня шальная мысль. А глянул на среднюю полку стеллажа, оторопел: место рядом с кашалотом пустовало! Где?! Пропал! Но только «мушка» и «целик» у меня в карманах разокаменели, как увидел-таки поделку — теперь на нижней полке. Моего «бегемота» снова укрывала тряпица скрывавшая поделку Марго.

— Есть! Есть бегемот! Дежурные сейчас покажут, — заторопилась Маргарита Астафьевна. — Запрудной, на нижней полке, сними тряпочку, может быть, под ней?

Ну, вот кто тебя, Мэрилин недоделанная, тянул за язык. Лошадь! «Мушка» и «целик» в карманах невольно подались к паху.

И Плохиш сплоховал: послушно снял тряпицу.

Все уставились на пластилиновую ворону из пластилина чёрного, не охристого цвета, обычного для скульптурного. На другое — у птичьих ног — казалось, внимания не обращали. А было на что: под вороной возлежал мой «бегемот». Беру в кавычки: потому, что после чьей-то правки моя поделка уже даже на медведя в речке не походила — на пенис отрока, что спиной, раскинув руки по воде, лежал нагишом на пляже в морской прилив. Но такое, питал я надежду, виделось только мне одному.

Батый оставался на месте сигарету прикрывать, Плохиш принялся перекладывать зачем-то фигурки со средней полки на верхнюю.

Тем временем, директор, тоже, как и ученики, несколько оторопев, но вида не подав, отметил у меня и у Батыя кровь на губах. Сокрушённо — он, догадывался я, считал, что была лишь попытка начать драку, — спросил:

— Уже… дрались?

— Нет-нет! — поспешно вступилась Маргарита Астафьевна.

— А кровь? На губах у обоих… Франц, дрались?

— Да… Не успели, — признался я неопределённо.

— Правда? — проявил надежду директор. — Франц, отчего кровь на губах?

Я молчал.

— Салават, ты ответь.

Батый молчал.

Тогда господин Вандевельде поднял глаза на доскплей.

Ну, какая сволочь написала?! Под строчкой «ДРАЛИСЬ ИЗ-ЗА БЕГЕМОТА» появилась новая:

И ЦЕЛОВАЛИСЬ

Забыл, гад, что архив-менеджер выдаст мне с какого станка писали. Я обрадовался идеи, как вычислить доносчика и постарался запомнить, кто из пацанов за каким станком сидит. Подумал, что могли это сделать и девчонки, и приметил, где сидят Изабелла, Ленка, Глашка-головастая и Марго. Птичка её — может быть, не ворона, а ворон. По любому, птица. «Белая ворона», хоть и чёрная вся, среди зверья, предположил я, с подспудным подозрением на какой-то подвох со стороны юродивой.

— Целовались?!

Директор не поразился, он — испугался. Ладно, драка, так ещё это напасть — мальчишки целовались, в школе, вживую. Два ЧП! Три с Катькиным! Если признать, что все три происшествия имели место быть, его другу и нашему с сестрой отцу грозило серьёзным в сумме штрафом. А этого допустить Дядя Ваня не мог.

Отец пялился на доскплей и мял пылающие мочки

Маргарита Астафьевна подхватила стакан и выпила воды одним духом.

Ученики, наконец, поняли, откуда директор черпает информацию. Пацаны крутили головами и немедленно поднимали ладони подальше от планшетов с электронными карандашами — показывали мне и Батыю, что не их это рук дело. Девчонки, обтягивавшие под столешницами станков мохеровые юбчонки, и те торопились показать ладошки.

Испугался и доносчик: стал вытирать свою писанину. Да перестарался в спешке — выдал себя: маркер-снимка, уничтожив на экране строчки «И ЦЕЛОВАЛИСЬ», «ДРАЛИСЬ ИЗ-ЗА БЕГЕМОТА», налез на «И КАПУСТЫ НАДО БЫ». Потёр три на конце буквы, осталось:

И КАПУСТЫ НАД

Любитель капусты всем известен, каждую осень услаждал наши уши, хрумкая кочерыжками прямо на уроках; к нему, хрумкая головками чеснока, присоединялась Изабелла. Такой подлянки от Доцента я не ожидал. Он, вспомнил я, неделю, когда испытывали доскплей, болел, потому мог не знать об архиве-менеджере. Конечно, заложил меня не в отместку за пропажу бойцового ворона, и не за сегодняшнюю обиду — он, все знали, влюблён в Даму Вандевельде. За рыжую, если не мстил, то вступился.

— Вы что-то хотите сказать? — отреагировал на лес рук директор. Руки опустились. — Не хотите. Тогда, кто староста?

— Запрудный! — позвала Маргарита Астафьевна, она наливала из графина второй стакан.

— Я-яа… — не сразу отозвался Плохиш. Он стоял позади стеллажа, с ответом директору я повернулся на его голос и успел заметить, как резко отдёрнул от верхней полки руки.

— Курт с Хизатуллиным… — посмотрел директор на меня и Батыя. — Вымолвить даже противно… Целовались?

— Кусались. — Стас вышел из-за стеллажа и, потупившись, шарил у себя по карманам.

— Вот. Кусались, — повернулся директор к Маргарите Астафьевне. — У нас такое случается. Вы учительница молодая, можете не знать.

— Ну… я не знаю…. Кусались, — спохватившись, подтвердила Маргарита Астафьевна.

— Ай-я-яй, — пожурил виновников Квартальный и повернулся к классу с вопросом: — Что за угроза «зацелую до смерти»? Чья?

— Об зубы мои Франц поранился, а я об его, — вклинился Салават, всё ещё стоявший у плазовой доски в шестой, для него затруднительной, позиции, немного даже плечами и руками балансировал — не танцор.

— Староста, и вы Маргарита Астафьевна, так было дело? Кто дежурные? — дал здесь маху Дядя Ваня.

Плохиш, энергично начав жевать ириску, закивал головой. Учительница кивнула, и вдруг, высунувшись из кафедры в полкорпуса, принялась безотчётно вязать у груди. Того, что заметил вязание, Квартальный вида не подал.

— Я, Жёлудь, Запрудный и Хизатуллин дежурные, — поднялась с места Марго.

— Сядь, Сумаркова, — скосил глаза на Марго директор и потребовал от Батыя: — Хизатуллин, а ну-ка повернись. — Когда же тот нехотя показал «рожицу» на пиджаке со спины, безапелляционно, твёрдо заключил: — Дрались!

Конечно, теперь тебе, Дядя Ваня, больше хочется верить в драку, чем в то, что я и Хизатуллин целовались: штраф за первое меньший, пришла мне в голову догадка. Но ох, как тебе, Дядя Ваня, не хочется верить вообще ни в первое, ни во второе. За Катькины проказы, теперь ещё и за мои, тебе придётся не хило так оштрафовать Ганса Курта — поставить друга в шаге от банкротства.

— Моя угроза! — поднялась с места Изабелла.

— Целовала и покусала, — подхватила Глашка. Головастая.

— Стоп! — поднял обе руки директор и спокойно потребовал: — Изабелла Баба, сядь… После урока классный авторитет составит на тебя протокол: целовала мальчика вживую. В школе, в классе, у всех на виду.

Дядя Ваня сиял, прикинув, наверное: Баба целовала — Франц сопротивлялся. Вон губа прокушена. А это в корне меняет картину: эфиопам платить штраф.
Признал поцелуй Изабеллы — пытается тем самым замять мою и Батыя стычку.

В подтверждение моей догадки, проронив, «Покончили с этим», директор, чтобы внимание всех переключить на другое, резко повернулся ко мне и сурово потребовал:

— Франц, покажи, наконец, бегемота!

Въехал! Вспомнил о бегемоте! Лучше б ты, Дядя Ваня, обратил всех внимание на ворону, «белую», птицу среди зверья.

— Запрудный, Хизатуллин! Ну, что же вы? — немедленно вступила Маргарита Астафьевна и обратилась к отцу:

— Господин Курт, у вашего сына определённые способности к скульптурному творчеству — с заданием он справился блестяще. Его бегемот не только реалистичен и художественно выразителен, но ещё и композиция интересна, даже сюжетная канва прослеживается.

Во чешет! Бегемоту пить захотелось, зашёл в пруд и пьёт: и вся сюжетная канва. Сейчас у тебя очки-то запотеют, прикинул я развитие событий. И такое охватило безразличие к происходящему, что, скрестив руки на груди, с безучастным ко всему видом стал разглядывать портреты по стенам. Я не боялся грядущего наказания, — разберутся, драки не случилось и не целовались, — я боялся сгореть со стыда, когда Дядя Ваня увидит какого бегемота вылепил «женишок».

— Вот бегемот, — Стаса голос.

Я не повернулся к нему, всё ещё соревновался в гляделки с Леонардо да Винчи.

— Вы что, за идиота меня держите! Какой это бегемот! Где хвалёный реализм и выразительность?

Заговорщицки подмигнув великому скульптору, я повернулся к Запрудному. Тот держал… тигра. Выдавал Батыеву поделку за мою — тигра за бегемота!

С благодарностью за находчивость в попытке спасти меня, промелькнула досада на то, что не мог Плохиш выбрать из фигурок более походящую на бегемота. Но, окинув взглядом полки стеллажа, согласился с выбором Стаса. Разве что, ещё кит сошёл бы за бегемота в пруду, будь у него уши. Ещё, пожалуй, медведь — если бы лежал в воде на брюхе, но все трое мишек сидели на пнях по-человечески и сосали лапу.

— Я что, тигра от бегемота не отличу?! Я с вами в цацанки играть не намерен. Я… хочу… видеть… бегемота!

В «полосатом червяке с ногами» директор признал тигра, а что если в моей поделке признает бегемота — умышленно. Я неплохо знал Дядю Ваню, он не отец прямодушный — хитроват. Катька, та вообще держала Дядю Ваню за шулера. Согласится с тем, что ему демонстрируют бегемота и не согласится с мнением зоологички насчёт моих достижений в художественном творчестве — вызовет тем полемику и под шумок окончательно замнёт ЧП. Прекрасно ведь понимает, что в классе и бровью не поведут на эту уловку.

— Извините, я перепутал, — поспешил успокоить директора Плохиш, — здесь бегемот. Под вороной. Бегемот купается. В пруду.

И нехотя показал на «белую ворону», в меня стрельнув обречённым взглядом. Я не заметил, когда он ворону с бегемотом переставил на верхнюю полку. Молодец! С мест от станков «любимец» мой теперь виден не во всей своей красе.

Однако у Квартального рост изрядный.

Вдруг Стас повернулся к стеллажу, согнулся к нижней полке… и замер… зашёлся в кашле. Выпучив глаза на Батыя, начал бить большим пальцем через плечо себе в спину. Зная, что тот не может прийти на помощь — сигарету закрывает — сам приблизился, и Салават принялся хлопать ладонью по указанному месту. Довольно ощутимо ударил кулаком и изо рта подавившегося выпала на пол ириска. Для Квартального спектакль: в классе знали, что разыграно. Плохиш за партой якобы давился, срывался с места к отвечавшему у доски Батыю и, пока тот ему хлопал по спине, подсказывал или передавал шпаргалку.

Запрудный откашлялся и оба резко развернулись к классу с возгласом:

— Ап!

Салават прятал за спину тигра, а Стас в вытянутой руке демонстрировал мою поделку, бегемота. Подмигнул мне.

И они, догадался я, раскусили Квартального, поняли, к чему тот клонит. Так только можно было объяснить импровизационную сцену с подменой пластилиновых фигурок.

— Артисты, — восхитилась учительница.

— Фокусники, — уточнил и похлопал в ладоши директор.

— Пройдохи, — не согласился отец.

А за станками на всех нашло безудержное веселье: хлопали, топали, писали на доскплее «БИС» и «БРАВО».

Что на меня нашло?! Я всё испортил!

Подскочил к Плохишу, выхватил у него поделку, решительно подошёл к директору и установил дощечку на свои четыре пальца, ему поближе.

— Аля-гоп, — не удержался.

Лицо Квартального мрачнело, голубые глаза синели. Он не знал, как ему поступить. Вроде замял ЧП. Какие там поцелуи — у мальчишек. И драки не было. Баба поцеловала Франца. Протокол составят — родители штраф заплатят, эфиопам не убудет. А если даже дело к драке шло, — не успели, только покусались, за что тоже штраф установлен. Мелочь. И вот тебе на! «Бегемот».

— Финита ля комедия, — заключил я. Повернулся было отойти, но директор остановил за плечо. Шевелил губами… Читал. Я глянул на угол дощечки и сам прочёл:

ЮБИМЕЦ ДАМЫ

В шёпоте директора отчётливо разобрал «Любимец Дамы». Стас попытался стереть, но верхняя полка стеллажа ему не по росту, потому-то потёр «воду» не совсем в том месте где надо. Промахнулся Акела. И я вынес приговор своему злоключению:

— И апофеоз с наказанием!

«Стамеску» (так называл Даму, когда ещё не была сложившейся девушкой, а была худой, угловатой девчонкой выше меня ростом) свою ты, Дядя Ваня, в обиду никому не дашь. Держи карман шире, казначей мэрии. Тебе, Батый, — работка: попробуй сформулировать заключение протокола — это тебе не на списывание домашнего задания крапать.

Смирившись с неизбежностью, я попытался вырваться, но директор плечо не отпустил. Тогда я протянул в поклоне дощечку ближе, под самое лицо — дарю, дескать. «Держи сам, — приказал мне шёпотом и добавил: — Отец всыплет, я добавлю». Отпустил моё плечо и отклонился от поделки далеко назад — я так понял, оценить произведение. Покрутил дощечку на моих пальцах — рассмотрел со всех сторон.

— И это бегемот?.. Где хвалёные достоинства — реалистичность и выразительность?

У меня взыграло на душе!

— А мне нравиться. Не совсем реализм, конечно. Стиль здесь — скорее «суровый стиль», в чём-то перекликается с «сюрреализмом». А, впрочем, — «примитивизм», — тут же за директором высказал своё мнение Плохиш.

— Я бы так не слепил, — поддержал Батый.

— Животное по брюхо в воде. Пьёт в пруду Московского зоопарка. Видите, концентрические круги по воде у пасти, — воодушевлено поясняла Маргарита Астафьевна.

«Из пруда воду пьёт!», «Похож!», «Точно похож!», «Ну нормально!», «А бегемот и гиппопотам — это одно и то же?» — поддерживали Стаса, Батыя и зоологичку от класса.

— Ну, если таков тигр… корова… вот такая…. Кит хорош, но волн океанских не хватает. Ёжик — авангардистский, и не плох! Ворона — симпатичная… Молоком питалась, не из яйца вылупилась?.. А это, надо полагать, черепаха… То… — Дядя Ваня повернулся ко мне, — с большой натяжкой можно согласиться с тем, что вот это… бегемот. Стоит… То есть, лежит… То есть воду пьёт! В пруду… Ни о реалистичности, ни о выразительности здесь, конечно, говорить не приходится, несмотря даже на наличие кругов по воде. Соглашусь с Запрудным: «суровый стиль», больше «примитивизм», «сюром» отдаёт.

Я облегчено опустил дощечку, и Дядя Ваня примял поля шляпы вниз, — так всегда проделывал, когда затея ему удавалась.

Но рано было ему и мне обольщаться. Отец встрял!

Стоял, молчал, теребил себе мочки. Сыну повезло, сухим из воды выходил. Друг выправил положение, да чего уж там — выручил. Спас от штрафов, а он! Всё угробил, заявив:

— Эти пройдохи издеваются над тобой, Ваня! Да ты посмотри, какой же это бегемот? Какой сюр, какой примитивизм — натурализм чистой воды.

— Бегемот, — заскрежетал зубами Дядя Ваня. — Нет, ты посмотри на эти иголки, это иголки ёжика? А медведи? Лапы сосут, а то не узнал бы. А скунсы эти? Кто слепил?.. Карамазовы. Похожи. Ну, жирафа ни с кем не спутаешь. Хомяка тоже… огромен, думаю, слона лепили, да хобот не успели, хомяком оставили. Вот так и Франц, не успел вылепить глаза и уши своему бегемоту, время на круги по воде потратил.

Отец послушал друга, махнул рукой и обратился ко мне:

— Вот что сын, если ты сейчас же не убедишь меня в том, что действительно вылепил бегемота, я заявляю перед господином Вандевельде и твоими товарищами, вертолёта ты все лето не получишь. Парубка я купил, стоит на площадке.

У меня там же, где взыграло, потом оборвалось, снова взыграло. Купил! Не дожидаясь конца месяца. Наверное, владелец пригрозил продать… Ладно, в конце концов, лепил я бегемота, а к поправочкам в облике я не причастен, не моих рук дело. И меня понесло:

— Да, слепил я бегемота… Нет у него ног. Вот. Бегемот — инвалид… В былом артист Одесского цирка, воздушный гимнаст. Уникальное было млекопитающее, перенёс уникальнейшую операцию: ему, чтобы мог ухватиться за трапецию и канат, вместо… копыт на передних ногах пришили кисти шимпанзе, а на задних стопы орангутанга. Однажды он репетировал ночью, один на арене. Цирковой сторож был глуховат, потому ничего не услышал, не оказал первой помощи, не вызвал «скорую». Бегемот к своему несчастью сорвался с трапеции. Пролежал на арене всю пятницу, в цирке как на грех выходные перед гастролями начались. Промучился субботу и воскресенье, ещё день и ночь, весь вторник до среды. Началась гангрена, и бедный гимнаст в четверг лишился конечностей. Глаза, они выскочили из орбит ещё при падении, от удара об арену. А уши ему откусил жираф в Московском зоопарке, когда был ещё гигопотамчиком, в детстве. В воде не видно, — он и этого… письки лишился. А… семенные мешочки ему вырезали сразу, как начал тренировки под куполом — мешали рассчитать и исполнить сальто-мортале. Пасть зашили, дырочку вот оставили — шланг вставить кормить. Цирк обанкротился.

Я вернулся к стеллажу, положил бегемота-инвалида рядом с китом и, отметив краем глаза оторопелость отца и Дяди Вани, уставился в стену — на портрет лукавого Леонардо.

Тишину и напряжение в мастерской прервали Батый с Плохишом. Первый шмыгнул носом, второй к этому добавил:

— Ну, кто бы так интересно рассказал о любимом млекопитающем?! Артист цирка! Воздушный гимнаст! Умел рассчитать сальто-мортале! Одессит! Маргарита Астафьевна, это шедевр. Десять баллов.

— Да что ты такое говоришь, Запрудный? Почему инвалид? Я же видела, всё у бегемота было цело. И глаза, и уши. Без ног — так, я сразу поняла, по брюхо в водоёме… И пасть не зашитой была. Он пил: круги по воде у головы шли, — выразила удивление Маргарита Астафьевна.

Надев очки, она пропала в кафедре, отворила дверку, сбежала по приступкам и поспешила к стеллажу. Шла быстро, красиво — Мэрилин Монро! А дошла — стояла, чуть присев. Края юбки уложились по полу. И, как я и предвидел, очки у неё запотели.

— Все они… и учительница тоже, издеваются над нами, Ваня! Какой гимнаст! Какой одессит! Цирк нам тут устраивают. Какой это бегемот?! Вот посмотри, рядом кит, так у него все на месте… Дыхательного отверстия на голове нет, но хвост, плавники на местах, — настаивал на своём отец.

Дядя Ваня на это молчал — его моя небылица устраивала. Поскрежетав зубами, повернулся к другу и попытался его унять.

— Да успокойтесь, господин Курт!

— Нет, подожди, Ваня! — не соглашался отец.

— Нет, ты подожди, Гена. Если с трапеции упал, инвалидность получил, — похож ведь. Ну, пусть это будет… бегемотом-инвалидом. С определением «сюрреализма» не соглашусь, очень показательный образчик «сурового стиля», — просил друга директор.

— И, если о реализме говорить. Хорошо, допустим, — не успел глаза и уши вылепить, время на круги по воде истратил. Где хвост? — требовал разъяснений отец.

— Ушиб — ампутировали, — с жаром объяснил Плохиш.

— Тогда, где заднепроходное отверстие?

— С хвостом ампутировали.

— Хвост отрезали, отверстие вырезали, — с не меньшим жаром помогая Плохишу, пояснил Батый.

— Маленькое отверстие, если присмотреться, там осталось. Заросло, кормили ведь через раз, гимнаст лёгким должен быть. Хотя, по нему не скажешь… но это он опух от удара об арену и от сытой лёжки в больнице, — утверждал и пояснял Плохиш.

Отец подошёл к стеллажу — поближе посмотреть, склонился над дощечкой… и увидел надпись.

Дядя Ваня тут же поспешил стать ближе к отцу, я отошёл, уступая директору место.

Марго захихикала.

Отец прочёл, не выпрямляясь в рост, поднял голову и скосил глаза в поисках желанной невестки.

Кто-то что-то обронил на пол. Марго прекратила хихикать.

Дама вскочила с места, и, сдерживая рыдания, метнулась к выходу, Изабелла бросилась следом.

Отец выпрямился:

— Господин директор, проводите меня с сыном в ваш кабинет.

— У меня ремонт, ты же видел. Обои сейчас меняют, не выпроваживать же рабочих, — пытался остановить отца Дядя Ваня. — Гена, а бегемотом-инвалидом забинтованным после операции, глаза, уши, ноздри под бинтами, — признать согласишься? — ухватился он в отчаянии за сомнительную идею: друг мог и рассердится, что и случилось.

— Ладно, господин Вандевельде, я хотел по-хорошему.

Отец расстегнул пиджак и вытащил из брюк за пряжку, отнеся руку далеко в сторону, ремень.

В мастерской и без того была тишина, теперь она стала гробовой.

— Постой, постой! — опомнившись, останавливал отца Дядя Ваня. Подскочил к нему, стоял, загораживая от класса спиной, и тихо шептал: — Что, здесь? Вживую? Ты Катькин штраф, один, с трудом потянешь.

— Господин Вандевельде, выпроводите всех отсюда, — спокойно старался просить отец. Ремень в руках и тяжёлый исподлобья взгляд на меня сами за себя говорили — мне оставаться на месте.

— Хорошо, господин Курт, только не спешите, — обречённо согласился директор и повернулся к классу с приказом: — Все отправляйтесь в актовый зал! — Расстегнул пиджак, ослабил, распустив узел галстука, ворот рубашки и сдвинул на затылок шляпу. Его бледное с капельками проступившего пота лицо в нимбе широких белых полей выражало покорность, если не судьбе, то требованию незадачливого — безмозглого, чего уж там — друга.

— Господин Вандевельде, выслушайте меня, пожалуйста, —попросил директора Батый.

— Не сейчас, Хизатуллин. Вечером я зайду к вам.

— Но, господин Вандевельде! Я хочу сказать, что этот… артист цирка, на самом деле бегемот; что…

— Ну, ну! — словно за соломинку ухватившись, поторапливал директор Салавата.

— Вот, смотрите! — вмешался Стас. — Из кусочка пластилина отщипнутого от исполосованного Марго скунса он поспешно дополнял мою поделку. — Это глазки… Ушки… А это хвост. Заднепроходное отверстие… углубим. Чем не бегемот? Пьёт воду… Ноздрей нет! Действительно, какой тут реализм? Примитивисты такой оплошности не допускали. — Плохиш ногтём мизинца проковырял ноздри. — Пасть расшивать я не буду. Теперь, все это у…бираем. — Стас проворно смазал всё, что налепил. И, проделывая указующий жест обеими руками на то, что сталось (а остался — «бегемот», углублённое заднепроходное отверстие и оставшиеся ноздри нисколько его не изменили), заявил: — Бегемот-инвалид! Упал с трапеции. Сальто-мортале на этот раз, в пятницу, должно быть, с числом тринадцатое, не рассчитал. Я в цирке у тётки в Архангельске был, так там воздушные гимнастки под куполом номер на такой высоте проделывали, без бинокля ни фига не разглядеть. Упасть с такой высотищи, да об арену! У бедняги, наверняка мозги из пасти брызнули.

Дядя Ваня приминал шляпе поля, но победный его настрой остановил отец.

— Хватит! Запрудный — этот не издевается, он смеётся над нами! Ты понял, Ваня, про какие это он мозги? Хва-атит! Я просил выпроводить всех вон! Распорядитесь, господин директор.

С последними словами отец сложил ремень вдвое, резко свёл и развёл руки. Хлопнуло — громко, так что сам испугался. За станками замерли, Батый схватился за наушник, Плохиш открыл рот, Мэрилин Монро присела, Марго захихикала.

Отец, увидев такую реакцию, смущённо опустил ремень.

Ему неловко стало, возмущался я. Неловко будет протокол подписывать со штрафом за непотребное изображение полового органа. И после, когда Дядя Ваня втолкует, что всё делал, чтобы избежать этого.

— Салават, вечером у вас дома поговорим, — обронил Батыю директор, поднял поля шляпы, и повторился к классу: — Отправляйтесь в актовый зал!

Батый и Плохиш бросились к нему и наперебой что-то тихо втолковывали, доказывали, директор слушал и кивал. Нахлобучил шляпу на лоб, примял ей поля и, раздвинув руками мальчишек на стороны от себя, быстро направился к классной доске. Нагнулся и поднял сигарету.

— Чья?!

— Моя. — Маргарита Астафьевна поставила на полку к графину стакан, поправила очки.

Директор повернулся на голос:

— Ваша?

— Да. В перерыв, просматривала фигурки, обронила из пачки.

— Вы курите не дамские? — Директор прятал сигарету в кулаке.

— «Лим», — учительница налила и выпила третий стакан воды. Спустя годы узнаю, в графине была вовсе не вода, огуречный сок. Учитель пения проставился учителю изобразительного искусства за то, что тот уступал скульптурную мастерскую, спас орган. Благо, хлебнула Мэрилин Монро «сока» разведённого водой, как-никак жажду утоляли сподвижники культуры на работе, да под началом Квартального.

— Действительно, «Лим», — рассмотрел директор сигарету. Спросил вкрадчиво, — Вы все фигурки осмотрели?

— Все на станках, кроме поделки Сумарковой. Тряпка на пластилине мокрая, я сигаретой хотела приподнять, посмотреть, да вошли дежурные. Уронила сигарету, отфутболила за кафедру.

— Доложите Вере Павловне, и протоколы мне на стол. Второй штраф за то, что вязали на уроке, а третий за просмотр футбола по телевещанию. Проводите детей в актовый зал.

— Маргарита Астафьевна, не покидайте мастерской, пожалуйста, — попросил отец учительницу.

Тонущая со словами директора в кафедре, зоологичка на просьбу отца вынырнула, как поплавок при клёве. Челюсть у неё отвисла, и я увидел зубы — все нижние. Хорошие зубы: без червоточинок и пломб.

Мы остались вчетвером. Маргарита Астафьевна, выпроводив учеников из мастерской, заняла своё место в кафедре, директор с отцом стояли у стеллажа, я же отошёл к своему станку. Ремнём мой родитель наказывал меня давно, в том, что отстегает сейчас в присутствии учительницы и директора — в школе — я сомневался: сумма штрафа за Катькину «химию», моё «художество» и за его рукоприкладство была бы разительной, для отца — разорительной. Но он потребовал:

— Спускай штаны!

— Гана, опомнись! — Дядя Ваня попросил отца голосом с интонацией выражавшим полную безнадёгу: переубедить Ганса Курта даже ему, другу, не всегда удавалось.

Спускать штаны! Да если бы знал, что творишь! Если бы знал, зачем мне нужен «парубок»! Небось, согласился бы признать в пластилиновом пенисе — бегемота, артиста цирка, одессита. Не бежал бы ему в задницу смотреть.

Я и не подумал выполнить требование. Уставился на Леонардо.

Отец подошёл и огрел ремнём мне по плечу.

— Спускай штаны, я сказал!

Таким разъярённым я его не помнил.

— Да на!!

С нутряным бешенством отодрал я левой рукой заклёпку, правой распустил молнию и спустил джинсы на пол.

И тут меня снова парализовало!

Не в состоянии двинуть ни рукой, ни ногой, я видел:

Округлились за очками глаза, и тут же отвела взгляд на графин со стаканом Маргарита Астафьевна. Уронил к долу руки с ремнём отец. Подавив вскрик, нахлобучил на глаза шляпу Дядя Ваня. За стёклами окон появлялись одна за другой и тут же пропадали головы одноклассников.

Когда джинсы уже лежали на полу, я вспомнил, что на мне нет плавок! Утром я их снял потому, что джинсы — с фланелью, носить в тёплые уже дни было жарковато. Ведь мог же надеть другие — демисезонные! Нет, эти зимние напялил. Форсил: на штанинах нитками мулине вышиты боевые вертолёты.

Поза у меня — дурацкая, а видок — закачаешься. Джинсы на ботинках, под жилеткой — косоворотка, мне не по росту коротковатая. Вкруг меня картина всё поглощающего ступора, напоминала знаменитую театральную сцену: «К нам приехал ревизор».

Отец с директором — остолбеневшие; Мэрилин Монро в «танке» — только что была и утонула; за стеклом в окнах — головы пацанов и девчонок, попеременно, то появлялись, то пропадали с виду. Все с лицами — я таких не видел.

Что мне оставалось делать? Ни рукой, ни головой не шевельнуть. Скосил глаза на стену с портретами непревзойдённых мастеров ваяния. Не все из них, творивших до Леонардо да Винчи, доходили до полной степени реализма в обнажённой натуре — пенис мужикам фиговым листком прикрывали.

Не заметил, когда, как со мной рядом оказалась Маргарита Астафьевна: вдруг отметил, что Леонардо ухмыляется сквозь пух копны её белокурых волос. Она стояла чуть справа и спереди. Что говорила, не слышал, но только по тому, каким был её глаз и как открывался и закрывался рот, понял — сердитое. Она отчитывала отца и директора! Вот это поворот!

Вдруг почувствовал, что меня что-то щекочет по животу и ногам.

Маргарита Астафьевна, придерживая юбку, закрывала подолом мой срам! Высказывая отцу и директору что-то резкое, подёргивала подолом вверх-вниз. Елозила юбкой! Казалось, я слышу треск трущегося мохера о кожу головы моего «бегемота». Живому, вживую!

В панике, я попытался сесть, но удалось только пальцы — «целик» и «мушка» — выпрямить. И почувствовал, понял, что поздно. Закрыл глаза… и увидел самого себя со стороны, от кафедры, от окон: подол юбки поднимается всё выше и выше; соскальзывет, и мои голые бёдра, вновь пожаром охваченный болезный пах и... «бегемот»... выставляются всем напоказ.

Я провалился в обморок, но успел приметить: Мэрилин Монро, оборвав свои негодования на полуслове, поворачивает голову (вижу оба теперь её глаза и все зубы), поднимает на лоб очки…

…Протокол с заключением: «…эксгибиционизм — непристойное поведение с разоблачением от одежд и демонстрацией полового органа» (наказуем штрафом в размере 20-ти минимальных заработных плат) составили и подписали, как только привели меня в чувство. Вместо классного авторитета Салавата Хизатуллина, как лица косвенно причастного к инциденту, расписался классный староста Запрудный Стас. От комиссаров-наблюдателей — Истребитель. Завуч школы, расписываясь, удвоила штраф; директор школы росчерком подкрепил своим коэффициентом; он же, как мэр Отрадного, «подбил бабки»: сумму штрафа возвёл в положенную степень 4.

Дядя Ваня под шумок моего обморока попытался замять «дело» отца, но завуч Чеснокова Вера Павловна напомнила про грех наказания детей вживую и протокол составить настояла.

Продаст вертушку, сокрушённо заключил я, видя с какими округлившимися глазами отец ставил свою закорючку на документах.

* * *