Повесть о том, как Арина в зеркало глядела.

Вот и стемнело в избе Арининой. Родители, люди богобоязненные, почивали крепко, истово перекрестившись на ночь. А Арина, девка миловидная, чернобровая, кровь с молоком, сидела одна в горнице. Сердце в ней трепыхалось, как птичка в клетке, - и страшно, и любопытно нестерпимо. Святки на дворе, время-то особенное! Граница меж миром нашим и тем, потусторонним, тонка, как паутина над могилой. Кто ж знает, что заглянет в окошко души человеческой?

Подготовила она все по старинному обычаю, слышанному от бабки покойной, да с тайной дрожью в руках. Взяла два зеркала, старинных, в рамах дубовых, почерневших от времени. Одно поставила на стол пред собой, другое - напротив, так, чтобы отражались они друг в дружке, уходя в бесконечную, зыбкую, дрожащую даль, словно колодец без дна. Между ними - две восковые свечи, не освященные, густо накапаны сургучом, дабы пламя их было желтое, неровное, живое и пугливое. Свет от них бросал зыбкие, пляшущие тени по стенам, и знакомые углы избы вдруг обретали чужие, зловещие очертания. Казалось, вон из-под печи вот-вот вылезет старый домовой, а из темного угла - глянет пара глаз, не человечьих.

Арина сняла с шеи крестик, дрожащими пальцами положила его под образа. Обряд требовал чистоты, но какой чистоты? Душевной ли? Или наоборот - отречения от защиты? Волосы распустила, черные, как вороново крыло, до самого пояса. Оделась в одну простую сорочку, белую, как саван. Тишина стояла в избе гробовая. Только полено трещало в печи да где-то за стеной, под полом, скреблась мышка - или не мышка? Может, векша? Или что похуже?

Дрожа, как осиновый лист, села Арина меж зеркал. Взяла в руки гребень костяной, старинный, тоже бабкин. И начала приговаривать шепотом, едва слышным, который, казалось, не звучал, а полз по воздуху струйкой ледяного пара:

"Суженый-ряженый, приди ко мне ряженый... Покажи лик свой не сквозь сон, не сквозь дрему, а в зеркальное стекло, прямо в темную темень..."

Повторила трижды. Пламя свечей вдруг рванулось вверх, заколебалось бешено, отбрасывая гигантские, рваные тени Арины на потолок - словно не одна она сидела в избе. Воздух стал густым, тягучим, как патока, дышать тяжело. Холодок, не от сквозняка, а изнутри, пополз по спине. В бесконечном зеркальном коридоре, уходящем в черноту, что-то зашевелилось. Не отражение ее, нет. Что-то иное. Глубоко-глубоко.

Взяв волю в кулак, Арина поднесла гребень к волосам. Голос ее сорвался, стал чужим:

"Чешу, чешу волосыньки... Кладу под изголовьице... Суженый-ряженый, приди ко мне, причеши меня..."



Она медленно провела гребнем по волосам один раз... два... и положила его на стол перед дальним зеркалом. И замерла, уставившись в зыбкую бездну между стеклами.

Тишина сгустилась. Даже печь перестала потрескивать. Мышь затихла. Казалось, весь мир затаил дыхание. Воздух звенел от напряжения. В бесконечном зеркальном тоннеле, там, где должен был быть лишь мрак и отблески свеч, начало медленно выплывать пятно. Темное, неясное. Оно приближалось. Не по коридору, а словно проступало из самой глубины стекла, как пятно крови на холсте. Становилось четче. Фигура.

Арина впилась ногтями в край стола. Сердце колотилось так, что вот-вот выскочит. Холодный пот струился по вискам.

Фигура выплыла на первый "план" зеркального коридора. И замерла. Неясная тень обрела черты. Мужчина. Высокий, статный. Одет... странно. Не по-нынешнему, но и не по-старинному. Кафтан темный, бархатный, отливал багрянцем, как запекшаяся кровь. Лица не было видно - скрыто тенью. Но чувствовалось - он смотрит. Прямо на нее. Сквозь все эти зеркала, сквозь пространство, сквозь самую душу.

И тут пламя свечей взвыло. Они не погасли, нет. Они вспыхнули неестественно ярким, почти синим огнем на миг, осветив лицо в зеркале.

Арина вскрикнула - тихо, как мышь под кошачьей лапой.

Лицо было... прекрасно. Нестественно прекрасно. Четкие, благородные черты, высокий лоб, темные, как бездонные колодцы, глаза. Но эта красота была ледяной, мертвенной. И в ней таилось что-то... чужеродное. Слишком правильное. Слишком безупречное. Как у куклы, вырезанной из слоновой кости мастером, знавшим лишь форму, но не душу. И в этих бездонных глазах горел не свет, а холодная, насмешливая пустота. Или... безумие? Губы, полные и чувственные, тронула едва заметная улыбочка. Не добрая. А та, что бывает у кота, играющего с мышью.

Он стоял. Смотрел. Не двигаясь. Арина не могла оторвать взгляда. Ужас сковал ее, как ледяные оковы. Она хотела крикнуть, вскочить, перекреститься, но тело не слушалось. Только глаза, широко раскрытые от ужаса, впивались в зеркальный образ.

И тогда Губы в зеркале дрогнули. Не открылись для речи, нет. Но голос прозвучал в самой ее голове. Тихо, отчетливо, словно кто-то прошептал прямо в ухо. Голос был бархатистый, низкий, обволакивающий. И абсолютно лишенный тепла. Каждое слово падало, как капля ледяной воды на оголенный нерв.

"Дурочка..." - прошелестело в сознании, насмешливо и ласково одновременно, как пощечина шелковой перчаткой.

Арина вздрогнула всем телом.

"Испугалась?..." - голос был полон сладострастного удовольствия от ее страха.

"Крестик сняла... Дурная..." - прозвучало с издевкой.

Потом пауза. Тяжелая, давящая. Фигура в зеркале казалась еще ближе. Она ощущала его холод, исходящий от стекла.

"Моя..." - прошипел голос, и в этом слове было что-то окончательное, как приговор.

"Скоро..." - добавил он, и улыбка на прекрасном лице стала шире, обнажив ровные, слишком белые зубы. Но в этом оскале не было ничего человеческого.

Арина зажмурилась. Не могла больше! Дикий, животный ужас рванул ее с места. Она вскрикнула, опрокинула стул, рукой, не помня себя, смахнула свечи со стола. Они погасли с шипением, упав на пол. Комната погрузилась в кромешную тьму. Лишь слабый отблеск снега за окном едва обозначал очертания.

Она металась в темноте, натыкаясь на мебель, задыхаясь от рыданий и ужаса. Руки нащупали нательный крестик под образами. Она судорожно надела его, прижимая к губам, лепеча бессвязные молитвы. Дрожь пробивала ее, как лихорадка.

Когда рассвет начал синеть в окне, Арина, изможденная, сидела на полу, прислонившись к печи. Она боялась поднять глаза к зеркалам, стоявшим в темноте, как немые свидетели кошмара. Одно зеркало было сдвинуто, второе стояло прямо. В нем, в сером свете утра, отражалась лишь бледная, искаженная страхом девичья рожа. Никакого прекрасного лика. Никакого темного кафтана.

Прошло. Казалось, ушло. Арина вздохнула, облегченно, с надрывом. Наваждение? Игра воображения в жуткую святочную ночь? Она почти поверила в это. Почти.

Но когда она, собрав остатки сил, поднялась, чтобы убрать зеркала, взгляд ее упал на гребень. Он лежал на столе, где она его оставила перед дальним зеркалом. Костяной, старый.

На нем, среди ее собственных черных волос, запутался одинокий, длинный, седой волос.

Арина замерла. Ледяная рука снова сжала ее сердце. Седой? У нее? Да быть того не могло!

И тогда она почувствовала. Не взгляд. Не голос. А *присутствие*. Тяжелое, холодное, незримое. Оно висело в воздухе избы, пропитанном запахом гари от опрокинутых свечей. Оно притаилось в углах, ставших вдруг глубже. Оно следило. Оно ждало.

Оно сказало: "Скоро..."

И Арина поняла. Это не конец. Это только начало. Суженый-ряженый пришел. Не светлый образ. Не жених. А тот, кто рядится во что угодно, лишь бы войти в душу человеческую. И он теперь знал ее имя. Знает, где она. И уйти просто так не намерен. Ибо договор, пусть и невольный, в страшную святочную ночь, у бездонного зеркального колодца, был заключен. И плата за него... еще не внесена сполна.

А в избе, несмотря на утро, все еще стоял тот особенный, святочный холодок - не от мороза за окном, а из глубины зеркал, из той самой, невидимой, но ощутимой щели меж мирами. И казалось, где-то совсем рядом, за спиной, тихо-тихо посмеивался кто-то незримый, дыша ледяным ветерком в затылок.